Олег Николаевич Верещагин 
Я иду искать. История вторая

Я иду искать (СамИздат) – 2

Текст взят с СамИздата, версия от 22.11.2009 http://zhurnal.lib.ru/w/wereshagin_o_n/
«Олег Верещагин. Красный вереск»: Ленинградское издательство; СПб.; 2009
ISBN 978-5-9942-0238-8
Аннотация

Если не во что верить — изменит самый верный. Если не на что надеяться — побежит самый стойкий. Если нечего любить — отчается самый храбрый.
Верь. Надейся. Люби. И не опускай оружия, ты можешь только стоять. До конца. До смерти. До понимания жизни... Либо умереть — как лягут карты судьбы. Как человек. Или как тварь дрожащая. Тебе выбирать.
В этом мире редко доживают до тридцати.

Олег Верещагин
Я иду искать. История вторая

— Не отчаивайся. Мальчишкам всегда почему-то казалось, что ничего такого... героического им уже не достанется.
— А потом?
— Что потом?
— Ну... им всегда доставалось?
— Доставалось. Всегда. И ещё как!. .
С. Павлов. «Лунная радуга». 

Светлой памяти: Желько Ражнятовича по прозвищу «Оркан»,  Симо Дрляка,  Эрнесто «Че» Гевары,  Петра Машерова,  Генерала де Вета,  Ивана Турчанинова,  лорда Джорджа Ноэля Гордона Байрона и сотен других, считавших, что чужого горя не бывает, а свобода и вера стоят того, чтобы за них драться.
С благодарностью и восхищением посвящает автор эту книгу. 

История II
За други своя!

Я бояться отвык голубого клинка,
И стрелы с тетивы — за четыре шага.
Я боюсь одного — умереть до прыжка,
Не услышав, как лопнет хребет у врага...
М.Семёнова. «Волкодав»

Утро выдалось солнечным и безветренным. Было холодно, и над людьми, собравшимися в крепостном дворе, взлетали облачка пара.
Тишина царила здесь. Слезы и просьбы, если и были, остались дома. Даже маленькие дети вели себя тихо и незаметно.
В главных дверях башни стоял, держа в руке зачехленный стяг племени, старый князь Крук. Плечом к плечу с ним замер Гоймир Лискович, его внук, водитель молодежи Рысей. Крук смотрел прямо перед собой, но у тех, кто встречался с ним взглядом, создавалось впечатление, что старик ничего не видит.
Прямо перед башней, в центре двора, застыли квадратом двести парней 13-16 весен — цвет и будущее племени. На каждом — плащ. У каждого — оружие и крошно. Многие в кольчугах и шлемах.
Олег Марычев стоял вместе со всеми...
...ВОТ И ПРИШЕЛ ЧАС — ОПРАВДЫВАТЬ ХЛЕБ-СОЛЬ!
Уже тихо завыла с некрасивым лицом и бросилась опрометью прочь Бранка. Уже с полчаса Олег слонялся по своей комнате-горнице, хватаясь то за одно, то за другое. Уже шумел весь город. А за ним все еще не шли, и только эта мысль билась в мозгу, пульсировала:
ВОТ И ПРИШЕЛ ЧАС — ОПРАВДЫВАТЬ ХЛЕБ-СОЛЬ!
Нельзя сказать, что эта мысль Олега воодушевила и в нем запели боевые трубы. Нельзя сказать, что его охватила гордость, смешанная с желанием бежать в ближайший военкомат (с радостью побежал бы — только дорогу укажите!!!) и записываться в народное ополчение. Скорее уж Олег испытывал сосущий, дурнотный, обреченный ужас. Обреченный — потому что отлично себя знал. И знал, что СДЕЛАЕТ этот шаг. НЕ СМОЖЕТ не сделать, ПРОСТО НЕ СМОЖЕТ. Но в то же время он обладал достаточно развитым воображением, чтобы представить себе возможные последствия этого шага. Сейчас ему больше, чем когда бы то ни было, хотелось домой, где никто не потребует от четырнадцатилетнего подростка пойти и погибнуть на войне. Правда, и здесь пока никто не требует вроде бы — и мысль о том, что его могут списать, как ГОСТЯ вырастала до размеров, превосходивших страх, заставляла хвататься за оружие...
Йерикке, который вошел в горницу, Олег чуть не бросился на шею. Рыжий горец был зол, деловит и быстр.
— Собирайся, — сказал он, поглядывая в окно, — уезжаешь сейчас же. Два надежных человека тебя проводят. Бранку, если уговоришь — бери с собой.
На миг вспыхнула в Олеге сумасшедшая радость — вот все и разрешилось! Само! Можно сделать печальное лицо — и прочь, прочь, прочь от надвигающегося. Мол, так уж приходится, не моя воля... И Бранку...
«Бери с собой», он сказал?!
Значит — все. СОВСЕМ все.
— Автомат только оставь, — Йерикка посмотрел на Олега. — И к нему все. Наган не прошу, и... меч тоже.
Вот сейчас он кивнет. Надо кивнуть, надо...
...А совесть — это просто голоса мертвых...
...А Бранку он просто любит...
...А книжка со стихами деда — на столе...
...А кто-то говорит его голосом:
— Нет, Эрик, не уеду я никуда.
— Уедешь, — ровно ответил Йерикка. И Олег, вернувшись сам в себя, весело и зло предложил:
— Связать попробуешь? Давай. Меня свяжут, тебе — лечиться. Долго. Лучше уж вместе пойдем.
Йерикка отшатнулся, глаза ожили удивлением — и Олега хлестнула обида.
УДИВИЛСЯ? ОН МОГ ДУМАТЬ, ЧТО ОЛЕГ ПОСТУПИТ ИНАЧЕ?!
— Уезжай, Олег, — почти прошептал Йерикка. — Хватит играть. Это не книжка. Это не басня. Это — не твоя планета.
Горло перехватило. Но голос — спокойный.
— Еще скажи, что и племя не мое.
Йерикка молчал. Нечего ему было сказать.
— Так, — добил его Олег. — Значит, все-таки мое? Ой, спасибо. И кто я тогда получаюсь, если сам уйду? Нет, ты не молчи, ты скажи, скажи!
— Исторг, — неохотно отвечает Йерикка.
— Или изверг, как у нас говорили, — усмехнулся Олег. — Хорошую ты мне кликуху хочешь навесить.
— Тебе нельзя, — умоляюще сказал Йерикка. — Да пойми же ты — тебе вдвойне нельзя! Мары только и ждут случая, чтоб тебя забрать — с наколкой, да с оружием мертвеца!..
...Ух, кайф! Класс, когда можно поорать вовсю!
— А ПОШЕЛ ТЫ СО СВОИМИ ИГРУШКАМИ !!! — рявкнул Олег так, что Йерикка открыл рот. И, переведя дух, продолжал: — Не пойду никуда. Только с вами, а с вами — хоть на Кощея, — а потом добавил впервые в жизни, без патетики, как должное: — Я русский, Эрик. Русский, а мы своих не бросаем.
Сказал — и слегка удивился этим странным киношным словам, дико прозвучавшим в его исполнении на исходе делового, деловитого XX века.
Или, может, не на исходе века, а в самый разгар Беды? И в этом было все дело?
Олег не знал. Он просто сказал, что сказал. И — совсем успокоился. Йерикка успокоился тоже. Лишь покачал головой и, вздохнув, улыбнулся:
— Что же, по крайней мере, мы все увидим кое-что необычное.
Он не объяснил, что. Но Йерикка с его юмором, на который наложило отпечаток долгое проживание на юге (тут, в горах, не знали такого выражения, а вот на Земле такой юмор назвали бы «черным») вполне мог иметь в виду под «необычным» просто Белую Девку.
Или, по-простому — Смерть.
...Тихо-тихо было вокруг, а старый князь все стоял неподвижно, пока Гоймир, немного повернув к нему голову, не сказал что-то. И тогда сильный, но хриплый голос старого вождя зазвучал над площадью:
— Вот скоро тридцать весен, как стал я над племенем. Вот и те по вас среди, кто вживе помнят, как княжевали меня. Видит вся Верья мое слово — по чести старался я быть праведным князем. Ответьте, люди Рыси — сошло ли то у меня?
Громкое «хвала!» прокатилось по толпе — и снова установилась тишина. Крук чуть склонил голову — он услышал то, на что надеялся.
— Не было от меня обиды никому ни словом, ни делом. Я — князь племени Рыси Крук! — глаза старика сверкнули. — Я — БЫЛ князем племени. Но слово наших законов есть: князь тот, за чьим шлемом на бой идут. И не быть князем тому, кто шлем снимет, родичей на битву услав. То ли наш закон? — на этот раз ответом ему было молчание, и князь подтвердил сам: — То и есть. Так вот оно: всей Верье в сведомцах быть, что отдаю я стяг племенной внуку моему, сыну сына старшего — Гоймиру. А внука своего, кровь свою — вот отдаю племени — и тому тоже да быть Верье в сведомцах!
Повернувшись, старик на вытянутых руках протянул выглаженное до стеклянного блеска, стиснутое бронзовыми и золотыми кольцами древко внуку. Гоймир сорвал плотный льняной чехол и — широко взмахнул стягом, с громом разворачивая сине-алое полотнище, на котором скалилась золотая голова рыси.
Это значило одно — племя выступает в поход. Развернутый боевой стяг в руках князя. Нового князя.
— То наш князь — по крови и закону Рода! — и старый Крук встал на колено перед внуком. Постоял несколько мгновений и, неожиданно легко поднявшись, вновь повернулся к людям: — Все уж прознали, на какое дело собрались мы тут. Наши боги не востребуют смерти за себя, не в радость им кровь младших братьев. Но каждый человек про себя может решить жизнь отдать за богов. За дома. За родичей. За всю Верью, за всех, бывших прежде — и всех, кто вослед грядет! Коли сошлись вы — так стало, решили умереть за племя. Умереть — неладное слово на бой для воина. Но и лжа до боя ни к чему. Будет вас малая сила против великой. Кому Среча объятья откроет, кому Несреча — не ведаю. Ведаю лишь — то сами вы избрали. Пусть так. Одно — помыслите напоследок. И коль кто сойдет на сторону — так пусть и станет. Не будет ему поношения — не под всякие плечи грузно, что вас дожидается. А что будет без срама думы переменившему — в том клянусь. Вот слово.
— Вот слово, — эхом повторил Гоймир.
Олег почувствовал, как ноги его напряглись... и остался стоять. Потому что поступить по-другому значило нагадить в доме, где тебя приняли, как своего, да еще и уйти, гордо задрав нос.
Слева от Олега раздался жуткий СЕРЫЙ шорох и, скосив глаза, мальчишка увидел, как Йерикка тянет из ножен меч, по лезвию которого текут, текут густые, тяжелые блики...
...Двести мечей, со свистом черкнув холодный воздух, мерцающей щетиной встали над головами ребят, замерших в строю молча, с суровыми лицами.
— Так, — кивнул Крук. Похоже, не ждал он ничего другого... — Да, малая вас сила. Но за вас — эти горы. За вас — это небо. За вас — вереск и сосны, камни и воды. И то сила великая! Ввек не собрать такую врагам! А за вами — братья и сестры, матери и деды. И на вас смотрят боги и навьи. Малая вас сила — да сразитесь вы за многое. А у врагов за душой стали одно дары Чернобожьи: ненависть со злобой. Горько мне за вас — и гордо вами, дети мои. Миг настал кромешный — в долг у родной земли взятое с лихвой вернуть. Ране, чем должно, настал, и беда то. Но мыслю я — вернете вы долине хуже, чем отцы и старшие братья ваши вернули зимним сроком... Не думайте о врагах поперед вас. Думайте о том, что позади. А уж мы... ждать встанем... — голос старого Крука задрожал, он наклонил голову и отшагнул в сторону.
Вперед шагнул Гоймир, твердо сжимавший в руках древко. Глаза водителя, ставшего князем, были обметаны темным и сухо поблескивали. И Олег не мог не признать, что выглядел Гоймир сейчас и впрямь как князь. Уперев древко в носок ноги, он заговорил в свой черед:
— Драться в горы пойдем. Станется — умирать. Вот и забудет пусть всякий, КОГО кидает здесь. Пусть всякий помнит, ЧТО кидает. Окоем гляньте! — резким жестом свободной руки очертил он полукруг: — Вот место, до которого лишь с победой придем! Или не быть нам. здесь! Матери наши! Вернись кто из нас до победы — ...прокляните того! Братья младшие? Сыщись кто из нас трусом — не найдите для него слова «брат»! Сестры наши! Кто из нас бросит бой — одно пусть презренье будет от вас тому! Душу труса — Кощею без возврата! — он помолчал и уже негромко, но как-то очень слышно продолжал: — Братья мои. Часом вот каждый из вас глянет окоем еще. И самое дорогое ему лицо приметит — все ведь сошлись. Глянет в то лицо. Может, последний раз. И забудет, чтоб память бою не мешала. И НЕ СМЕЕТ ЗАБЫВАТЬ! — крикнул Гоймир. — То — чтоб не забыть, за что сразишься! Что Моранины объятья — миг. Любовь, память и честь вечны в Верье нашей. Гляньте окоем на тех, кто дорог...
Обернулись все. Сейчас каждый искал в толпе ОДНО лицо. И видел только его. Встречались взгляды — и люди замирали...

Прощай. 
Ты вернешься? 
Да. (Нет — прости!)
Прощай. Я люблю. 
Я люблю! 
Тебя не могут убить, я не верю! 
Да. (Могут — прости!)
Я буду помнить! Я буду ждать! Возвращайся! 
(Прощай навсегда — прости...)

...Представьте себе на секунду, каково это — знать, что можешь не идти — и идти все равно. Любить — и отказаться от любви. Неистово, до слез, хотеть жить — и добровольно жертвовать жизнью. В тринадцать. В пятнадцать. Когда ты еще даже не начинал жить. Понимаете — даже не начинал! Когда тебе и вспомнить-то свою жизнь НЕЧЕМ!
А тебе говорят — отдай ее. Ради слов — отдай. Просто — ради слов.
Можете себе это представить? А понять?
Те, кто сейчас готовился высаживаться на побережье Ан-Марья на закат от гор — едва ли могли. Поэтому в конечном счете они были обречены на бесславную гибель. Но их было много, очень много — и это значило, что ребята, стоящие на площади, погибнут тоже.
3а слова, без которых они не мыслили своей жизни.
ЛЮБОВЬ. ПАМЯТЬ. ЧЕСТЬ.

Интерлюдия: «Дон Кихот»

В тумане теплится восход... 
Копьем, мечом и кулаками 
С баранами и ветряками 
Сражаться едет Дон-Кихот. 

Он едет тихо мимо стен 
И кровель, слабо освещенных... 
Как много есть неотомщенных, 
А отомщенных... нет СОВСЕМ! 

И в миг, когда сверкнет над ним 
Латунный таз огнем холодным, 
Смешное будет благородным, 
А благородное — смешным. 

В тумане теплится восход.... 
Сражаться — глупо и опасно... 
Смириться может Санчо Панса. 
А Дон-Кихот? А Дон-Кихот... 

...В шаге от Бранки Олег почти столкнулся с Гостимиром, но тот лишь весело улыбнулся, махнул рукой и поспешил куда-то в сторону. А Бранка с улыбкой протянула руку навстречу мальчишке, который тоже улыбнулся и принял ее ладонь обеими своими руками.
— Ты пришла проводить меня.
— Да... — кивнула Бранка.
— Правда?! — окончательно просиял Олег. Девушка покачала головой:
— Одно не веришь еще — твоя я? — и она крепко поцеловала Олега в губы.
— Я видел тебя...но не поверил, что ты — ко мне, — Олег вздохнул: — Вот, видишь...Я ухожу, но не туда, куда мы думали. И все равно — может быть совсем.
— Может статься, — спокойно ответила Бранка: — Так я стану ждать тебя, Вольг.
— А если я...— Олег помедлил и все-таки не сказал этого слова: — Если я не вернусь?
— Может статься, — повторила Бранка: — Будет так — убью я себя. Тем часом, как уверюсь, что потухла твоя звездочка.
— Не говори так, — Олег коснулся ладонью губ девушки. — Я вернусь с победой.
— Й-ой! — вдруг оживилась притихшая было Бранка. — Без памяти стою! То тебе! — и она развернула на пальцах сине-алую головную повязку с вышитой золотом мордой рыси: — Волосы твои коротки, да все одно бери.
— Конечно, — Олег сложил повязку и опустил ее в карман ковбойки — левый.
— Я ее здесь носить буду... ну а успею обрасти, она на свое законное место перекочует!
Бранка протянула руки, взялась пальцами за локти Олега. Тихо прошептала:
— О чем речь ведем... об этом ли надо...
— Я не знаю, о чем, — беспомощно ответил Олег.
— Так помолчим.
— Помолчим.
Они застыли, глядя друг другу в глаза так, словно на всю жизнь хотели запомнить друг друга. И таких пар много было вокруг...
...Шум и голоса, донесшиеся от ворот крепости, заставили обернуться всех разом. Горцы с изумлением уставились на людей, входящих на площадь.
Тут было человек триста, шедших в подобии строя — мужчин и юношей в возрасте от 15-16 до 50-55 лет. Разно, но удобно одетые, они шли с топорами, заткнутыми за пояса, рогатинами на плечах, охотничьими ножами, самострелами, виднелись несколько ружей... Над головой строя колыхался черный флаг с золотым прямым крестом.
Эта полутолпа-полустрой, до отказа забив свободное пространство у башни, замерла. Стоявший рядом со знаменосцем Степаньшин — на плече у него было ружье, у пояса — топор и нож — выступил вперед, обвел горцев взглядом, всем земно поклонился и начал:
— Вот оно что... Знаем мы все дела. Трое суток еще назад приходили к нам по вескам послы с юга. Собрали мужиков и начали говорить... Порешили мы их, — жестко оборвал сам. себя лесовик: — Стали судить промежь собой — не по-божески получается, — остальные дружно загудели, подтверждая его слова. — Уж сколько лет бок о бок живем, и зла мы от вас не видели. Вот мы тут собрались... Ну и пришли, значит. Потому и в Писании сказано: «Больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя!» Принимайте и нас в свое войско! — и он снова поклонился, а за ним — весь отряд.
Горцы замерли в изумлении. Отважные, гордые — и высокомерные от этой гордой отваги, они всегда смотрели на лесовиков свысока, не считая их способными на сознательную активность. Но вот стояли люди с оружием в руках, которые шли всю ночь и весь день до нее — на смерть «за други своя».. и многим из горцев стало СТЫДНО...
Потом поднялся радостный и дружный крик. Горцы смешались с лесовиками. Гоймир резким, коротким жестом указал Степаньшину место рядом с собой. Тот надел шапку, принял знамя и легко взбежал на приступки башни...

* * *

Светлым северным вечером вокруг Рысьего Логова горели костры. Завтра с рассветом надо было выступать, но никто не спал и нигде не было слышно причитаний. Воина не провожают слезами. Зато много слышалось песен — самых разных: под гусли, волынки, резкие рожки-кувиклы. И много было танцев.
Олег с Бранкой не расставались. Переходили от костра к костру, нигде не задерживаясь надолго. И только в одном месте остановились — где вокруг большого пламени кольцом стояли, положив ладони друг другу на плечи, три десятка парней. Они смотрели в огонь молча, но Бранка шепнула:
— Часом будут коло плясать...
Олег кивнул. Он уже видел этот танец, но каждый раз зрелище будило в нем напряженное волнение.
— По рану дружина уходила в бой... — негромко пропел непонятно кто. Ему откликнулись хором:

— По рану дружина уходила, в бой... 

Круг двинулся — неспешно, нога за ногу. Сцепленные руки разом взметнулись, ноги ударили в землю:

— Й-ой, друже — слышишь, слышишь? 
Уходила в бой.... 
Й-ой, друже, слышишь, друже —  
Уходила в бой! 

Круг убыстрял движение. Снова, раз за разом, вскидывались руки — словно раскрывался невиданный цветок — и гулкое «умп!» издавала земля под перетянутыми ремнями походными чунями...

— Мечи воздеваете — за славой идем! 
Мечи воздевайте — за славой идем! 
Й-ой, друже — слышишь, слышишь? 
За славой идем! 
Й-ой, друже, слышишь, друже —  
За славой идем! 

Быстрее, быстрее несся круг, металось пламя, кидаясь в стороны за летящими над землей людьми, словно добрый Огонь хотел коснуться каждого, защитить прикосновением от бед и зол...

— Может, стать успеху, может — сгинем все! 
Может, стать успеху, может — сгинем все! 
Й-ой, друже — слышишь, слышишь? 
Может, сгинем все! 
Й-ой, друже, слышишь, друже —  
Может, сгинем все! 

— Уйдем, — попросила Бранка, — нет желанья и думать про то...
— А? Погоди...— Олег с трудом оторвался от гипнотизирующего зрелища, расслабил напрягшиеся мышцы. Но всё же пару раз оглянулся на скачущее за подвижным частоколом ног пламя...
В другом месте под быстрый перебор гусельных струн Олег услышал знакомое:

— Чтоб ворон 
Да не по нас каркал —  
По чарке, по чарке! 

— и подумал, как был бы удивлен Розенбаум, узнав, где поют его песни и на чем аккомпанируют. А дальше заливался девчоночий голос — довольно-таки беззастенчиво:

— Ой, калина-малина, 
Одно слово — новина! 
Не лежалось так нигде —  
Одно с ним по лебеде! 

Ой, калина-малина, 
Доглядите — то дела! 
Завистуйте — так лежим 
С воеводой молодым... 

— Пойдем до тебя, — негромко сказала Бранка. — Одна ночь, да наша...
— Пошли, — легко согласился Олег.
Наверное, не они одни в эту белую, ночь стремились остаться хоть ненадолго и оставались вдвоем. И в этот раз — второй в их жизни — все получилось еще лучше, а главное — без ощущения вины перед кем бы то ни было. Потому что третьего раза могло и не быть. На топчане в комнате Олега на постоялом дворе лежали не два подростка, нет. Подростки не ходят на смерть. И не клянутся убить себя, если любимый не вернется — так, что в истинности клятвы не остается сомнений..
Уже под утро они уснули, обнявшись — коротким, глубоким сном. И Олег проснулся первым — ему почудилось, что Бранка плачет. Но ее лицо — в ладони от лица Олега было спящим и спокойным во сне, на скулах лежало полукружье теней от длинных густых ресниц. А всхлипывали где-то сзади, и Олег осторожно повернул голову.
Небольшое существо — комок меха с крупного кота размером — сидело на небрежно брошенной, а теперь аккуратно сложенной одежды Олега. Существо перебирало вещи лохматыми то ли лапками, то ли ручками, перекладывало их удобнее, аккуратнее аккуратного — и совсем по-человечески всхлипывало.
Домовой плакал...
...Рыжего конька Гоймир привел на обрыв над водопадом в тот момент, когда солнце, неподвижно повисев над краем мира. вновь поползло в небо. Юный князь поставил смирное животное на каменной площадке недалеко от Грохочущего водопада и, протянув к разгорающемуся диску топор-чекан со скругленным книзу полотном, заговорил:
— Хвала тебе, Дажьбог, отец огня небесного, Солнце пресветлое! Вот он я — стою под взглядом у тебя, родич старший. Гоймир, князь племени Рыси с недавна. Пришел со спросом. Правдой ответь. Недобро увидишь — одно ответь правдой, без лжи. Что ответишь — при мне и будет, не поманю братьев своих поперед победы надеждой, не уроню духа им поперед гибели отчаяньем. Мне ответь, Дажьбог! Князю! Вот — то тебе — ответь!!!
И с этими словами Гоймир, повернувшись на пятках, обрушил чудовищный, молниеносный удар чекана на широкий лоб рыжего коня.
Коротко хрустнула кость. Брызнула в стороны кровь из-под умело вырванного лезвия, залила лицо князю. Но, не обращая на это внимания и не поднимая руки, чтобы вытереться, молча смотрел Гоймир, на какую сторону упал конь.
Больше этого не видел никто. Только князь — и Дажьбог, давший свой ответ.

* * *

Оказалось, что и без того невеликому ополчению предстоит разбиться на еще более мелкие группы, которые дойдут вместе только до предполагаемой зоны боевых действий. Олег только теперь сообразил, что не будет массового ополчения и больших битв с врагом, какие он представлял себе. Такая тактика со стороны гораздо менее многочисленных дружин и ополчения всех выступающих племен — а они едва ли превышали по численности 25 тысяч воинов — и куда хуже вооруженных горцев была бы губительной. Данваны и их рабы не раз разбивали и более многочисленные армия лесовиков, горожан, горцев, анласов и добровольцев с Земли. Ставка делалась на партизанские боевые действия — как тут говорили, «украдную войну» — по всей территории на западе Горной Страны, примерно в шестистах километрах по земным меркам от Вересковой долины. Опыт предыдущих войн подсказывал князю Гоймиру — такому же мальчишке, как и его бойцы — что оптимальными будут отряды по два десятка человек, бьющиеся самостоятельно и объединяющиеся на время для проведения особо крупных операций. Конечно такими словами Гоймир не мыслил, потому что не знал их, но общая концепция имела такую суть. Люди Степаньшина должны были развернуть войну в их родных лесах на границе Горной Страны и задержать те отряды врага, которые попытаются нанести удар горцам «в подбрюшье» — а что такая попытка будет, никто не сомневался. Пожилые воины, кроме того, брали под охрану Сохатый перевал.
Горцев никого специально не делил на эти группы — четы. Они потерялись по два десятки человек в результате хаотичного движения, основанного на личных симпатиях и антипатиях, близких и дальних родственных связях и дружеских протекциях. Такая система комплектования делала их внутренне несокрушимыми: не было случая, чтобы горец бросил товарища, предал или струсил. Командиров чет — воевод — тоже выбирали сами. Именно поэтому Олег с утра пораньше отыскал Йерикку.
— Слушай, мне бы хотелось пойти в одной ком... ну, чете с тобой — это возможно? — с ходу взял быка за рога Олег.
— Да, конечно...— Йерикка замялся, с некоторой неуверенностью глядя на друга. — Но понимаешь, я иду в чете Гоймира...
— Блин! — изумился Олег. — Ты что, не воевода?!
— Да я и не стремился, — в свою очередь удивился рыжий горец. — Я пулеметчик, а не командир, — и он пристукнул оземь прикладом своего «дегтяря».
— Ну...— Олег махнул рукой:— А, да все равно, лишь бы Гоймир не закозлился.
— Он-то согласится, — по-прежнему не очень уверенно покачал головой Йерикка, — только вот будет ли это по уму...
— Без паники,— посоветовал Олег, — у нас по уму ни фига не делается, а то не стоило бы и затевать эту мясорубку. Надо было просто бежать на восток этаким Большим Спринтом со стайерской скоростью. Это было бы по уму.
— Пожалуй, — признал Йерикка его правоту и хлопнул Олега по плечу, мерзко осклабившись: — Ты будешь почетным членом нашей компании. По нечетным можешь приводить девок.
— Слушай, из чисто академического интереса, — осторожно начал Олег, — как считаешь, кто-нибудь из нас типа живым вернется?
— Это зависит от времени, — спокойно разъяснил Йерикка. — Чем дольше мы там пробудем, тем меньше нас будет оставаться и тем больше у оставшихся окажется шансов выжить в связи с приобретаемым опытом. Хорошо сказал, а? Так что главное — выжить в первую пару недель. Зато Кощей подохнет от тоски — погибшие в бою к нему не попадают. А в вир-рае, говорят, во-от такая земляника.
— Кто говорит? — поинтересовался Олег. Йерикка ответил туманно, но без запинки:
— Люди.
— А-а...Я уж думал, у тебя связь по пейджеру. Знаешь, что такое пейджер?
Йерикка если и знал, то под другим названием, а Олег объяснять не стал, они просто вместе посмеялись, и Олег задумчиво сказал:
— Вот и идем воевать... А знаешь, дома мальчишек моего возраста вывозят из зоны боевых действий.
— Нас бы тоже никто не пустил, сражаться, будь живы наши мужчины, — Йерикка повел плечами и процитировал — Олег — узнал Киплинга:

— И если уж рано иль поздно ляжем и я и ты —  
Так почему б не сегодня, без, споров и суеты? 

...Но я в целом не тороплюсь под камни... — внезапным движением, ловким и быстрым, он вдруг выхватил меч. Олег подскочил, спасая ноги от подсекающего удара, взял третью защиту от удара в шею мечом в ножнах, обнажил клинок, и сталь высекла искры о сталь.
— Здорово! — крикнул, отскакивая, Йерикка. — А ты кое-чему научился!.. А если так... так... и так?!
Меч выпрыгнул из руки Олега, как живой. Мальчишка досадливо сплюнул:
— Никогда не научусь!
— Не думаю, что ты хочешь умереть, — заметил Йерикка, убирая меч, — а значит, научишься... Пошли?
...При подборе своей четы Гоймир позволил себе единственную привилегию — забрал приобретенный на ярмарке автоматический гранатомет ТКБ, который ему очень понравился: легкий и стрелять можно буквально с ходу, без долгой подготовки. Олег такие гранатометы вообще-то презирал (конечно, личного знакомства с ними он на Земле не водил, но доверял словам Игоря Степановича, который говорил, что любой профессионал предпочтет АГС крупнокалиберный пулемет. Впрочем, такой пулемет у Гоймира тоже был — НСВ на треногом лафете, но вообще-то новый князь имел право на свое мнение.)
У сборного пункта четы — дома Гоймира — толпился народ, лежало снаряжение и оружие, подобранное еще вчера, перед построением, слышались смех и выкрики, то и дело затевались схватки. Все это немного напоминало сцену отбора богатырей в дружину из былины — не хватало только чары зелена вина в полтора ведра, которую надо поднять одной рукой и осушить единым духом. Сходство усугублялось тем, что сам Гоймир стоял на всходе крыльца, положив меч на перильца и возвышаясь над остальными. Он был возбужден, зубы блестели, но это выглядело не улыбкой, а оскалом — волк-вожак готовился вести стаю на добычу.
— Йерикка! — увидев друга через головы, Гоймир поднял руку в перчатке — краге с широким раструбом. — А ему что здесь положено? — глаза князя из возбужденных превратились в отчужденные...
— Хочу идти в твоей чете, князь-воевода, — миролюбиво и почтительно, но как с почти незнакомым заговорил Олег. Глаза Гоймира расширились, словно между век вставили спички. Казалось, наглость землянина лишила его дара речи. Но еще больше его ошеломил тон, каким было высказано пожелание: — Ты же знаешь, что я хороший стрелок...
— То нож в свежую рану, — отчетливо сказал кто-то. Гоймир метнул в ту сторону свирепый взгляд.
Может быть, эта реплика и решила судьбу просьбы. Горцу непереносима оказалась мысль, что его могут посчитать человеком, неспособным сладить со своими чувствами
— Добро, — кивнул он. — Семьнадесятый — Вольг Марыч.
...Четы уходили верхами. Коней отпустят потом, и они доберутся домой. Они уходили рядами и выстраивались в квадрат уже за воротами Рысьего Логова, чтобы проститься — теперь уже по-настоящему — с домом. Надолго. А кое-кто — навсегда.
На стены высыпали те, кто оставался. Смотрели вниз и молчали... Олег тоже сидел верхом в строю. Его пальцы зачем-то ощупывали шероховатую кожаную поверхность жилета — того самого, что был на Бранке в свое время, с прокладкой из непроницаемого и легкого данванского металла. Бранка сама одела на него этот жилет у ворот — и крепко обняла свесившегося с седла мальчишку. Сейчас Олег искал ее взглядом на стене... и так увлекся этим занятием, что вздрогнул, когда Гоймир, выехавший впереди строя, вскинул руку:
— Хвала! — выкрикнул он. И продолжал. глядя в сторону родного города: — Мы, бессмертные духом, дети Дажьбога, внуки Сварога — клянемся!
— Клянемся! — поддержал строй: — Клянемся землю любить горячо, жизней своих от вражьего оружия не таить, не страшиться силы врага — заради закона Рода, племени и родичей наших! Клянемся!
Гоймир первым повернул от стен, уже не оборачиваясь — и, подгоняя коня, громко, торжественно запел — песню, как и клятву, подхватили остальные:

— Хвала тебе, Дажьбог Сварожич, 
Солнце Пресветлое! 
И тебе хвала, Перун Сварожич, 
Гром Небесный! 

Хвала племени Сварогову: 
И вам, навьи-предки, 
И вам, люди-потомки, 
И всей Верье славянской —  
Хвала ныне и ввеки... 

Четы вытягивались походной колонной — уходили дальше и дальше по дороге через торфяники. А те, кто оставался, молча стояли на стенах, до боли в глазах вглядываясь в уходящих, стараясь не потерять фигуру СВОЕГО, единственного — сына, брата, любимого... Но все равно наступал момент, когда люди становились неотличимы один от другого... а потом исчезали совсем. И этот момент был горше, чем расставание у родных порогов. И все-таки песня звучала.

— Славы преданья веками стояли! 
Славная память славным героям, 
Павшим за Верью, за веру славянства —  
Славная память и ввеки, как часом! 
Труд их и подвиг, вера, преданья. 

И нашему братству — одно окреп и защита! 
Станем же смело, как встарь вставали 
Предки, нам жизнь охранившие! 
Станем же смело, не устрашившись 
Зависти, злобы, ков вражьих! 

Бури проходят — одно сияет 
Щит Дажьбожий, солнце славянства! 
Братья, знамя наше 
Пусть разовьется над нами —  
Жив дух славянский! 

Мальчишки не оглядывались. Оглядываться нельзя, нельзя показывать свое лицо марам, что летят за уходящим отрядам. Да и жестоко молодое сердце. Воспитанные среди воинов, с мыслями о боях и подвигах, они стремились в долгожданное дело, достойное мужчин — и это было главным. Мало нашлось бы среди них тех, кто мучил себя мыслями о смерти и поражении — почти всем светила над видящимися курганами изрубленных врагов Победа, заслуженная и великая. И не с них ли начнется дело освобождения всего Мира от поганой власти данванов? Почему не с них?! Это другим не повезло! Нам — повезет!
Они были бессмертны, эти идущие в бой. И знали: если сильно хотеть, если очень желать — сбудется то, о чем мечтаешь.
Не оглядывался и Олег. Хотя его и тянуло. А вот Бранка смотрела ему вслед то тех пор, пока идущий конный строй не слился в однородную туманную массу. Тогда она закрыла глаза и зашептала еле слышно; так, что стоявший рядом мальчишка, с восторгом смотревший вслед уходившим, расслышал лишь отдельные слова:

— ...по утру на заре стоит конь на дворе.  
Докуда скакать? Сречу где сыскать? 
Часом для кого мне коня седлать?  

А кому любовь — что глоток воды:  
Горло промочите, промочить — забыть.  
А кому любовь — что пожар лесной:  
Не пройти, не уйти, не унять... 

* * *

Горная война обусловлена рядом правил не менее жестких, чем спортивное фехтование. Верх берет тот, кто, оседлав перевалы, заняв тропы, сумеет навязать противнику активную партизанскую войну, заставив его бесконечно воевать со своей тенью. Тот, у кого лучше качество солдат. Превосходство в технике особых преимуществ в горах не даст; перепады местности не позволяют полноценно использовать авиацию, масса естественных укрытий — тяжелое возимое вооружение. Как когда-то в штыковом бое, войну в горах выигрывает тот, чьи бойцы лучше подготовлены индивидуально, смекалистей и имеют больше решимости и лучшую мотивацию. Эти правила, наверное, являются общими для всех мест Вселенной, где есть горы и война.
Горцы спешили часами, их выносливые лошадки шли ровной рысцой, пронося своих хозяев горными тропами, лесистыми долинами, дорогами, проложенными чужими племенами, мимо водопадов, узкими карнизами над пропастями, через торфяники, похожие на торфяники Вересковой... Люди встречались редко — отсюда уже все ушли воевать на закат. Но возле стен чужих городов отряд щедро снабжали продуктами, позволяя сберечь припасы, подготовленные для долгого хранения. И так же смотрели вслед, как смотрели вслед родичи со стен Рысьего Логова — такие же женщины, старики, дети, девушки, говорившие на том же языке, только в головных повязках других цветов, с вышивками другого вида...
Настал час, когда Гоймир остановил своих и, соскочив наземь, вынул изо рта лошадки мундштук. Молча. Это был знак того, что — приехали. Все. Остальные тоже начали спешиваться... вот тут-то откуда-то слева появился второй отряд.
— Орлы! — выкрикнул кто-то.
Да! И головные повязки — алые с черным силуэтом птицы — говорили о том, что нежданно-негаданно с Рысями повстречались их кровники. А Олег без удивления узнал во главе колонны в вооруженном старым «калашниковым» парне своего соперника-поединщика, внука князя Орлов. Значит, старый князь остался дома? Но не успел Олег это подумать, как увидел и могучую фигуру. Старый Яр Туроверыч, кажется, тоже передал главенство над лишившимся мужчин, как и Рыси, племенем, своему внуку. Но и сам дома не усидел...
В напряженном молчании оба отряда делали свои дела, поглядывая друг на друга. Искоса, настороженно. И Рыси замерли, повернувшись все в одну сторону, когда молодой князь Орлов, шлепнув своего конька ладонью по крупу, направился прямиком к Олегу. Тот положил руку на рукоять меча и ждал — спокойно, неподвижно, только сузил глаза.
— Меня зови Вийдан, — неожиданно сказал Орел, подходя вплотную и показывая обе руки ладонями вверх. Потом добавил: — Станем вместе. Не стать добра, коль промеж собой котора. Я сказал... — потом повернулся к Гоймиру: — И тебе, князь, так говорю. Не по-первой — одно потому, что с ним обиду имел, — он склонил голову в сторону Олега.
— Станем вместе, — кивнул Гоймир. — Добрые слова, благо тебе за, них, Орел.
...Чета Гоймира остановилась на привал в скалах, неподалеку от чистого ручейка, выбившего себе ложе в граните. Олег оглядывался с тоскливым недоумением. Близость океана Ан-Марья делала эти места сырыми. Серый мир окружал их, непохожий ни на долины юго-восточнее, теплые и солнечные, ни на Вересковую — прохладную, но тоже пропитанную солнечным светом и ветром. Небо — низкое и мокрое, как разбухшая от влаги губка. Однообразные россыпи камней. Вереск. Какие-то колючие кусты, таких вроде бы нет на Земле. Редкие деревца. Вдали унылой пеленой сеялся из туч, проткнутых горными вершинами, дождь.
— И тут нам воевать придется, — невольно вздохнул он, принимая от кого-то свою кружку с горячим травяным взваром.
— Выше поднимай — жить, — откликнулся Ревок, тот мальчишка, что купил плейер на ярмарке. Он и сейчас сидел с плейером, прицепленным к громоздкой деревянной кобуре древнего «маузера».
— И помирать тож, — сверкнул улыбкой Тверд, — коли оченно возжелается.
Морок и Богдан, самые младшие в чете, затеяли возню среди камней, как два шаловливых щенка. Гоймир, расстеливший на этих камнях самодельную карту — старую, как мир,— не глядя, вытянул их ножнами.
— Йерикка, — позвал он. Рыжий горец, жевавший кусок леваша с ягодами, поднялся и подошел. — Вот, видишь ли гриву? Тут версты две, сядем на нее?
— Может, начнем с того, что осмотримся? — без особого энтузиазма предложил Йерикка.
— За гребнем — Длинная долина, — палец Гоймира чертил по карте. — Они ей-пра там уже. Ведомцев вышлют, вот мы их и вытропим — и с почином.
— Дар убеждения отличает истинного вождя от прочих смертных, — с еле заметной иронией заявил Йерикка.
— То «да» или «нет»? — уточнил Гоймир.
— «Да», — поднял руки Йерикка.
Вдвоем, они вернулись к отдыхающей после первого пешего перехода чете. На Гоймира уставились восемнадцать пар глаз.
— Довольно пучиться, — отмахнулся он. — Передых был? Был. Так что вас, на те камни рыбьим клеем присадили? Поднимаемся!
Кто-то засмеялся.
Кто-то издал губами неприличный звук.
Кто-то лязгнул затвором.
Потом все дружно начали подниматься, затягивая ремни чуней и забрасывая за спины крошны.
...Тропа вела вдоль ручья, за которым росли березки. Ветер уныло и однообразно подвывал среди камней, как злое маленькое животное. Пустынно и спокойно было вокруг. Чета лезла по тропе на перевал через горы — как раз туда, где шел дождь...
Олег чувствовал, что ему тяжело. Воздух был сырым и одновременно редким, все время хотелось прокашляться непонятно почему. «Неужели так высоко поднялись, что кислорода не хватает?! — удивленно и с тревогой думал он. — Как же я воевать буду, если тут везде так?!"
Однако, жалеть себя дальше у него не получилось. Впереди застрекотала сорока, условный сигнал передового дозора — и, раньше чем Гоймир взмахнул рукой, тропа опустела. Раскинутые плащи надежно скрывали залегших горцев. Олег еще успел удивиться, что встреча с врагами произошла так быстро и вполне обыкновенно — но оказалось, что чутье не подвело Гоймира.
По склону зацокали, покатились камешки. Олег повел глазами — и едва не сказал вслух, но подумал — точно: «Вдруг откуда ни возьмись появился, в рот...» — и дальше неприличная рифма.
Двое в серо-зеленом, придерживая на груди длинные автоматические винтовки с дырчатыми кожухами на стволах, спускались по камням, как здесь говорят, в тридцати саженях от засады. Для Олега, чей мозг никак не мог смириться с неметрической, системой, это было метров семьдесят. Он различал выражение лиц — сосредоточенное, внимательное, напряженное. Не было сомнения, что разведка горных стрелков высматривает врага. Выше, на самом гребне перевала, среди камней что-то поблескивало — оттуда прикрывали своих. При подняв губу, Олег издал мышиный писк и указал обернувшемуся Йерикке глазами на этот блеск. Тот успокаивающе моргнул.
Один из разведчиков, повернувшись лицом прямо к засаде, указал вниз — второй, легко прыгая с камня на камень, двинулся туда. Видно было, как он шагов тридцать прошел вдоль ручейка и поднял руку. Первый повторил его жест.
И тут же вниз к ручью, отскакивая от склонов брошенными камешками, покатилось звонкое эхо уже не осторожничающих шагов. Очевидно, стрелки только и ждали сигнала о том, что опасный склон чист. Их было не меньше четырех десятков, и они несли на себе детали то ли минометов, то ли ракетных установок, то ли еще какого-то серьезного оружия, двигаясь если и не очень быстро, то уверенно, точным размашистым шагом.
Единственное, что Олег ощутил при виде их — резкое, какое-то недоуменное нежелание их убивать. С какой стати, за что?! Лица этих людей — не нападавших на него, Олега, как раньше, когда приходилось защищаться, находящихся слишком близко, чтобы воспринимать их, как мишени, ничуть не напоминали лица хангаров. Обычные. Славянские, человеческие... Да это и были славяне, такие же, как слева и оправа... Где данваны, где выжлоки-хангары?! Почему под стволом у него — русского мальчишки, славянина! — тоже славяне, что за несчастная судьба такая?!
Очевидно, больше никого такие сомнения не терзали. Непонятно чей страшный вопль пронесся над склоном:
— РЫСЬ! ЛУПИ!!!
И загрохотал «дегтярь», а потом стрелять начали до всей линии засады, изо всего, что было.
Часть горных стрелков бросилась назад, на гребень, часть к березкам, за ручей. Но большинство упали — и лишь немногие для того, чтобы отстреливаться.
Секунду-другую Олег пытался честно начать стрелять с автоматом, поставленным на предохранитель. Потом — опустил его вниз, ссадив об острую кромку флажка палец, выпустил несколько пуль гоняться за облаками — и начал бить прицельно, короткими очередями по два-три патрона. На склоне от внезапного шквального огня деться было некуда. Вверх, на гребень, добежали не больше полудесятка — их безликие фигуры черными силуэтами обрисовались на фоне неба в шаге от спасения — и это был приговор. Олег застрелил двоих в спины, остальных сняла длинная пулеметная очередь, непонятно чья. Дольше прожили те, кто не бежал, а отстреливался из-за камней. Но в отряде было пять подствольников — и гранаты «костров» довольно быстро достали всех, одного за другим. Дым выстрелов и разрывов почти мгновенно рассеялся в сыром ветре, и снова стало тихо. Раненые — если они и были — не стонали, на что-то надеясь.
Первое — с ходу — столкновение с противником закончилось полной победой горцев.
— Никого не ожгло? — спросил Гоймир, поднимаясь на колено. Его ППШ смотрел стволом в сторону лежащих бесформенными кучками врагов. Похоже было — что никого. Четверо горцев быстро поднялись на гребень и залегли там, обезопасив отряд от внезапного нападения. — Раненых — прирезать скоро!
Большинство горцев перебросили мечи еще в начале перехода в заплечные крепления, чтобы не мешали. И сейчас с азартными лицами рысили по склону, словно волки, разыскивая и докалывая раненых, врагов.
Олег стоял, наблюдая за происходящим довольно равнодушно, но и не изъявляя, конечно, желания в нем участвовать. Он давно понял, что здешние обычаи не очень похожи на рыцарские, а кодекс чести несколько иной, чем у Айвенго и Горца. К нему подошел, неся пулемет на плече, Йерикка:
— С почином... Что стоишь? По-прежнему в такие игры не играешь?
— Не играю, — подтвердил Олег. — Надеюсь, ты не решишь, что я трус? Хотя только что я запутался в устройстве собственного автомата.
— Бывает... А насчет трусости — я уже убедился в обратном, — рыжий горец посмотрел на небо, втянул воздух так, что что ноздри раздулись и отвердели:— Через полчаса, будет дождь... Гоймир ! — повысил он голос: — Небо протекать начинает!
— Вижу! — Гоймир помахал рукой снизу: — Кончаем, нам заново шагать! — прокричал он остальным.
— Вельботы, Гоймир! — закричали с гребня. — Два, версты за четыре, змейкой идут!
— Уходим! — Гоймир вскинул руки. — Споро, споро, споро!
На бегу выстраиваясь цепочкой, горцы начали втягиваться на поросший сосняком склон, прыгая через ручей и пробираясь между березок. Гоймир пропустил мимо себя последних, окинул взглядам небо — и побежал следом.

* * *

Полуразрушенная хижина, сложенная из серого камня, словно вросла в склон. Двери не было, ставни с окон давно сорвал то ли ветер, то ли людская рука.
Когда мальчишки добрались до этого приюта, дождь хлестал уже вовсю — совсем не летний, а какой-то осатанелый, ледяной. К счастью, в хижине кем-то были запасены хворост и сухие, звонкие березовые дрова. Вскоре все окна и дверь оказались завешены плащами, и вокруг большого костра, горящего в круге из закопченых камней, толклись, фыркая и отжимая волосы и одежду, все — места хватило. Но Гоймир быстро навел порядок. Троих выгнал на дождь в часовые, пообещав смену через два часа. Остальные наконец-то успокоились, развесили наиболее мокрую одежду на шестах под крышей и разлеглись на плащах возле огня. Гоймир опять-таки в приказном порядке заставил всех вычистить оружие, после чего несколько человек занялись наконец-то ужином. Остальные частично заснули, частично принялись негромко разговаривать. Ревок погромче включил было плейер, где оказались записаны какие-то вполне внятные песни, но Йерикка потребовал, чтобы он вырубил прибор.
От одежды валил пар. В хижине было душно и сыро, хотя и тепло. Разговоры по мере того, как ребята расслаблялись, утихали, превращались в бормотание.
Олег чувствовал бы себя совсем хорошо, как в обычном походе после трудного дня, когда много прошагали, забрались под крышу и вокруг друзья. Но мешала ссора с Гоймиром. Тот на бывшего друга не смотрел и не заговаривал с ним. Олег пытался тоже его не замечать, но получалось плоховато. Черт возьми, на Земле тоже случались между мальчишками конфликты и даже драки из-за девчонок! Но, как правило, потерпевший поражение на любовном фронте соперник не уходил в глухую оборону во всех остальных делах. Олег начал сомневаться, что попроситься в отряд к Гоймиру было хорошей идеей — оказывается, тяжело жить рядом с человеком, который тебя терпеть не может и не скрывает этого!
Чтобы отвлечься от надоедливых мыслей, Олег повернулся к Йерикке — тот сидел со скрещенными ногами и смотрел в огонь спокойными глазами.
— Ты про эту хижину знал?
— Она есть на карте, — кажется, Йерикка тоже был рад отвлечься от каких-то своих мыслей. — Но я про нее слышал. С ней связана одна история... — Олег улегся поудобнее, давая понять, что ему интересно: — Во время восстания ее построил твой земляк. И умер в ней. От болезни... или от одиночества.
— Одиночество — тоже болезнь, — тихо сказал Олег. Йерикка посмотрел немного удивленно и кивнул:
— Наверное... Вон, смотри.
Он достал из костра головню и протянул руку в сторону, к стене, освещая ее кусок. И Олег увидел четкие буквы кириллицы, обозначенные въевшейся в камень копотью: «НЕ ВСЕ ЛИ РАВНО, ЗА ЧТО ВОЕВАТЬ?!» Секунду головня освещала надпись дрожащим светом, потом — полетела в огонь.
— Это оставил он, — пояснил Йерикка. — Я часто думаю, что было с ним? Он сделал что-то страшное, бежал сюда, подальше от войны — и тут воспоминание и разочарование убили его... А еще я думал, сколько правды было в его словах? Перед смертью люди обычно говорят правду... или то, что им кажется правдой. Мне всегда нравилась история. Не история вообще... а нравилось думать об отдельных людях, об их судьбах, привязанностях, желаниях... Иногда я пытаюсь представить себе ВСЕХ людей, которые жили на протяжении тысячелетий. И добрых, и злых, и равнодушных... В разные времена — разные обычаи, даже ПРАВДЫ разные. Представь себе, что сейчас посторонний человек узнал бы о нашей войне — чью сторону он бы принял?
— Как чью? — удивился Олег. — Я же...
— Твой дед воевал за нас, — напомнил Йерикка. — Ты уже не был посторонним, когда попал сюда... А кто-то другой мог бы увидеть нас тупыми дикарями, воюющими за дикарские обычаи и законы. Тупыми, жестокими, неразумными... И принял бы сторону данванов. Или — еще хуже! — решил бы, что между нами вообще НЕТ РАЗНИЦЫ, а значит — все равно за кого воевать...
— Да ну тебя... — вырвалось у Олега. — Зачем ты мне это говоришь? Как это — нет разницы?!
— А вот так, — Йерикка слегка потянулся и засмеялся. — Представь себе — попадает сюда совершенно неподготовленный, посторонний человек. И видит, как мы сегодня истребили стрелков на тропе, как добивали раненых... А потом — как данваны жгут восставшую лесную веску... Ну и где разница? В чем? Чем мы лучше? И лучше ли мы? Или все дело в том, как нас ПРИУЧИЛИ видеть? А родись ты и я в данванских семьях — мы бы считали горцев жестокими погромщиками и разорителями, как в сериале «Птицы войны» — есть на юге такой, про отважных данванских пилотов и благородных «братьев меньших» — горожан с юга, которые добровольно вступили в горные стрелки. Вот там горцы — ты бы видел! Вот и получается, что данваны правы — нет на свете ни добра, ни зла, а есть только взгляд на вещи. Сторона, на которой стоишь.
Олег сердито сопел. Потом вдруг спросил:
— Если я сейчас встану и уйду — меня будут удерживать?
— Нет, — с искренним удивлением ответил Олегу Йерикка.
— А почему я не ухожу?
— Не знаю, — улыбнулся рыжий горец. — По глупости?
— Хрен с ним... Ты почему не уходишь?
— Я? — недоуменно спросил Йерикка. — А совесть? — ответил он без рисовки.
— А если бы тем, кто против нас, предложили разойтись по домам — они бы что сделали? Только в жизни, а не в кино? Им бы тоже совесть не позволила?
— Шутишь?!
— Ну вот и весь спор, — махнул рукой Олег.— Мы воюем за совесть. На своей земле. А их или гонят насильно — или они идут грабить чужую. Ну и как может между нами не быть разницы? А все остальное — мне Бранка хорошо объяснила в свое время. Это, туману напускают, чтоб люди добро и зло разучились различать. И ты, между прочим, об этом говорил.
— Говорил, — согласился Йерикка. — Да ты не обращай внимания, это я размышляю вслух... Прав ты, конечно.
— Да это не я, это вы правы!— возразил Олег. — В моих местах как раз мнение бытует, что в любой войне виноваты обе стороны и справедливых войн не бывает.
— Как же вы там живете?! — то ли в шутку, то ли всерьез ужаснулся Йерикка. Олег развел руками:
— Да так... Время дурное.
— Времена не выбирают, в них живут и умирают, — грустно оказал Йерикка. Олег кивнул:
— Это я слышал. Верно... Но мы можем выбирать, как нам жить и умирать. Вот я и выбрал, а от того, как мы живем и умираем, меняются сами времена... О блин, я начал философствовать! Что осталось — научиться играть на гуслях и отрубать головы мертвых врагов? Этот мир пагубно воздействует на мозги, точно. Я рациональный мальчик из рационального времени, где ценности измеряются в баксах... надо это почаще повторять, а то совсем гикнешься... Мне поесть сегодня дадут, или тут все считают, что на ночь вредно наедаться?
— Вольг, Святомир, Данок, — скомандовал Гоймир, — на подмену. Ужин оставим вам... А ну-ка — есть и ложиться, одно по утру за зевотой не различим ничего!
Выходить под дождь не очень хотелось, и Олег подосадовал на Гоймира. Впрочем, как месть такой шаг — поставить его часовым перед едой — был бы слишком мелким, и Олег поднялся, как и все названные, оделся, перебрасываясь шуточками с остальными — и вышел под дождь.
Странно, но белая ночь все равно оставалась достаточно светлой, хотя у дождевые тучи буквально лежали на перевалах да и ниже. Распрощавшись с «товарищами по несчастью» Олег отправился к своему посту — менять Тверда, который, конечно, совсем вымок и замерз.
Мальчишка шагал, почти не прячась — камни, дождь, сырость, все это создавало трудности не только для визуального наблюдения, но и для техники, которой, судя по всему, обладали данваны. Высохнуть толком одежда, не успела, мокнуть оказалось не так уж страшно. Правда, настроение после непонятного разговора с Йериккой так и не исправилось, а тут еще лезли мысли о Бранке... и потом пришла еще одна, пугающая мысль — Олегу по казалось, что воспоминания о здешних прошлых, событиях вытесняют из памяти воспоминания о доме, о родителях. Август начался, что они там? На миг вспыхнула острая досада на себя — и чего он ввязался в это дело?! Страшно подумать, а если его правда...
Думая обо всем этом, Олег не переставал, тем не менее, смотреть по сторонам. Почудилось движение — оказалось, большой песец драпал от человека, мелькал, оборачиваясь, среди камней... Ну, по крайней мере, тут есть не только враги, мокрые облака, мшистые камни и вереск...
Впереди показалась острая глыба, возле которой должен был лежать Тверд. Заметить его Олегу не удалось, как ни старался — отлично. Представляя, как тот обрадуется смене, Олег пискнул по-мышиному. Ответа не было — он повторил сигнал.
Ноль реакции. Что он, уснул, что ли?! Олег обошел камень — никого. И только обходя глыбу второй раз, мальчишка понял, что Твёрд уснул очень крепко.
Край плаща и нога в чуне торчали из-под вереска чуть в стороне от камня. Сперва Олег не понял, как это могло быть, а потом, холодея, разворошил кустики — кто-то искусно прикрыл ими лежащего на спине Тверда, вот только поторопился...
Горло часового было перерезано от уха до уха — в один мах, точно и ровно, как бритвой. Крови не было — ее смывал дождь, и разрез чернел, как широкий приоткрытый безгубый рот. Оружия убитого никто не трогал.
Олег не ощутил страха. Он лишь отпрянул и присел за камнем, оглядываясь и прислушиваясь. Промытая дождем рана на горле Тверда по-прежнему стояла у него перед глазами, но это был не страх, нет.
Тверд умер недавно. На дожде он еще не успел остыть. Тот, кто его убил, был не просто вражеским солдатом — такой не смог бы подобраться к горцу, чуткому, как зверь. И убийца был не далеко. Вернее всего, он даже видел его, Олега.
А кто идет за снимающим часовых?!
...Вереск спас Олега — и, наверное, всю чету. Еще не восприняв толком шороха, Олег пригнулся и перекатился через плечо, а удар, который должен был снести ему голову, пришелся в камень, высекая бледные искры.
Олег вскочил быстрым движением, продолжавшим кувырок.
Напавший на него стоял в трех шагах, не дальше — ростом чуть повыше Олега, одетый в какой-то пятнистый балахон невообразимого цвета, у которого непонятно где начинались и кончались штаны, куртка, капюшон, маска; в прорезях ее поблескивали серые глаза. На широком ремне висели какие-то штуки, но в правой руке — клинок над плечом — убийца держал то ли меч, то ли тесак: короче меча Олега, но шире, с лезвием в виде лаврового листа.
Вот и все, что успел рассмотреть Олег. Чутье заставило его отпрянуть в сторону, одновременно выхватывая меч и камас.
Вовремя. Сверкающий, отточенный до бритвенной остроты диск с отверстием посередине — непонятно, откуда он и взялся в левой руке нападающего! — с тонким злобным посвистом сорвался с его пальца и отлетел от камня. «Вот чем он убил Тверда!» — мелькнула мысль, а потом стало уже не до мыслей.
В каждом движении, в каждом повороте тела нападавшего сквозила странная, безжалостная пластика. Он ТЕК, словно был сделан из воды, непонятным образом удерживающей человеческую форму и не утратившей своих свойств. Воплощенная смерть надвигалась на Олега — существо, не осознававшее своей гибельности, потому что гибельность эта стала неотъемлемой частью натуры. Широкий клинок казался продолжением руки... и одновременно, как это ни дико звучит, нападающий САМ БЫЛ ЧАСТЬЮ КЛИНКА. Олег не мог вонять, кто главный в этом союзе. Движения оружия и неотрывный взгляд серых глаз гипнотизировали и подавляли волю. Олегу стоило больших усилий сбросить липкую паутину оцепенения — и атаковать первым.
Противник скользнул назад и вбок. Из его левого кулака вырос широкий прямой клинок — короче первого. Разворачиваясь в почти балетном повороте, он отвесно и рассчитано ударил оружием в правой — и выбросил вперед ногу, впечатывая ее в голень Олега. Если бы не камас — Олег был бы зарублен сразу. А так — падая, он успел отразить удар клинка и, откатившись, вскочил, заставив себя превозмочь боль.
Удар сыпался за ударом. Казалось, что бой для этого молчаливого существа — не ЦЕЛЬ, а СПОСОБ существования. Олегу удавалось защищаться, он поминал добрым словом Йерикку, но понимал, что устанет раньше. В какой-то момент просто запоздает поднять меч — и не отобьет удар.
Они сражались лицо в лицо, топча и приминая вереск, скользя на камнях. Судьей был дождь. Олег слышал профессионально-экономичное дыхание врага и это, как ни странно, нервного успокаивало: враг был живым, из плоти и крови.
Широкий клинок вскользь полоснул по левому плечу — толстый плащ распался, как переспевший арбуз под ножом. Заточка у оружия была превосходная!
«Отскочить и выстрелить, — подумал Олег. — А если его приятели совсем близко? Если он меня убьет — нашим конец, я и так успел чудом, он наверное услышал мои шаги издалека и затаился... Что же делать?!»
И тут он понял — что. Единственно возможное «что».
На этот раз он сам прыгнул под удар — то, за что в земном фехтовании предупреждают «обоюдная атака!» Камасом в левой взял вторую защиту против широкого клинка врага, с силой отведя его в сторону и заблокировав, а сам одновременно чуть развернул корпус назад и поймал удар короткого ножа в левой врага, зажав его руку под мышкой.
Меч Олега был направлен от бедра, концом вверх. Скругленным здешним концом, хотя и непригодным для уколов, но отточенным до бритвенной остроты. Бросившись вперед нападающий сам наделся на клинок — до медного огнива. В руку отдало до плеча, ее повело назад... Олег удержал ее у бока.
Близко-близко Олег увидел спокойные глаза — ни боли, ни вообще какого-то выражения. И поспешно отскочил, замахиваясь изогнутым клинком камаса.
Но никакой нужды в этом не было.
Нападающий стоял так, как оставил его Слег — левая рука вытянута вперед, правая отведена в сторону, ноги расставлены. Но все было кончено. Вогнанный до упора меч торчал слева между ребер, комбинезон промокал от крови. Потом вздрогнула и пятном потемнела маска, а через секунду с нижнего ее края медленно закапали струйки. Стоящий то ли булькнул, то ли кашлянул, то ли вздохнул... и начал падать, не выпуская своего оружия — на бок, показывая вышедшее сзади окровавленное лезвие. Оно и помешало убитому опрокинуться на спину — он застыл в неудобной, полувисячей какой-то позе, из-за чего казался живым, силящимся встать.
Запаленно дыша, Олег опустил камас в ножны и несколько секунд стоял, жадно втягивая сырой воздух. Дождь хлестал по лицу. Надо было забрать меч, и Олег, внутренне сжимаясь, шагнул вперед.
Он нагнулся, но не успел даже дотронуться до рукояти. Ему послышалось, что убитый что-то сказал.
Волосы встали дыбом на голове у отпрянувшего Олега. Он в ужасе смотрел, как правая рука лежащего заскребла сырой вереск, потом — поднялась, пошарила, стянула капюшон вместе с маской, пропитавшейся кровью. Олег увидел узкое, загорелое лицо парнишки немного постарше самого себя. Серые глаза смотрели прямо в лицо Олегу. Окровавленные губы шевельнулись:
— Так много людей... на самом деле вы — последние... — услышал Олег. — Спаси... бо... Вот... и... все... — он оскалился и вытянулся. Голова свесилась до земли на плечо. Желтые, яркие волосы — таких Олег никогда, не видел — резко потемнели, по ним стекал дождь. Кровь изо рта, остановилась.
Олег несколько раз облизнул губы, не сводя глаз с мертвого лица. Потом решительно нагнулся и, взявшись, за рукоять меча, потянул. Клинок освободился неожиданно легко, а мертвец окончательно упал на спину — мягко, неслышно. Кровь на его лице начал быстро размывать дождь. Две прозрачные лужицы почти сразу скопились во впадинах глаз.
Олег отвернулся.

* * *

— Это хобайн, — Йерикка поднялся с колена и внимательно осмотрелся. — Засада впереди ждет его сигнала... Тебе повезло. Вольг. Очень повезло.
— Я это уже понял, — угрюмо ответил Олег. И посмотрел в ту сторону, где ребята молча стояли над телом убитого Тверда, для которого первый день войны оказался последним. Вспомнилось, как он говорил, улыбаясь — совсем не давно: «Помирать... коли оченно возжелается...» — Вот и все, — вырвалось у Олега.
— Что? — Йерикка снял головную повязку, выкрутил ее, опять натянул, прижав ею свои рыжие волосы, чтоб не лезли в глаза. Посмотрел вверх и задумчиво сказал: — Кто-то забыл надеть штаны...
— Хобайн — это их славянин-воспитанник? — вспомнил Олег.
— Можно и так сказать, — согласился Йерикка. — На стороне противника их сейчас против нас полный фоорд. Порядка пяти тысяч.
— И все... ну, такого возраста? — мотнул головой Олег. Йерикка удивился:
— Нет, почему? Взрослые, конечно... Таких они используют на спец-операциях. В том числе — для снятия часовых... Гоймир!
Воевода-князь подошел, положив руки на висящий поперек груди ППШ.
— Засада впереди, — предупредил Йерикка. Гоймир поморщился:
— Сам дошел... Тверда схороним и через горы по тропам полезем, перевалом не пойдем. Пусть одно той порой нас вытропят.
— Где хоронить будем? — спросил Олег. — Тут же нет места...
Он не ожидал ответа от Гоймира, но тот ответил — правда, глядя в сторону:
— Под камень положим, где он смерть принял. Доброе место...
...Ветер не утихал. Тут, на высоте, он вылизал камни и лед до зеркального блеска, отполировал их и сносил снег, не давая ему задерживаться, лечь, швыряя снизу в лица. идущим людям — словно мало было того, который летел сверху с тем же ветром! Зато между камней и на тропе слой снега доходил до колен, и Олег, выдергивая ноги из этого белого болота, ощущал, как все больше и больше охватывают его беспомощная злость, и отчаянье. «Пропали! Не выбраться!» — билось в висках. Он смахивал рукавом капли талой воды с лица — капли мешались со слезами. Олег плакал не от страха или жалости к себе — угнетало до слез чувство беспомощности. «А где-то внизу... тепло... солнце,» — вяло подумал он и почувствовал, что его поднимают. Он не понял, кто поставил его на ноги — капюшон плаща мешал разглядеть лицо горца.
Где-то вдали, за их спинами, вдруг послышался мощный, нарастающий гул, пугающий своей неотвратимостью. Потом докатился мягкий, но могучий удар — в спину ощутимо толкнуло, как при взрыве, волной спрессованного до твердости воздуха.
Они втянулись под прикрытие валунов — гранитные исполины высились стеной на пару саженей. Тут было потише, снег шел через верх, и казалось — обманчиво — что находишься в каком-то шатре с белыми стенами. Все прислонились к камням, выдыхая облачка пара из-под капюшонов, раздался приглушенный кашель, звякало оружие, но никто не разговаривал — лишь сипело из многих глоток сорванное дыхание.
Гоймир хрипло сказал, полузакрыв глаза черными от недосыпа и усталости веками:
— В пору поспели... Лава сошла... — он улыбнулся, на губах из трещин выступила кровь. — Если кто и поспешал по следу — свело их...— он вытер кровь крагой, моргнул, сплюнул.
— Нас тоже сведет, — тускло ответил кто-то. — Им добро — их хоть в тепло утащило. А мы тут одно... окочуримся.
— Заткнись, — сказал Йерикка. Проваливаясь в снег, прошел до конца каменной гряды, выглянул в снежную мглу.
— Не потишало? — спросил Гоймир. Йерикка покачал головой, возвращаясь, ударил по руке Богдана, потянувшегося к кожаной фляжке анласской работы. Тот уронил руку, сел в снег и заплакав, вытирая лицо локтем. Йерикка пнул его ногой в бок, потом ударил ножнами по спине:
— Встань, сопляк! Быстро!
Богдан поднялся, привалился к камням, достал негнущимися пальцами «вальтер»:
— Кончу тебя...
— А, — отмахнулся Йерикка. Подбросил пулемет на плече и пошел к Гоймиру. Богдан выстрелил ему в спину, промахнулся. Йерикка даже не повернул головы.
Олег, оттолкнувшись плечами, пошел следом, проходя мимо Богдана, ударил его в подбородок. Тот неловко сел в снег опять, выронил пистолет, стукнулся затылком о камень.
Олег подошел к совещавшимся Гоймиру и Йерикке. Позади шмыгал носом, копошился в снегу, разыскивая пистолет, Богдан, сплевывали и шумно дышали остальные.
— Что там? — коротко спросил Олег. Йерикка ответил:
— Если в ближайшие полчаса не найдем себе убежище на ночь — подохнем. Или сядем и не встанем уже, или на тропе занесет... Гоймирко, ребята садятся. Прошлую ночь почти не спали, потом считай двадцать верст по горам... Гоймир, не отвечая, смотрел в круговерть снега. Тихо ответил:
— На рисунках пещер нет. Только скалы одно...
— Попросимся переночевать к волотам в камень, — сказал Йерикка, — лишь бы не под камень.
— Идти надо, — решился Гоймир. — Й-ой, поднимаемся, встаем! Все!
Йерикка пошел в конец колонны. Олег не переставал удивляться его выносливости. Рыжий горец был совершенно неутомим — а сейчас еще и беспощаден. Тех, кто успел усесться и не хотел вставать, расслабившись и уже погрузившись в оцепенение, легко переходящее в смерть, он бил наотмашь мечом в ножнах, выплевывая ругательства — порой совершенно бессмысленные, но остервенелые. В ответ ему тоже неслась ругань, но беспомощная. Подняв всех, Йерикка пристроился последним и пообещал:
— Кто упадет — прикончу тут же! — не поверить ему было трудно...
... Наверное, о таких переходах потом сочиняют былины. Или складывают? Тут ничего не надо сочинять — все правда... Может, и про них сложат — сейчас Олега это мало интересовало. Снова лупил в лицо беспощадный снег. Олег, стиснув зубы, пер на одной гордости, как плуг — тут было по бедра — полуволоча Богдана. Тот еле передвигал ногами, бормоча:
— Помрём... все помрем... боги, боги...
Грозить ему смертью или стыдить было бесполезно, Олег пыхтел и тащил его, хотя не вполне понимал, почему сам движется. А преследователи сейчас лежат под снегом... им не надо идти... снег теплый, толстый... там нет ветра и холода... там тихо и тепло...
...— Вольг, оправо возьми!
Ах,да! Олег зашел шагов на пять от тропы. Казалось, идущую цепочку размывает ветер — то один, то другой вываливался из нее, забирал в сторону, проваливался в снег или падал на сколизи камней и льде. Гоймир по временам оборачивался и хрипло вскрикивал:
— Одно... ни единый... не помрет! Я... запрещаю... то!
И все удивились и не поверили, когда он вдруг выбросил руку вперед и выкрикнул:
— Пещера!
...Это было сильно сказано. На пещеру увиденное воеводой не тянуло — просто расщелина в скале, узкая и невысокая. Но ветер туда не задувал, и это оставалось главным.
Радоваться ни у кого сил не оставалось, выяснилось, что в расщелине «паркетом» (это Олег так определил) могут поместиться десять человек. Но это уже никого не интересовало и не смущало. Мальчишки поспешно побросали часть плащей на пол и легли — пятеро ногами к выходу, пятеро — головами между их голов, ногами — вглубь расщелины. Остальные девятеро улеглись на товарищей сверху — и вся эта куча закрылась оставшимися плащами,
Трудновато в это поверить, но никто не шевельнулся, чтобы расположиться поудобнее. Меньше всего их сейчас волновало, что кто-то кому-то давит локтем на горло, что в живот уперлась рукоять пистолета, а чья-то чуня уперлась тебе между ног. Сил пошевелиться не оставалось, и обтекающая талой водой одежда не казалась неудобством.
Олег лежал между Йериккой и Рваном, голова его оказалась зажата головами Богдана и Холода. Сверху навалился Морок. Было душно, сыро, пахло мокрой тканью, потом, сырым металлом, коже и талой водой. Снаружи вовсю уже свистел, и ревел буран, по ногам немного тянуло. Дышать оказалось трудновато, вокруг тоже тяжело дышали остальные. И все-таки Олег чувствовал, как его с каждой секундой все больше и больше охватывает счастье — оттого, что он просто жив!
Он уже засыпал, покачивался на мягчайшей перине предсонной дремы, когда ему в щеку толкнулся горячий шепот Богдана:
— Во-ольг...
— Умм... — отозвался он. И пошевелился, насколько это было возможно, чтобы показать — не спит.
— Прости... Вольг?
— Ага. За что? — сонно спросил Олег, стараясь удерживать себя на грани сна и бодрствования, чтобы и говорить, и иметь возможность заснуть в любую секунду.
— Так ты ж... ты меня одно спас...— услышал Олег шепот младшего мальчишки — смущенный и растерянный какой-то.
— Когда? — вяло отозвался Олег. Он не соображал, о чем говорит Богдан, а задумываться было невыносимо лень.
— Ну... на тропе. Повис я на тебе, как мешок...— было СЛЫШНО, что молодому горцу стыдно. И Олег, вдруг проснувшись рывком, вспомнил прошлогодний поход и младшего мальчишку, свалившегося в болото. Олег вытащил его. Мальчишка был так напуган, что даже не плакал, когда Олег, сам перепуганный, тащил его на берег — и только прижимался к Олегу, глядя испуганными глазами на колышущуюся поверхность болотины. А может быть, он просто не понял, что мог погибнуть... и лишь потом его начала бить крупная дрожь, хотя он уже отогрелся и даже обсох возле с бешеной скоростью разведенного Олегом костра...
Землянин вдруг испытал короткий, но острый прилив нежности, забыв, что Богдан не так чтоб уж намного младше. Он повернул голову и тихо сказал:
— Ладно тебе. Давай спи.
Закинув руку за голову, он нашел ладонь Богдана и чуть сжал ее — на секунду ладонь окаменела, но потом расслабилась, и Богдан, вздохнув коротко, уткнулся носом в плечо Олега. Уже сонно сказал:
— Угу... благо...— и почти сразу задышал спокойно. Олег осторожно высвободил свою ладонь. Пробормотал:
— Защитник слабых, оскорбленных и униженных...
Стало смешно. Он провалился в сон раньше, чем перестал улыбаться...
...Они спали и не видели, что буран улегся, и теперь падал тихий, густой и сухой снег, кружившийся в синем воздухе. Он залетал и в расщелину, постепенно покрывая белым легким слоем плащи горцев, закостеневшие от дыхания. Стены расщелины подернулись тоненькой пленочкой льда — дыхание двух десятков спящих, пробиваясь сквозь ткань, превращалось в конденсат, оседавший на камне и замерзавший.
И в конце концов в тихом белом, царстве не осталось уже ничего, кроме красных скал, что нарушало бы общую картину мрачного и величественного покоя — покоя смерти. Казалось, горы затихли и погрузились в сон, загнав людей в убежище и вновь доказав свою силу. Немигающее Око Ночи в полном блеске сияло над снегами. Красным отсвечивало висящее у горизонта Солнце.
Смотрела с небес в расщелину звезда. Не взгляд — холодная и внимательная, как Смерть.

* * *

Олег проснулся от того, что по разогревшемуся телу потянуло холодом, Он завозился, не понимая, где находится — было темно, душно, давила какая-то тяжесть, кругом хрипло дышали люди — и вдруг послышался веселый возглас Гостимира:
— Й-ой, поднимайтесь! Родину снегом заносит!
Спихнув с себя живой груз, Олег треснулся головой в твердую крышу. Пока он размышлял, куда делись пледы, по нему резво проползли, больно пихаясь, двое или трое, а по глазам резанул белый, беспощадный свет...
...Мальчишки один за другим выползли, наружу — лица у всех были красные, распаренные, глаза розовые, как у кроликов. Следом валил пар, первый вдох на свежем воздухе врезался в легкие, как нож. Олегу при виде товарищей вспомнился Михаил Евдокимов: «После бани морда красная...» Плащи спеклись, их завалил толстый слой снега. Рядом с Гостимиром снаружи уже выплясывал Хмур, выкрикивая:
— Да выникайте скорей, одно куры сонные! Окоем каково — красотища!
Он был, пожалуй, прав. Снег перестал. По склонам: гор сияли алмазные россыпи — полыхал под солнцем выпавший за ночь. В мире было безлюдно и тихо. Олег услышал негромкий шепот:
— Нарисовать бы то... — посмотрел вбок и увидел восхищенные и зачарованные глаза Одрина. Художник смотрел на окружающий покой, не дыша.
Это было, конечно, очень трогательно и романтично. Но вот только Олег почувствовал, как его начинает потряхивать. Волглую одежду — вообще не зимнюю! — прохватил, холод, он поспешно потянул свой плащ, и из-под него вывалился Йерикка. Посмотрев снизу вверх на Олега, он прохрипел:
— Ты выглядишь, как я себя чувствую.
— Отдай плащ,— сердито сказал Олег. Оный плащ превратился в некое подобие кровельной жести. Йерикка, не вставая с корточек, начал умываться снегом.
— А мы часов шесть спали, — заметил он. Талый снег скользил у него по липу и ладоням. Олег кивнул. Он, если честно, уже начал ощущать, что и в самом деле прошло часов шесть... и крупной рысью направился за ближайшие скалы, где буквально уткнулся в спину Резана, стоявшего со счастливым и умиротворенным лицом передом к камням.
— Далеко ли? — осведомился Резан. — Забито, прыгай подальше.
— Чтоб вас, — буркнул Олег, метнувшись вбок.
Девятнадцать мальчишек продрыхли совершенно неподвижно, да еще и вповалку, в самом деле не меньше шести часов, поэтому все испытывали настоятельную потребность «отлить», и снег вокруг места лагеря вскоре украсился пятнами — во-первых, неэстетичными, во-вторых, демаскирующими.
Холод ощущался с каждой секундой все сильнее, и горцы собрались у расщелины, жуя копченую рыбу из неприкосновенного запаса, щедротами их собратьев на востоке оставшегося нетронутым.
— Одно, мы тут не стать чтоб долго, — Гоймир кутался в отмякший плащ, — а уж в гавне об колено.
— Тверда жалко, — вздохнул Морок, поправляя ремни со снаряжением. — Как дальше станем?
Гоймир, вытирая губы крагой, огляделся вокруг прищуренными от снегового блеска глазами:
— Тааа... Вон тот одинец — за Длинной долиной — Слезная гора. Об лево — Белое взгорье... — он нахмурился, припоминая. — Коли идем промеж них, так будем...
— ...у озера Светозарного, — дополнил Йерикка, — а за ним — Дружинные Шлемы и Птичья река... По-моему, так и следует идти — и по возможности никогда сюда не возвращаться.
— Коли идем — то одно быстро, — вмешался Гостимир, часто облизывая губы. — Гляньте — буран на Слезной. А ее не зря так прозвали.
— Не зря, — кивнул Гоймир. В его взгляде появилась озабоченность.
Олег вгляделся в видневшийся километров за сорок на западе седоголовый пик. Мрачные тучи облегли его вершину и медленно, но верно, скользили вниз по склонам. Да, там бушевал буран покруче ночного здесь...
— На Птичьей можно станом стать. — решительно кивнул Гоймир. — Пошли. И попросим богов, чтоб дали нам не видеть наперед этих мест.
— В обгонку с бураном — то забава что надо, — сказал Данок. Резан пихнул брата в снег, и, пока тот барахтался, посоветовал:
— Одно помысль, что все гонятся следом — тебя и фрегат данванский не настигнет!
Уже привычно выстроившись в цепочку, горцы двинулись через снег...

* * *

Небольшая веска Пригорки стояла в этих местах уже лет сто — с тех пор, как на опустевшие после большой усобицы земли горцев пришли с юга лесовики. Одиннадцать добротных пятистенков предпочли бы оставаться нейтральными и в этой войне, как остались нейтральными в дни Большого Взмятения. Какое-то время это удавалось и сейчас... но подобная самостоятельность никогда, не держится долго.
Сначала в веску ворвался отряд горных стрелков, вытрясший начисто все съестное. Стрелки перепороли всех мужиков, парней и мальчишек от двенадцати лет без верхнего предела шомполами, повесили на воротах войта и убрались. Очень спешили. А вот пришедший следом хангарский отряд никуда не спешил — он встал в Пригорках постоем и взялся за дело основательно. Два десятка кривоногих плосколицых чужаков жрали за две сотни, словно у каждого было по дюжине ртов, курили какое-то зелье из коротких трубок, а потом долбили из огнестрельного оружия по донам и сараям, но самое главное — не давали проходу ни девушкам и женщинам, ни мальчишкам. Деревенского священника, попытавшегося воздействовать на разорителей словом божиим, хангары утопили в выгребной яме, а его семью спалили вместе с небольшой церквушкой.
   Жители вески терпели безобразия с подобающей христианской кротостью. Ровно неделю. А в светлое Христово воскресение сыпанули в молоко утреннего надоя чемерицы — и не успевших прогадиться по-настоящему хангаров без единого выстрела подняли на тройчатки. На чем и успокоились — а зря, потому что присланный опять-таки хангарский отряд под командой офицера из славян немедленно приступил к наведению порядка. Пытавшихся сопротивляться перестреляли, почти всех остальных позагоняли в самый большой дом, заколотив ставни на окнах и двери — а сами взялись методично обыскивать Пригорки, поджигая одно обшаренное строение за другим...
...Андрей метнулся от плетня к овину. Хангар лязгал, топал следом, а за сараем дико кричала сестра и хохотали насильники.
— Ма-альчик...— позвал хангар. И почмокал языком, — Иди сюда, — он говорил почти без акцента. — Я не обижу...
«Господи, помоги!» — затравленно подумал Андрей и, сжавшись в комок, рванулся из-за овина — мимо опешившего хангара. Ухнув, тот схватил... воздух. Обвешанный доспехами и снаряжением, хангар был природным всадником и неплохим бойцом, но никаким бегуном — и ни за что не догнал бы босого и одетого в одну рубаху мальчишку. Но, вспрыгнув на забор, отделявший огороды от речушки, мальчишка поскользнулся на жердине, упал в траву — и не успел даже вскочить.
Сопя и ругаясь по-своему, хангар пытался скрутить мальчишку. Андрей отбивался молча и отчаянно, лишь иногда вскрикивая от омерзения и ярости. Воспользовавшись тем, что хангар шире расставил для упора ноги, мальчишка изо всех сил впечатал колено под болтающийся кольчужный фартук...
— Вввууй...— выдохнул бандит, выкатывая глаза и складываясь пополам. Правой рукой он потянул из ножен саблю. Андрей прыгнул к забору, рванул слегу, отчаянно крикнул:
— Убью! Не трожь, гад! — и раскачал дерево в руках.
Хангар попятился. Оставил саблю — клинок скользнул обратно в ножны. И, свирепо улыбаясь, перехватил в руки винтовку. Мальчишка прижался спиной к шатким слегам забора, сорванно дыша и глядя на черную точку ствола, качавшуюся на уровне груди.
Улыбка хангара стала еще шире. Потом он хрипло булькнул и, выпустив оружие, поднес руки к короткому ножу, возникшему под челюстью, в том месте, где была распущена шнуровка кольчужного воротника. Снова булькнул. И плавно завалился на спину, взрывая землю грядок сапогами.
Забор вздрогнул. Андрей уронил слегу, посмотрел вправо-влево, еще не понимая, что произошло.
Четверо ребят постарше его — 13-15 весен — и одетые как горцы, стояли у забора с оружием в руках. Один — рыжий, как анлас, с пулеметом, пришлепнутым сверху сизым блином магазина — спросил Андрея, говоря не как горец, а как горожанин:
— Что в веске? Данваны?
— Ка... ратели, — с трудом выдохнул мальчишка. И сел в грядку, обхватив голову руками...
— Сколько? — Йерикка тряхнул мальчишку за плечо. Яромир трижды прокричал совой — горцы, лежавшие под речным берегом, поднимались на ноги и перебирались через плетень. — Сколько карателей?! Ну же, говори!
— Десятка три... наших в доме заперли...— Андрей опомнился, поднял голову. До него дошло, что окружающие его люди явно не враги. — Остальные дома жгут... спасите, Христа ради прошу...
— Ясно, — чуть брезгливо ответил Гоймир. — Ну — пошли.
Горцы заскользили через огороды, словно бесплотные мороки-скажи, на ходу изготавливая к бою оружие.
Каратели, естественно, часовых не выставили — обороняться было не от кого. Это их и погубило. Горцы появились между подожженных домов, среди рассеявшихся по веске ретивых поджигателей совершенно неожиданно и действовали молниеносно. Большинство хангаров бытли перебиты, трое плюс офицер — схвачены живыми.
Пока несколько мальчишек открывали двери дома, где были заперты уцелевшие жители, остальные собрались возле колодца, на сруб которого взгромоздился Гоймир с лицом прокурора Коржакова, разоблачающего деяния мафии. Пленных притащили, сюда же, но от хангаров толком ничего нельзя было добиться кроме завываний и бесконечных просьб пощадить, да еще имени командира — Иван Вратников.
— Ты б видел, что делали они, — сказал, подходя, Одрин. Лицо художника было каменно-бледным. Олег тоже походил по веске и клял себя сейчас за дурость, пытаясь отогнать пропитанное средневековым ужасом видение тщательно и неспешно расчлененной и освежеванной девушки с животом, вспоротым и забитым тлеющими углями — она оказалась еще жива, пришлось ее добивать. Поэтому совершенно спокойно Олег услышал, как Гоймир приказал:
— Смертью казнить.
Хангары совершенно покорно встали на колени — молча, ничего не пытаясь предпринять — и наклонили головы под мечи...
...Вратников не выглядел напуганным — скорей, разозленным. Ему разбили лицо и превратили в лохмотья мундир, и сейчас он почти кричал в лицо Гоймира:
— Я с вами говорить не буду! Вы бандиты, малолетние преступники, вас ждет скорое и справедливое наказание!
— А вам имя каково?! — выкрикнул Богдан. Горцы загудели; выкрики и плач по всей веске усиливали впечатление.
— Находники!
— Убойцы!
— Выродки!
— Да свести его и делу конец!
— Мы служим законному правительству, — прокричал в ответ Вратников, — которое пытается установить на планете мир и спокойствие! А такие, как вы — это просто помеха! Мы находимся тут по просьбе...
В ответ, заглушая его слова, раздавался уже настоящий рев молодых глоток:
— То земля наша!
— Наша!
— Мы вас одно кончим, раз сами не уберетесь!
— Под меч его!
— Тихо! — рявкнул Гоймир, вскинув руку. — Судом его судить будем. Как я князь — так я скажу. Прощенья ему нет. Прав не велит прощать убойц — он и есть убойца. Прав не велит прощать перескоков — он и есть перескок, выжлок данванский, хуже хангара. Прав не велит прощать нечестных находников — он и есть находник из находников. Законом Права — смерть ему?
— Вы просто глупые щценки, играющие в старинных воинов! — закричал офицер, подавшись вперед. — Очень скоро от вас и головешек не останется! И...
— ...и одно ты наперед умер, — с этими словами Гоймир обрушил чекан на лоб Вратникова...
...Горцы решили заночевать в веске — благо, местные не знали, куда усадить и чем угостить своих спасителей. После горного перехода и предшествующих ему событий тепло и домашний уют уцелевших домов Пригорков казались раем. Горцы разместились в двух пятистенках, и молодежь, совершавшая сюда паломничества, кажется была не против завтра уйти вместе с ними.
Это, конечно, было здорово — видеть раскрытые рты своих ровесников, перемигиваться с красивыми девчонками, небрежно выставлять напоказ оружие... Но Олег никогда не был позером, ему это быстро надоело. Скинув чуни, он улегся на широкую лавку в тихом уголке и заснул, несмотря на продолжавшийся междусобойчик...
...Он проснулся ночью. Ребята в основном спали, местные разошлись. Йерикка сидел на скамье возле приоткрытого окна, на столе стоял его пулемет. С другой стороны стола устроился Святомир — подперев голову рукой, он читал какую-то книжку. Гостимир, сидя со скрещенными ногами на другой лавке, перебирал струны своих походных гуслей и напевал печально:

— Наши горы болью корчились —  
Шарил грудь свинец, шею сук искал... 
Выкормыши бед тенью призрачной 
Праздник правили в долгих сумерках... 
Наших братьев ветер выплюнул, 
Отрыгнул огонь прелым порохом, 

— Выструнили горцев псами выть в плену...— он накрыл струны ладонью, спросил: — Йерикка, спеть-то чего?
— А...— рыжий горец шевельнул ладонью, фривольно оперся локтем на пулеметный приклад.
— Понял, — охотно согласился Гостимир, ущипнул струну и тихонько запел, улыбаясь:

— От заката до рассвета, мы сражалися —  
Так у лавки ножки дубовы сломилися, 
А под лавкой той полы порасселися, 
Порасселися, провалилися —  
С нею в нижнюю мы горницу свалилися, 
Там и гости заполночны посмутилися... 

— Годится?
Святомир отпихнул книжку и потянулся:
— Й-ой! Чего мне желается, кто угадает?
— Домой, — предположил Йерикка.
— Не-а... Вызнать, чем наши дела скончаются.
— А я и так знаю, — заявил Йерикка. — Ложился бы ты спать лучше!
Гостимир снова играл на гуслях что-то печальное, и Йерикка вздохнул:
— А этот и в Кощеевом царстве гусли сыщет. Если не можешь не бренчать — сыграй и спой что-нибудь...
— ...еще похабнее прежнего, — заключил Святомир.
— А добро, пожалуй, — Гостимир устроил гусли удобнее:

— А как шел я мимо бани ввечеру —  
Думал я — от повиданного помру... 

— Хватит-хватит, — поспешно сказал Йерикка. — Дальше все слышали.
— Стережешься за свой строгий нрав? — ухмыльнулся Святомир. — Добро, мы то и впрямь насквозь знаем.
Олег зевнул и сел.
— Не спишь? — спросил Йерикка.
— Да мне приснилось, что коту рядом половые органы откручивают, какой уж тут сон, — пожаловался Олег. — Эрик, что завтра делать будем?
— Спроси у Гоймира, — предложил Йерикка.
— Спрошу, — пообещал Олег, — вот ремни на чунях поглажу — и спрошу. Еще бы, как опрашивать пойду, по пути не заблудиться. Проводишь?
— Остроумных дополна, — резюмировал Йерикка, — просто умных нету.
— Й-ой, дождь, — сообщил Святомир посмотрев в окно. Все остальные перебрались к нему и прилипли к окну носами. Дождь лил из низких серых туч, вспузыривая лужи на пустынной ночной улице.
— А вот прознать бы, как это, — задумчиво сказал Гостимир, — бежали они за нами, как хорт за косым. А потом одно отлипли разом? Неуж лавы испугались?
— Притомились, — предположил Святомир.
— Хохмач-самоучка, — под нос буркнул Йерикка.
— Мыслишь — не притомились?
— Да хватит вам, — Йерикка снова уселся спиной к окну. — Завтра и наговоримся, и устанем, и на дождь наглядимся так, что уши опухнут.
— Может, без дураков поговорим, — спросил Олег.
— Я, пожалуй, выйду,— вздохнул Святомир.
— А я, пожалуй, останусь, — высказался Гостимир. Йерикка поднял брови:
— Ты льстишь себе.
— Все, понял, — поднял руки Олег. — Пойду досыпать, а вы мне сбацайте колыбельную. Что-нибудь из Сюткина... Не знаете такого? Дикари...
— Я, наверное, тоже пойду лягу, — потянулся Святомир.
Засыпая, Олег видел сидящего с гуслями на высоко поднятых коленях Гостимира и слышал его задумчивый голос:

— Знаю я — нас однажды не станет... 
Мы уйдем, мы уже не вернемся, 
Этой горькой землей захлебнемся —  
Этой утренней, этой печальной... 

...Может быть, Олегу это приснилось, а может, быть, он на самом деле проснулся еще раз. Дверь была открыта, из нее тянуло сырой прохладой, и дождь шуршал по мокрому крыльцу. Серый полусумрак белой ночи, пронизанной его струями, лежал за дверью — без конца и края.
Йерикка стоял, опираясь спиной и ногой на косяк, скрестив руки на груди. Он разговаривал — тихо, но отчетливо — с каким-то человеком: из комнаты Олег видел только его спину, обтянутую пятнистой курткой... а вот голос был знакомый. Очень.
— Значит, они в самом деле отстали,— говорил Йерикка. — Что ж, ты принес хорошее известие.
— Я был очень рад, когда меня направили сада, — тоже тихо ответил незнакомец.
— Верю, Чуж... или все-таки Славко? — судя по голосу, Йерикка улыбнулся. Олег вспомнил — Чужой! Странноватый знакомец Йерикки!
— Брось, — между тем ответил Чужой, — мы вместе росли. Зачем смеешься?
— Это я помни, — кивнул Йерикка. Чужой осторожно сказал:
— А может, ты все-таки пойдешь?.. Сновид был бы рад.
— Не сомневаюсь, — подтвердил Йерикка. — Только не хочу я... Хорошо, что увиделись. Ты теперь неподалеку будешь?
— Не я один, — обнадежил Чужой. — Вот и утро скоро, мне уходить пора... Сейчас мое время — дождь.
— Славко, — тихо-тихо, Олег едва услышал, сказал Йерикка. — Ты пойми, я и вправду не могу. Вы, конечно, большому делу служите, а я — только племени. Но это мое племя.
— Ничего, — откликнулся Чужой. — Но жаль. Таких, как ты, даже среди наших немного. Особенно в это дождливое время, серое время... Береги себя.
— Береги и ты себя, — Йерикка встал прямо, оттолкнулся от косяка. Чужой сделал шаг с крыльца — под дождь. Струи воды вокруг него словно бы уплотнились, обрисовывая его силуэт серым контуром... пеленой... Потом этот силуэт начал ломаться, терять форму — только тень скользнула по улице.
Олег приподнялся на локте, собираясь окликнуть Йерикку, но вдруг обнаружилось, что тот трясет его за плечо.
Дождь шел, и дверь оказалась открыта, как во сне, но вокруг почти никто, не спал, ребята ходили по дому, что-то жевали всухомятку, перекликались, одевались, готовили оружие...
— Вставай, выходим, — Йерикка выпустил плечо Олега.
— Сейчас, — мальчишка сел на лавке. — А где Славко?
— Славко? — удивился Йерикка. — Какой? Мирослав, Твердислав?
— Чужой, — уточнил Олег. Йерикка засмеялся:
— Тебе приснилось что-то! Давай скорей, вся веска в горы уходит, а мы — по Птичьей к Светозарному.
— Так значит — ночью никого не было? — Олег заглянул в глаза Йерикке. Тот приоткрыл было рот, на секунду отвел взгляд. Потом твердо посмотрел на друга и негромко сказал:
— Ты мне все рассказываешь?
— Ясно, — коротко ответил Олег. И добавил: — Прости.
— Как ты говоришь — шевели поршнями, — Йерикка толкнул землянина в плечо кулаком.
— А что за название у реки — Птичья? — Олег сел на лавке. — Там что, много птиц?
— Особенно уток и гусей, — подтвердил Йерикка и повысил голос, обрашаясь уже к остальным: — Скорей, скорей, побей вас Перун!
— Так думается — ему на той речке стол накрыли, — серьезно сказал Гостимир, подмигнув остальным. А Краслав, вышедший на крыльцо первым, вдруг завопил:
— Й-ой, глянь, глянь!!!
Все разом, высыпали наружу, поднимая головы в низкое, дождливое небо.
Улица мигом опустела — люди разбежались по домам, и было отчего. Со знакомым гудением над нею ходил вельбот данванов. Грифон Данвэ с брюха, казалось, рассматривает Пригорки, пытаясь понять, куда делся карательный отряд, не вышедший на связь — и почему веска все еще цела?
Мимо Олега, державшегося за резной столбик, подпиравший навес над крыльцом, пробежал Йерикка. Выскочил на середину улицы, поднял на руках «дегтярь», упер его прикладом в бедро. Широкая воронка ствола внимательно уставилась в небо. Олег видел его прищуренный глаз — Йерикка следил за вельботом, который, на миг зависнув над околицей, снова заскользил в улицу — быстрее, быстрее... Непрекращающееся гудение перекрыл пронзительный вой — и прибитая дождем пыль на улице взметнулась мокрым вихрем. Этот вихрь приближался к Йерикке.
«Дегтярь» в руках рыжего горца изрыгнул, прыгая, длинную очередь. Вельбот вильнул, подскочил, описал какую-то странную дугу — Йерикка, продолжая стрелять, поворачивался следом, потом замер, смеясь, с мокрым от промозглой взвеси, пропитавшей воздух, лицом; из ствола пулемета шел сизый дымок. Вельбот долбанулся в березки на склоне Слезной и взорвался ослепительной магниевой вспышкой.
— Хвала!!! — заголосили, высыпая из домов, горцы. — Хвала! Рысь! Йерикка, посмеиваясь, менял диск, потом показал Олегу патрон с черной, окольцованной красным, головкой — бронебойно-зажигательный — и, стукнув прикладом о носок чуни, заявил:
— Вот так и впредь. Ясно?
— Как свет свят! — с хохотом завопили вокруг: — Хвала витязю!

* * *

Желание шутить и смеяться пропало у всех на первой версте. Дорогу к Светозарному над речным берегом развезло; все успели нападаться и извозиться, Морок грохнулся в воду, а Холод, ныряя за ним, вывихнул себе левое запястье. Короче говоря, к озеру подходила мокрая, грязная и унылая компания. Но, когда впереди показалась серая гладь, Олег — неожиданно для всех, а в первую очередь для себя — довольно бодро запел:

— Конь да путник — али вам не туго? 
Как бы впрямь в пути не околеть? 
Бездорожье одолеть не штука —  
А вот как дорогу одолеть?!. 

И у черта, и у бога 
На одном, видать, счету 
Ты, российская дорога —  
Семь загибов на версту! 

Нет ухаба — значит, будет яма, 
Рытвина, прогиб или кювет! 
Ох, дорога, — ты скажи нам прямо: 
По тебе ли ездят на тот свет?! 

Внимательно слушавшие горцы слегка приободрились и не очень громко, но дружно подхватили со смехом припев, а Олег допел последний куплет:

— Но согласны и сапог и лапоть 
(Как нам наши версты не любить?!), 
Что браниться здесь мудрей, чем плакать, 
А спасаться — легче чем ловить! 

Еще раз прозвучал припев. Пока распевали, все невольно ускорили шаги и сейчас находились у впадения Птичьей в озеро. Птиц тут оказалось в самом деле видимо-невидимо, но вместо того, чтобы охотиться, пришлось прятаться в камышах по грудь в воде — над берегом пролетела, четверка вельботов с направленными вниз стволами. И наконец, уже совсем мокрые, опять злые и усталые, ребята, подошли к развалинам древней крепости.
От когда-то мощной твердыни племени, владевшего долиной, остались лишь развалины, почти заросшие папоротником и каким-то местным кустарником. Над зеленью острым клыком высились развалины главной башни.
— Кожаны там, все уделали, — сообщил Ревок. — Туда лучше и нос не казать.
— Придется, — возразил Гоймир. — Окоем надо глянуть.
— Я — сторона, — хмыкнул Ревок. — Одно — не просыхаем. Так еще в добре-от по колено ходить.
— Я пойду, — вызвался Олег. Ему было интересно. Гоймир посмотрел мимо него. Ответил. Йерикка:
— Сначала надо место найти, где засесть. Тут подвалы...
...Подвалы в самом деле впечатляли. Крепость обрушилась не от времени, а в одночасье, когда соседи во время усобицы взяли ее стены штурмом — и подвалы засыпало. Время и люди расчистили некоторые входы. Из-за их обилия горцев было бы трудновато запереть под землей, даже отыщи враг место их стоянки.
Единственное, что хорошо — внизу не было дождя. А так тут оказалось почти так же сыро, как наверху, холодно, да еще и темно. Свет факелов и двух фонариков выхватывал из темноты на стенах суровые лица — барельефы изображали забытых вождей и безымянных ныне героев племени, имени которого Рыси не помнили, как не знали и из-за чего началась и с кем велась усобица, его погубившая...
Люди тут не раз ночевали — в одном из залов с низким потолком возле очага в стене были сложены дрова. Они отсырели и только после того, как ими занялся Йерикка — у него получилось, но дерево все равно горело со щелчками, шипением и брызгами, высыхая по мере сгорания. В подвале сразу же стало уютнее.
— Да, то не в пещере...
— Ну и не у лесовиков на перине-то...
— Кто на перине, а кто в овине...
— А то гнали тебя туда?..
— Да не гнал его никто — с девчонкой он перемигнулся...
— Й-ой, она хоть то себе была?..
— Помните ли — о прошлую зиму в Снегиревке одна-то рыжую двойню в подоле принесла?..
— Ты на что намекаешь?!.
— Так... одно за девять-то месяцев об тот срок единый в наших местах рыжий вроде и в Снегирёвку-то являлся...
— В рыло?..
— Воевода, будет темноту напускать, теперь как станем?..
— Увидится — развиднится...
Гоймир ничего не приказывал, но Олег встал и подхватил автомат:
— Пойду.
— Погоди, с тобой я, — Богдан вскочил на ноги. — Одиночкой ты там переломаешься...
...Летучие мышли-кожаны, должно быть, держались того мнения, что погода нелетная. Они беззастенчиво дрыхли на балках — словно кто-то увешал каменные брусья сотнями серых сверточков. Но ни одна даже не пискнула, когда, мальчишки пробирались полуразрушенными лестницами на самый верх.
— Уоп! — Богдан перескочил провал. — Сюда шагай, тут виднее.
Олег предпочел перейти карнизом.
Когда-то это была широкая бойница, сейчас превратившаяся в выемку на обрезе стены — тут можно было встать спина к спине. Наблюдатели подняли взятые у товарищей бинокли. Просветленная оптика, разредила пелену дождя. Дружинные Шлемы шли на севере ровной цепочкой, больше похожей на похоронные курганы.
— Стрелков вижу, — сказал Богдан. Олег осторожно повернулся.
Ряды серо-зеленых куполовидных палаток виднелись за рекой, верстах в шести. Живого ничего не было заметно, но подальше в грязи буксовали два мощных грузовика, а возле них суетились фигурки.
— Добро то, что дорог нет, — убежденно заявил Богдан. — Вот были бы — нам кисло стало бы. А так — пусть грязь-то поразгребают, трупоеды пустоперые!
— Смотри-смотри! — Олег толкнул его локтем, едва не скинув вниз. — Там в Дружинных Шлемах!
В той стороне, куда он указал, опадало облако мощного взрыва. Сюда не донеслось ни звука.
— То что? — удивился Богдан. А Олег вдруг догадался, что это и весело ответил:
— Похоже, кто-то из наших тропу взорвал... Давай еще вокруг посмотрим?
Они посмотрели. Но среди лесов и участков лугов ничего больше не двигалось.
— Там что? — Олег, опустив бинокль, указал на запад.
— Там-то? — Богдан тоже повесил бинокль на грудь. — Берег, от тех мест они движутся, данваны-то... Вон то — гора Темная, во-он, видишь? — Олег различил очень-очень далеко на севере, километров за сто пятьдесят, а то и больше, похожие на тень очертания серого пика. — С нее течет Воронья река, через горы, с которых мы спустились, по ней сплавом можно аж в нашу Вересковую веслом не шевеля добраться... Во-он за теми горами — озеро горное, Светлоозеро именем, а из него прямым путем под горами бежит река Ольховая — через всю Оленью долину сквозом. Из той-то долины хорошие тропы есть за горы — не сядь нам на плечи хобайны, там бы прошли... Красивое место — Оленья, большое. Его Лоси под собой держат... А вон до тех мест, — Богдан протянул руку на юго-запад, — горы Моховые, по-за ними — Тенистое озеро. Голодные места, пустынные, а озеро само — мёртвое, Кощеем любимое...
— А почему название такое красивое? — удивился Олег.
— Так там и впрямь рощи берегом стоят. Да вот деревья — уродились корченые, выморочные... Отец мой там бывал, так говорил — малое время побыли — всех тоска за сердце взяла... Знать бы то, куда отсюда?..
— Пошли, а то я опять мокрый, — повел плечами Олег.
...В подвале у очага полным ходом шло совещание. Правда, большинство горцев в нем не участвовали, а с довольным видом сидели и лежали у огня на расстеленных плащах.
Великая это вещь — огонь. Мелочи типа власти над природой, которую он дал человеку, в счет не идут. Огонь лечит человеческие души, и недаром тут его почитают как самого близкого людям бога. Вот плохо все — внутри, снаружи... Хуже некуда, край! Соберешь в кучку сухие веточки, составишь их шалашиком, сунешь внутрь скомканную бумажку, чиркнешь спичкой — и поднимается над сушняком призрачное в свете дня или ярко-оранжевое во тьме пламя. Сядешь возле него, сложишь руки на коленях, посмотришь на танцующие язычки — и словно бы сами собой отодвинутся, а то и вовсе уйдут горькие мысли, беды и заботы. Огонь — защитник, друг и даже... собеседник!
Может быть, именно поэтому так любят люди разводить огонь...
...В целом тут было тихо, даже говорившие над картой Гоймир, Йерикка и Резан явно глушили голос, чтобы не нарушать тишину. Лица мальчишек в оранжевом свете казались по-особенному задумчивыми и по-особенному красивыми, похожими на смотревшие со стен барельефы.
— Лагерь их вот тут, — приглушил голос и Олег, показывая на карте. — Остальная Лесная долина, пуста, как...
— Стол горожанина? — спросил, посмеиваясь, Резан.
— Голова горца, — невозмутимо ответил Олег, облокачиваясь на край каменной плиты, на которой расстелили карту. — Я больше не нужен?
— Да ты и прочим часом не очень требован,— пустил ему в спину Гоймир.
Олег промолчал. У огня потеснились и дали место. Олег, сбросив плащ, сел на него и вытянул мокрые ноги к огню.
Шел оживленный, хотя и негромкий разговор о сказочных нелюдях.
Неожиданно выяснилось, что большинство горцев стоит на твердых, почти материалистических позициях и убеждены, что человек — единственное по-настоящему разумное существо в Мире.
— Вон они — лешие, водяные, мавки, уводни — полна коробочка, — говорил Холод. — Под ноги бросаются, иной час — больше чем грибов по осени! А хоть капля разума в них есть ? И не бывало. По мне — что лешак, что бер. Звери. И вместе на человека похожи, но не люди же от того!
— А басни? — запальчиво возражал Гостимир. — Там-то они говорят! А коль говорят — значит, разум есть?
— Й-ой, так в баснях на коврах поднебесьем летают! — насмешливо возразил Холод. — Я тем часом, как сопливым был, ковер из горницы аж до крыши затащил. Сел на него, да и давай все заклятья рядом вспоминать — полетать возмечтал!
Вокруг засмеялись. Но Гостимир не сдавался:
— А Морской Народ-то?! Или, тебя слушать, они тоже по-вроде акул? Вот то и есть, что не врут басни — были и иные, не только люди. Были, а по времени не то перемерли чохом, не то люди же и свели их...
Олег слушал не внимательно. Оглянувшись, он увидел, что Йерикка отошел от карты и стоит у входа, глядя в дождь, снова разошедшийся не на шутку. Гоймир и Резан что-то еще обсуждали, но довольно лениво.
Олег тихонько поднялся и подошел к другу. Скрестив руки на груди, встал рядом. Йерикка покосился на него и тихо сказал:
— Они сейчас про мечи говорить будут. Полезно было бы тебе послушать.
— У меня каникулы только через три недели кончатся, — слегка ощетинился Олег.
— Точно-точно, — согласился Йерикка. — Мы не в школе, но тут отметки тоже ставят. Вон,как Тверду за невыученный урок... Ладно, как ты говоришь — не надо меня оперировать?
— Лечить? — не смог удержаться от улыбки Члег.
— Лечить... Не читал такого автора— Звенислява Гордятича?
— Конспектировал, — обиделся Олег. Йерикка увесисто стукнул его в плечо:
— Не обижайся... Это мой любимый писатель. Даже больше нравится, чем ваши, которых, я читал. У него есть по весть «Друзья и враги Лена Ставратича». А в ней такой странный персонаж — Толик...
— Почему странный? — спросил Олег скорее машинально. Дождь смешивался с мокрым снегом, невесть откуда налетевшим, поднялся ветер, посвистывавший в развалинах...
— А потому. Он не отрицательный и не положительный, не наш и не враг... Лён всю книжку гадал, друг ему Толик или нет. А потом стал его жалеть, когда тот объяснил. Я это наизусть помню, уж больно поразительные слова... «Если ты говоришь, что человек может сам себе выбирать сторону, то почему он не может понять, что ошибся в выборе — и поменять ее? Почему?»
— Я бы такого не пожалел, — хмуро ответил Олег. — А дальше? Что ему этот Лен оказал?
— Лён? Не помню точно, но что-то вроде того, что понимание, конечно же, приходит в наиболее опасный момент... Помнишь, как мы разговаривали в той хижине? — Олег кивнул: — Ты тогда здорово сказал насчет нашей правоты... В самом деле — есть огромная разница, за что воевать...
— Я вот где-то читал, — медленно начал Олег, — только не помню — где... короче, что единственная вещь, оправдывающая пролитую свою и чужую кровь — высокая идея.
— А дальше? — как-то подозрительно посмотрел Йерикка.
— Что дальше?
— Дальше... там ничего не было? — нетерпеливо спросил рыжий горец.
— Погоди... какая-то чушь насчет... а, вот. Единственное, что оправдывает жизнь — любовь. Точно.
— А ты считаешь, что это чушь?
— Ну, может и не чушь...— Олег вспомнил Бранку. — Но только это совсем о разных вещах. Война — и любовь.
— Есть великие вещи — две, как одна. Во-первых — любовь. Во-вторых — война, — напомнил Йерикка.
— Киплинг, — узнал Олег своего любимого поэта. — Только все равно. Какое имеет отношение война к любви?
— Не будем спорить, — Йерикка стер с лица воду. — О, капает... Вот только подумай, зачем мы тут? Почему мы все это терпим? Из чувства долга? Ради идеи? Плохо воюет тот, кому нечего защищать. А защищают лучше всего то, что любят...
— Мы констерьваториев и вертисиськетов не кончали, — досадливо ответил Олег, двинув Йерикку кулаком в спину. — Где нам равняться в фаллософии с разными всякими...
Йерикка развернулся к Олегу и взял его за плечи. Слегка встряхнул и спросил каким-то странным голосом:
— Слушай... а ты часто думаешь о том, что мы все вернее всего погибнем?
— Ты что? — Олег высвободился из его рук, удивленно сказал: — Не-ет...
— А вот я, — с силой выговорил Йерикка, — не могу об этом забыть ни на секунду... Стоп, что это?!
Йерикка присел, и Олег, не дожидаясь приказа, присел тоже — уже рефлекторно.
— Т-ш! — Йерикка поднял руку, сзади стало тихо. Подбежал, пригибаясь, Гоймир.
— Хорошо то, что сейчас не ночь. Долбаки мы, вход в пещеру не замаскировали...
Мальчишки наблюдали за тем, как около дюжины горных стрелков один за другим прошли шагах в ста от развалин, нацелив во все стороны ручные пулеметы. Четверо в середине несли большие и, видимо, тяжелые мешки защитного цвета.
— Положим, как на ладони же...— подал голос Резан. Гоймир покачал головой
— Не... Ты мысли — идут ИЗ стана, да с грузом... Что у них в крошнах?
— Я знаю, что, — Олег покусал сгиб пальца. — Аппаратура связи. И будет это пост РЛС. В такую погоду даже вертушка, наша — ну, вертолет — без точной наводки разбилась бы запросто. Выбегут, найдут площадку, поставят аппаратуру наводки...
— ...а сигналы-то будем подавать мы, — заключил Йерикка.

* * *

— Кровь Перунова! — Гоймир сплюнул. — Как в Оземово царство провалились!
— На надо так громко, мы же не знаем, где они, — Йерикка вытер лицо повязкой.
— Да и мы-то где — одно загадка, — пробормотал кто-то.
Мокрый снег кружил рядом, идиотски выглядел, ложась на зеленые траву и листву. Гоймир кипел от злости и стыда — горцы под его командой упустили врага в родных местах!
— По следам мы их не найдем, — Олег остановился. — Давайте разделимся на пятерки и поищем методом тыка.
— Неплохая идея, — одобрил Йерикка. — Гоймир, Резан, я... и кто поведет четвертую пятерку?
— Я, — снова подал голос Олег, — если никто не против. И даже согласен взять не четверых, а троих.
— Я с тобой, — тут же сказал Богдан.
— Я тож, — присоединился Морок.
— Я с братом, — руку поднял Холод. Все решилось прежде, чем Гоймир успел вообще сообразить, что к чему и что вообще происходит. Ему оставалось только наклонить голову:
— Добро... Гранатомет не потеряйте. А лучше оставьте вовсе, тяжёл...
...Олег повел своих на восток, к Дружинным Шлемам, но, чтобы не переправляться второй раз через довольно широкую реку, повернул по течению Птичьей на северо-запад. И буквально через версту Богдан вдруг потянул в себя воздух широко вздутыми ноздрями — словно животное:
— Дымом тянет, — тихо сказал он. Все тихо зашмыгали носами — и даже Олег ощутил хорошо знакомый, но давно уже не встречавшийся запах сигаретного дыма.
— Курили малое время назад, — уверенно сообщил Холод. — А вот и скурок! — он ловко подцепил концом меча «бычок» сигареты с фильтром.
— Вот это я называю — повезло, — Олег передвинул автомат на бедро, стволом вперед. — А ну — к бою, они могут где угодно оказаться... Холод, двадцать шагов влево, Богдан — вправо, Морок — на десять тагов позади... Полная тишина, сигналы обычные.
Горцы молча разошлись, как указано, почти растаяв среди мокрого снега. Олег в очередной раз удивился их сказочной выносливости. Да и своей можно было удивляться — откуда что берется?! На ходу он еще несколько раз натыкался теперь уже на полузанесенные снегом следы ботинок и уверился, что они идут правильно.
Но потом вдруг неожиданно как-то захлюпало под ногами, из мокрой метели выступили сумрачные, вымороченные силуэты деревьев, и Олег в нерешительности остановился. Было очень тихо, лишь отчетливо шуршали тысячи тысяч падающих снежинок.
Слева возникла тень — это был Холод. С другой стороны подошел Богдан, глаза у него были круглыми от испуга:
— Вольг, Вольг...— зачастил он, — Где то мы?!
— Случилось чего, й-ой? — встревоженно спросил, подходя, Морок. А Холод вдруг присвистнул:
— Щит Дажьбогов! — он потер лоб. — Да то ж Лесное Болотище, лишнего к закату мы хватили...
— Холод, — пробормотал Морок, глаза у него бегали, — так ведь то ж... оно самое место?
— Так оно, — раздраженно отозвался Холод, — оно и есть, да ведь одно — басни про него баснят, и чего тут?!
— Одно так ли? — покачал головой Морок. — Часом чего ж ты меня им пугал?
— А чтоб послухом был, — весело ответил Холод, потрепав брата по волосам, но Олег был готов поклясться, что лицо у него встревоженное.
— Может, обойдем? — неуверенно предложил он, вспоминая карту. — Оно вроде бы не очень широкое...
— В такой снег по легкому в него прямиком и ухнуть... а там...— Холод выдал себя испуганным взглядом. — Добро будет назад вернуться — пусть Кощей их водит!
— Да чего вы так трясетесь? — спросил Олег. — Ну болото. Так в ваших местах везде болото, где гор нет.
— Вольг, — серьезно ответил Холод, — то не болото. То Лесное Болото.
Олег нахмурился. Только теперь он вспомнил слышанную не так уж давно былину, как бились в этих местах Кощей и Святогор Заступник, и от той битвы треснула до сердца Мать Земля. Место, где пропадают люди, болото, даже к границам которого подходить опасно, потому что кое-кто прямо говорит, что Кощей-Чернобог тут и живет, это и есть его вотчина. Горцы населяли болото жуткими чудовищами, перед которыми лесные уводни были просто конфетками. И отбросить эту мистику никак не удавалось — мысли сами съезжали на неё.
— Ноги надо уносить, — у Богдана плясали губы, он озирался.
— Твоя правда, — согласился Морок, — и не мне последним идти, хоть казните...
— Тихо, — жестко сказал Олег. Он командовал, этими ребятами — по крайней мере, сейчас — и это помогло справиться с собой. — Никуда мы возвращаться не будем. У нас война, а не Коляда. Мы врага преследуем, и я за ним и в Кощеево царство пойду! Холод, Морок, пройдете шагов... нет, пойдете на полночь, пока не упретесь в болото. Тогда просигналите. Мы двинем кромкой и снова встанем на след.
— А разом... — Богдан сглотнул, повернулся в сторону болота. — Разом они туда пошли? Нездешние одно...
— В этом случае, — Олег заставил себя улыбнуться, — мы их никогда больше не увидим.
— То и добро, — похоже, Холод справился с собой. — Пойдем, братец, никто не помер еще об два шага в болотине.
Они исчезли в промозглой метели, а Олег, глядя им вслед, в который раз подумал, что родители братьев обладали странным чувством юмора, раз дали им такие имена — Холод и Морок.
Стоя спина к спине с Богданом, Олег прислушивался и вглядывался. Но в мире были лишь посвистыванье ветра да какой-то скрип на болоте.
— Вольг, — шепнул вдруг Богдан, — глянь-ка...
Олег сразу повернулся. Сперва он ничего не заметил... а потом увидел, как низом по краю болота плывет густое белое молоко, еще более плотное чем снег. Дальше все тонуло в этой пелене, смешанной с пургой.
— Туман, — изумленно сказал Олег, не веря своим глазам. Но тут же сообразил, что это совсем хреново. — Надо наших догонять!
— Дело бы — покликать, — предложил Богдан.
— А кто услышит? — возразил Олег. — Нет уж, пойдем. Они далеко уйти не могли...
...Пока ледяная жижа не дошла до колен, Олег не останавливался, все еще надеясь выбраться на сухое место. И только после этого плюнул и начал озираться.
Богдан тяжело дышал позади. Когда Олег обернулся, чтобы подмигнуть, то увидел испуганное, жалобное лицо.
— Часом стемнеет, — одними губами сказал горец.
— Ну и фигли? — грубо отозвался вместо ободряющих действий Олег.
— Ночью-то...
— Да пошел ты! — Олег вытер рукавом ковбойки мокрое лицо, стряхнул с плеч налипший снег. Огляделся еще раз и пробормотал: — Куда же идти-то? Во блин... Богдан, пойдем дальше.
— На бо... болото?! Не стану я. Одно убей, — твердо заявил Богдан. И икнул.
— Самому не хочется, — признался Олег. — Но что, на месте стоять? Может, развиднеется...
— Туман-то разом за нами выполз, — объявил Богдан. Олег пригрозил:
— Не заткнешься, я тебя в болото скину.
— Лучше уж ты скинь, — на полном серьезе ответил. Богдан, — чем утянут.
— Кому ты нужен — обгадившийся... — начал Олег, но тут неподалеку что-то заскрипело. Заурчало. Завозилось. Вскидывая автомат, Олег против своей воли шагнул в сторону — подальше от звуков — и, не успев вскрикнуть, ухнул в воду с головой.
Почему-то он открыл глаза. Кругом была чернота и страшная, смертельная тишь. В ужасе чувствуя, что его тянет вниз, Олег вскинул руки над собой... и вернулся в нормальный мир, где Богдан, стоя на коленях — по пояс, следовательно, в грязи — тянул его, Олега, на... скажем, не «сухое», а относительно твердое место. Олег вместе со снаряжением весил по местным меркам пудов семь, да и болото выпускало неохотно, но Богдан все тянул и тянул, молча, с лицом одновременно ожесточенным и перепуганным, пока Олег не встал на твердое коленями, а потом повалился в грязь лицом... впрочем, это уже не имело никакого значения.
Богдан сидел рядом с круглыми, очумелыми глазами и часто-часто клацал зубами. Чувствуя себя страшно неудобно — испугался обычного болотного газа, герой! — Олег встал на ноги:
— Значит, туда нельзя, — сделал он вывод.
— А можно-то докуда? — Богдан вытер мокрое лицо рукавом, оно стало еще и грязным.
— Туда, блин, — буркнул Олег. — Знаешь такой анекдот? Ну, историю?
— Нет, — озадаченно ответил Богдан, поправляя грязный АКМ на груди.
— Подходит англичанин к кассе в аэропорту и говорит: «Плиз, уан чикет ту Даблин!» — а кассир ему: «Куда-а, блин?!».
Горец ничего не сказал, лишь дико посмотрел на Олега. Конечно, смысл анекдота остался для него загадкой, и, когда Олег сам засмеялся над рассказанным, Богдан озабоченно заморгал.
— Да в порядке я, — успокоил его Олег. — Если нельзя вперед — попробуем ползти назад.

* * *

Впереди из снега вынырнула избушка, поднятая на гладких столбах, с обомшелой лестницей без половины ступенек. Появилась, словно выросла из болота. Именно эта мысль первой пришла в голову Олегу, и он выругал себя за нее.
— Что это? — тихо спросил он. Богдан покачал головой:
— Кто ж то знает?..
...Бояться, остерегаться они оба уже устали. Попробуйте больше двух часов походить по болоту — в тумане, под снегом, то и дело ожидая нападения, да еще и думая обо всякой чертовщине. Кроме того, избушка выглядела давно и прочно заброшенной.
— Ноги-то отвязываются, — сказал Богдан. — Глянем, будет — переночуем?
Олег представил себе сырую вонь, осклизлые топчаны, мох на стенах... Но ночевать на болоте не было не просто желания — не было возможности, и он кивнул:
— Пошли...
Вытягивая ноги из грязной жижи, мальчишки подошли к крыльцу. Тут было посуше, но все равно оставалось не вполне понятным, кто и как мог тут жить. Пышная подушка мха затягивала ступеньки.
— Пойду первым, — почему-то приглушил голос Олег. Богдан, ни слова не говоря, кивнул.
Разбухшие доски под ногами не скрипели, а жирно чавкали. Олег толкнул дверь — с силой, готовясь к тому, что она разбухла — и влетел внутрь, споткнувшись о порог. Дверь распахнулась легко и бесшумно.
— Черт, чуть не упал... — выдохнул Олег, выпрямляясь.
— Скоро упадешь. Совсем, — услышал он в ответ.
И увидел дырчатый ствол винтовки, направленный ему в живот. В небольшой комнатке за разбухшим столом сидели трое. Двое рядовых стрелков: один — за мощным комплексом РДС с зонтиком антенны, выставленным в окно; другой — боком к столу. Он и целился в Олега. В углу, прислонившись спиной к бревнам и положив ногу на ногу, сидел офицер. На колене у него лежал пистолет, похожий на бластер из фантастических фильмов.
— Я же говорил — гость, господин командир, — удовлетворенно сказал стрелок.
— Хороший мальчик, — вяловато ответил офицер, двинув рубчатым стволом пистолета, — только очень грязный... Пусть проходит, а автомат у косяка оставит. И ремни снимет. А ты ему налей. Для храбрости.
Радист, ухмыляясь, плеснул в крышку от фляжки прозрачной жидкости. «Он сказал -«гость», а не «гости»,» — отметил Олег, шевельнув плечом и сбросив в руку автомат. Аккуратно поставил его к косяку. — А где остальные? Спят в соседней комнате? С РЛС я угадал, но какого овоща им на болоте нужно?..» — мальчишка взялся за пояс.
Короткий, негромкий свисток раздался из окна, и Олег засмеялся, опустив руки. Веселая физиономия Богдана соседствовала там с РЛС и стволом автомата, нацеленным в голову офицеру:
— Ты, выпердок, — весело сказал Богдан, — накажи своим скотолюбам оружие бросить. И сам-то бросай, не то часом мозгами до стенки раскинешь.
Олег молниеносно подхватил автомат и нацелил его на ошалевших врагов. Вооруженный винтовкой стрелок сразу уронил ее. И оттолкнул ногой, повинуясь жесту Олега. Офицер, помедлив, то же сделал с пистолетом. Радист молча кивнул на угол — там стояла вторая винтовка. Богдан исчез, чтобы через секунду появиться у двери — Олег отшагнул в сторону.
— Там все, — мотнул он головой на дверь в другую комнату. Богдан сделал два мягких шага, ногой распахнул дверь и открыл огонь от бедра. Радист метнулся за винтовкой — Олег срубил его короткой очередью, повел стволом, вколачивая в стенку нагнувшегося за оружием второго стрелка. И направил автомат на вскочившего офицера — молча, но тот застыл, держа руки по швам, Из соседней комнаты раздались два одиночных выстрела, вышел Богдан и сел к столу, сбросив с мокрой лавки ногу убитого радиста. Пододвинул, придерживая локтем автомат, банку консервов.
— Ну так, — Олег, широко расставив ноги, сел возле печки, положил автомат на колени, чувствуя, как ноги наливаются свинцом, — вот теперь поговорим. И не надо мне врать. Я, как и все подростки, человек ранимый и остро реагирую на неправду. Кроме того, я устал, промок и хочу спать и есть. Кто вы такой и почему охотитесь в неположенное время?
— Офицер штаба 23-го туземного фоорда, специалист связи капитан Пестемеев, — офицер сглотнул.
Богдан активно жевал что-то — похоже, что колбасу. Олегу стало завидно, он проглотил слюну и задал вопрос, который много раз слышал в кино:
— Ваша цель?
— Наводка вельботов с десантом...
— Врете! В болото?! — перебил Олег.
— Вельбот может садиться и в бо... — начал офицер, но Олег снова перебил
— Врете! Зачем эта бодяга, если полно мест для посадки на сухих равнинах? Я считаю до трех, потом, если вы не скажете правду, вгоняю вам — пулю в лоб — раз...
— Тут будет базироваться штаб всей операции, сам анОрмонд йорд Виардта! Мы должны были дать наводку вельботам, но не с десантом, а с грузом!
— На болоте?
— Да-да, — заторопился офицер, — для создания дополнительной зоны безопасности...
«Похоже, не врет,» — подумал Олег и спросил еще:
— А зачем такие заморочки, ведь здешние племена фактически беззащитны перед вами?
На губах офицера появилась неуверенная улыбка:
— Но-о... уже двое суток, как разослали ориентировки, в которых указывается на возрастание опасности со стороны банд...
— Так, произошло что-то значительное? — быстро задал вопрос Олег.
— М-множество мелких нападений... пропали несколько небольших отрядов, патрулей... особенно на периферии... взорвали тропы во многих местах. Сбиты до десятка вельботов... И большой бой идет недалеко от такой горы... на севере...
— Темной Горы, — сказал Богдан.
— Да, может быть...Уже почти сутки идет, наши пытаются окружить несколько бан... ваших отрядов.
— Ясно, — кивнул Олег. — Вы уже передали сигнал о прибытии?
— Да.
— Когда следующий сеанс?
— Его не будет. Наводка действует постоянно, утром прибудут вельботы.
— Кажется, все, — вздохнул Олег. Богдан, совершенно спокойно, все еще жуя колбасу, развернулся, выхватывая из кобуры «вальтер» — и выстрелил Пестемееву в затылок. Офицера подбросило, и он рухнул в рост на пол, не успев толком осознать, что с ним произошло. «Странно, — подумал Олег, глядя на то, как Богдан, продолжая жевать, тянет из ножен меч, — в болоте он умирал от выдуманных страхов, а тут укокошил столько народу — и ничего... А ты сам, Олег, что — не изменился совсем? И в лучшую ли сторону, если сидишь рядом с тремя трупами и думаешь о еде?»
— Ну как стать, ночевать-то будем? — спросил Богдан, примериваясь мечом к шее убитого. Потом передумал, убрал клинок в ножны.
— Придется, — не слишком охотно согласился Олег. — Давай этих стащим в соседнюю комнату.
— Может, сразу в болоте утопим? — Богдан вздохнул. — Одно место забивают...
— Не гони, — Олег поднял палец. — Я кое-что придумал, слушай...
Олег в двух словах изложил свой план, глядя, как Богдан расплывается в улыбке. Когда Олег закончил, горец захохотал и, ударив кулаком о колено, азартно сказал:
— Вот то ладно! Й-ой, ладно!
— Мы еще можем поспать, — Олег тоже улыбался. — Давай, ложись, а потом я тебя разбужу, ты подежуришь.
Богдан, на ходу снимая плащ и снаряжение, подошел к лавке у печки, покачал ее, сел, вытянув ноги:
— Обувку сниму, — сказал он, — ноги ором орут, второй день как не разувался.
— Давай, — Олег понюхал фляжку. — Водка, что ли?.. А колбаса вкусная?
— С нашей не поровняешь, — Богдан растянулся, повел плечами: — Сырое все сквозом, аж морозит, — он пошевелил ступнями в грязных разводах. — Хлеб добрый, одно тут у кого забрали.
— Ага... Ладно, дрыхни, — Олег еще раз понюхал фляжку, и, брезгливо сморщившись, опорожнил ее на мокрый, в наростах плесени пол. Потом, достав камас начал кромсать хлеб и класть на него куски консервированной колбасы и банки, торопясь и ощущая, что зверски голоден. — Богдан...
Ответом было мерное посапывание. Богдан спал, и его вымазанное грязью лицо было немного обиженным, как у маленького ребенка.
Олег вздохнул и, жуя первый бутерброд, посмотрел в окно, из которого тянуло сквозняком. Снег прошел, его сменил какой-то осенний дождь, заштриховавший панораму заболоченного леса. Из глубин его неслись странные, пугающие звуки, и Олег пододвинул автомат ближе.
— Что я здесь делаю? — вырвалось у него. Отложив бутерброд, Олег спрятал лицо в ладонях и надолго застыл так...
...Два часа спустя — по ощущению — он совершенно извелся от безделья и внезапно напавшей зевоты — настолько жуткой, что после каждого зевка Олег серьезно опасался: а удастся ли свести вместе челюсти?! Он просмотрел бумаги офицера, но они напоминали «Черный квадрат» — видно, что нарисовано, а что — непонятно начисто. Линейного алфавита данванов Олег не знал. Пейзаж за окном усыплял.
Наконец он поднялся, потянулся, чиркнув ладонями потолок и прошелся по комнате туда-сюда, посвистывая, сквозь зубы и. размышляя, не выглянуть ли ему наружу. Может быть, и собрался бы, не почудься ему какое-то движение в смежной комнате.
В сырой и холодной одежде Олег вспотел, как в сауне. Не сводя глаз с двери, метнулся к столу, споткнулся по пути о лавку, ухватил автомат и, сбросив предохранитель вниз, на автоматическую стрельбу, прицелился в дверь.
Звук больше не повторялся. Не сводя автоматного ствола с двери, мальчишка чуть сбоку подошел к ней и толкнул ногой. С сырым скрипом дверь распахнулась.
В комнате пахло стынущей кровью и сыростью. Звук повторился, и Олег увидел большущее крысоподобное животное — оно метнулось под опрокинутую лавку и исчезло под стеной. Олег перевел дух и уже собирался закрыть снова дверь, когда увидел вторую — за печкой, общей для обеих комнат, низенькую и оснащенную большим кольцом, изъеденным ржой.
В Олеге ожило любопытство, пересилившее даже желание поспать. Еще раз окинув взглядом трупы, он осторожно перешагивая через них, подошел к двери и пошатал кольцо. Странно, что никто из стрелков не попытался уйти в эту дверь — а что не попытался, это точно, потому что кольцо буквально развалилось в руке у Олега, настолько пропитала железо ржавчина. Дверь не шелохнулась. Тогда Олег достал камас и попытался поддеть разбухший край двери лезвием. Это получилось — чавкнув, дверь отошла, внутрь упал луч света белой ночи, отразился от черной, ровной поверхности воды, неподвижным, стылым зеркалом замершей в полуметре от ног Олега. Когда-то это был подвал, но сейчас этот подвал оказался затоплен. Из воды выступали стол, высокие то ли нары, то ли стеллажи — не поймешь, на которых что-то лежало... Олег всмотрелся — и понял, что на столе стоит пулемет. Незнакомый, похожий на охотничье ружье с длинным, круто изогнутым магазином сверху.
Несколько секунд Олег стоял, вздыхая и переминаясь с ноги не ногу, на пороге. Любопытство победило — вздрагивая и ежась, он полез в воду, дошедшую до живота. Вода оказалась ледяной, но не настолько, чтобы не вытерпеть.
На нарах лежало полусгнившее тряпье — то ли остатки одеяла, то ли просто рогожа. Оно начало расползаться, когда Олег взялся и потянул... а потом разом отдернулось, открыв человеческий череп.
Вскрикнув и едва не упав, Олег отшатнулся. Странно, он не так боялся мертвецов в комнате наверху, как этого черепа, взглянувшего ему в лицо пустыми глазницами. Но это и правда был всего лишь череп — и страх тут же прошел. Олег осторожно сбросил остатки тряпья, открыв весь скелет.
Уже невозможно было понять, во что он одевался при жизни — одежда превратилась в то же осклизлое рванье и слилась с одеялом. Но сохранились кожаные сапоги с подковками, ремни — поясной и плечевые — медные части которых съела зелень. И Олег понял, что перед ним лежит — военный. Из кобуры на поясе выглядывала рукоять такого же, как у Олега, нагана, рядом через прогнившие ножны виднелось изъеденное лезвие шашки, на рукояти которой еще сохранился серый от сырости темляк. У стены, заплывшей грибом, лежал футляр бинокля — и Олег несказанно обрадовался, когда в руки ему лег даже не тронутый ржавчиной немецкий «цейсс» начала века. На позвонках скелета сохранился серебряный православный крестик.
— Еще один дедов соратник, — пробормотал Олег, берясь за распадающуюся кожу офицерской сумки.
Там оказались компас, совершенно тут бесполезные часы — большие, на цепочке — слипшиеся в один толстый рыхлый лист бумаги, коробка из жести, в которой мокло что-то с запахом сигарет, но похожее на лепешку — и разбухшая от сырости тетрадь в плотном кожаном переплете с замочком, рассыпавшимся от первого же нажатия. На коже был вытиснен встопорщивший перья имперский орел — не республиканский, а именно имперский, с гербами губерний, цепью, мантией. И Олег понял, что это — едва ли соратник деда...
...Тетрадь оказалась дневником, заполненный чернилами — но строчки превратились в бурые полосы. Олег едва не заплакал от досады — и тут пошли страницы, написанные карандашом. У писавшего был четкий, ровный почерк, разбирать который не мешали даже дореволюционные орфография и буквы типа «ятя» и «ижицы». Перед Олегом лежало доказательство того, что Мир — практически проходной двор. Дневник принадлежал штабс-ротмистру Особого Гусарского Его Императорского Величества полка при Этнографическом Комитате Министерства Иностранных Дел Российской Империи Сергею Кологривову. Разборчивые записи начинались с того момента, когда штабс-ротмистр возглавил охрану экспедиция профессора фон Валленберга, отправленную из Святорусского на север для картографирования лежащих там земель. Записи были то короткими, то пространными, но все отличались характерным для дневников тех времен тяжеловато-практичным и в то же время романтическим восприятием мира.
— Вспоминаются наши споры, — негромко читал вслух Олег, пристроившись у стола и забыв и о войне, и о мокрой одежде, и о посапывающем Богдане, — со студентом тогда еще политехнического Сашей Протопоповым — сколь яростно он доказывал мне возможность правоты г-на Циолковского о возможной на других мирах жизни и к оным мирам путешествий. Я, признаться, мало понимал в его доказательствах, а горячность Саши меня смешила, его же насмешки приводили в ярость. Бедный Саша! Воспаление мозга свело его в могилу раньше, чем он смог бы получить доказательство — и блистательное! — своей и своего кумира правоты. Я бы рекомендовал его к нашей работе, он очень пригодился бы г-ну губернатору. И каково было мое собственное удивление, когда мне предложили эту службу! До сих пор не могу вспоминать без улыбки своего мальчишеского восхищения при мысли, что уподоблюсь я Стэнли и Ливингстону, героям романов Майн Рида и Жюля Верна, которые любил я читать еще в кадетском корпусе... Сижу у костра, светят над головой по-иному рассыпанные, часто и неузнаваемые вовсе звезды. Вспоминается радость матери и сестричек — как они все радовались, когда приехал я в отпуск, как удивлялись, когда выложил свои подъемные: таких денег они и в жизни не видали (да и я тоже!), и как мама спрашивала с опаской, не занялся ли я чем нечестным, что мне, простому офицеру, так платят. Бедная мама, как же было трудно поднимать ей нас всех на тридцать восемь рублей пенсии после отца! Рабочий на заводе получает больше, чем платили вдове и троим сиротам героя туркестанского похода... Но хватит об этом. Даст Бог, отныне ей больше ни в чем не нуждаться. Жаль только, что не скоро увижу моих родных. Иначе просто нельзя... и неужели никому не смогу я рассказать о том, где был?! Это пытка!
Олег перелистывал страницы одну за другой. Не все даже карандашные записи удавалось разобрать...
— Сего дня на переправе через реку погибли урядник Пров Данилов и казак Егор Затрата. Они проверяли брод, когда какое-то чудовище вроде морского спрута схватило Затрату вместе с лошадью. Урядник Данилов, не желая бросать товарища, подскакал вплотную и стрелял из карабина, а потом рубил гадину шашкой, но она уволокла и его. Мы забросали омут, из которого она появилась, гранатами с химическими взрывателями, надеюсь — убили эту тварь. Но все равно — очень жаль обоих казачков, акая страшная смерть... Упокой, Господи, души рабов твоих... Проводники из местных славян уверяют, что это было злое божество из близких к этим местам земель Ханна Гаар, которое называют Чинги-Мэнгу. А г-н Валленберг рвет и мечет не столько от того, что погибли люди, сколько оттого, что не смог заснять это чудище на фотопластинку...
— Горцы — народ совершенно дикий, но в то же время благородный и полный достоинства и гостеприимства. Чем-то они напоминают германцев Тацита, про которых с таким увлечением рассказывал нам в корпусе подполковник Скосырев. Что удивительно — они, как и прочие здешние туземцы, не подвержены никаким болезням, и богатейший арсенал современной медицины не может нам тут создать тут ореола богов, которым, как правило, окружены европейцы среди племен отсталых. Оружия нашего они тоже не боятся, даже в некотором роде презирают его, чем отличаются от своих собратьев с юга, где с такой охотою брали в подарок берданки. Но нам очень рады, говоря, что «наконец обратом пришли братья, что порешили в ином мире встать.» Они убеждены, что их предки пришли с Земли, но тут еще не очень ясно — похоже, переселение имело место несколько раз. Какие тут звезды — они пушистые и похожи на котят. Хочется погладить...
— Похоже, я заболел. Пальцы кажутся невероятно толстыми, все тело будто обложено льдом, а голова горит. Плохо вижу, что пишу — страница, то приближается к самым глазам, то становится не больше спичечного коробка. Не знаю, что со мной. Страшно хочется прилечь, чудятся голоса родных. Мы напрасно углубились в это болото. Жаль товарищей. Но, может быть, еще кто-нибудь выберется?! Я буду ждать. А сейчас — прилечь, хотя бы ненадолго. Приду в себя — допишу...
...Олег вздохнул и отодвинул дневник. Не было никаких сомнений, что гусар не пришел в себя и уже ничего не дописал. Неизвестная болезнь — судя по описанию, похожая на малярию — убила его. Странно — Олег жалел Кологривова куда больше, чем убитых, лежащих в соседней комнате. Если бы можно было взять дневник с собой! Олег с сомнением посмотрел на тетрадь. Тяжелая и не маленькая. Нет, придется оставить, как ни скверно...
К счастью, он не успел задуматься, что и ему может вот так же не повезти, как не повезло гусарскому офицеру — не успел, потому что снаружи, у крыльца, хорошо знакомый голос приглушенно воскликнул:
— О, то оно?
— Живой ногой идем, — поторопил второй голос, — я поверху мокрый до пят, а понизу — так по уши.
Улыбаясь, Олег повернулся к двери, и, когда она открылась, а Морок полез в нее, стряхивая воду с волос, вкрадчиво спросил:
— Холод, младших, значит, вперед пропускаем?

* * *

Богдан так и не проснулся, хотя Морок, закутавшись в плащ, повалился на ту же лавку головой к его голове, даже не поев. Холод предложил ложиться и Олегу, но тот пожелал раньше услышать, каким ветром занесло сюда остальные пятьдесят процентов группы, а заодно рассказать и о своих приключениях.
Холод слушал и ел, покачивая головой и отпуская маловразумительные короткие замечания-междометия.
— Ты рассказывать собираешься — или так и будешь жрать?! — рассердился наконец Олег. Холод огорченно посмотрел на только что вскрытую консервную банку и кивнул:
— Так слушай... Сажень на сотню мы прошли и о болото уперлись. Обратом повернули, туманище пополз, ну мы и встали. Кричать думали, да Морок скажи: «А будь кто рядом — дозовемся, да кого?» Пождали еще. От того ожидания гляди уши опухнут! Я-то: «Пойдем?» А он мнется: «Страшно.» «Да не в болотину, — говорю, — кромкой к нашим пойдем.» Пошли. Шли, шли — вас и след простыл. Братушка мой расскулился, как щен: «Да и где они?! Да и утянули их в болотину, верным-верное! Да и идти-то нам куда?» Я-то: «Не скуль.» Он молчком пошел, да время спустя говорит: «Этим местом избушка должна быть, одно Гоймир про нее поминал. Искать станем — Богдан про ту избушку припомнить мог...»
— Хрен он вспомнил, — мрачно ответил Олег. — Он сам... а! — Олег махнул рукой: — Так, а потом?
— Я-то про ту избушку и краем не слыхал — да что делать? Идем. Мыслю, смекаю: малым часом не добредем — прибью проводника. Туманом бредём, чудеса всякие морочатся — уводнев перепляс... Братишка мой лицом слинял, одно и мне не очень. Ну а там и вышли к избушке.
Мальчишки примолкли. Холод снова начал жевать, но уже без прежнего азарта, потом сказал: — Да ложись ты. Подниму я вас, посижу.
— А они? — Олег ткнул через плечо в спящих младших. Холод тихо засмеялся:
— А ты глянь. Глянь, глянь...
Олег тоже оглянулся. Морок и Богдан спали голова к голове и разбудить их не поднялась бы рука у самого строгого сержанта-сверхсрочника.
— Разбалуем мы их, — проворчал Олег мудрым и суровым голосом Ворчливого Ветерана С Золотым Сердцем из кичового голливудского ура-боевичка. — Ладно, пусть дрыхнут. Я тоже завалюсь.
— Давай, — Холод неожиданно широко зевнул, лязгнул зубами и заулыбался.
— Эй, эй, не усни, — посоветовал Олег, ложась на стол. Под голову он подложил свернутый плащ, а ноги поставил на скамью. Поза была не слишком удобной — Холод жевал и что-то похрюкивал — но Олег спал уже через несколько секунд...
...Дверь в избушку открылась, и внутрь заполз ледяной туман. Облившись потом от страха, Олег медленно повернул голову:
— Холо-од?..
Тот спал, уткнувшись лицом в стол. Олег, протянув руку, шарил ею вокруг в поисках автомата — и не мог найти.
Дверь распахнулась до седела и осталась открытой. Олег сел на столе и взялся за револьвер.
На пороге клубился туман, и в нем кто-то стоял. Олег видел человеческую фигуру, не больше, но это он видел точно. Взведя курок ударом ребра ладони, Олег спрыгнул на пол:
— Кто это? — резко, громко спросил он.
— Я, — ответил тихий глуховатый голос. Человек шагнул внутрь, и Олег, задохнувшись, оперся рукой о стол, чтобы не упасть. Наган в его руке ходил ходуном.
Ночной гость был высокий молодой мужчина со щегольскими усиками, форме начала прошлого века. Его сапоги впечатывались в пол с чавканьем, словно в мокрую глину.
— Штаб-р-ротмистр? — выдавил Олег. — Что вам...
— Дневник, — ответит офицер.
— Зачем он вам? — Олег испытал облегчение от того, что мертвый остановился у начала печки, не пошел дальше в комнату. — Вы все равно в него больше ничего не можете записать! — продолжал он упорствовать, сам не понимая, почему.
— Не все написанное человек может прочесть, — возразил гусар. — Мертвые знают куда больше живых, вам предстоит в этом убедиться очень скоро.
Олег не понял, как штаб-ротмистр оказался возле него. Холодная тяжелая рука легла на плечо, и под ее тяжестью Олег начал погружаться в оказавшуюся под ногами трясину — ощущение бездны внизу оказалось настолько непереносимым, что он не выдержал и... проснулся.
Конечно, Холод тряс его за плечо, повторяя:
— Что ты, что?
— Сон... — Олег сел и посмотрел на дверь. — Вот... блин!
— Кикимора навалилась? — понимающе спросил Холод. — Одно вставать пора. А они-то, — кивок на лавку, — спят, как с ярманки приехали. Ты криком закричал, а они и не поворотились.
— Умыться бы, — Олег провел по лицу ладонью, повторил: — Вот блин...
Во рту был пакостный привкус короткого и беспокойного сна. Подтягивая ремень, Олег вспомнил:
— Эй, ты ведь не спал совсем! Ложись, дрыхни, а мы сами все сделаем...
— Да вот то ещё... Будим их?
— Будим, — согласился Олег и вздохнул: — Как там наши? Небось, все еще этих покойничков ищут.
Холод не ответил — кинул пустой консервной банкой, угодив в спину Богдану — тот вскочил с таким обалдевшим лицом, что Холод засмеялся, а Олег сказал:
— Страшный Суд проспишь.
— Мой черед?! — Богдан оглядывался, моргал. — Холод?!. А где... й-ой, вот! Как вы тут?!
— Из болотины выползли, — пояснил Холод, а Олег строго добавил:
— Проспал ты все на свете. Вон, Холод за тебя караулил.
— Будет тебе, — махнул рукой тот, — он одно не поймет никак, часом на каком свете... Мы вам, отоспаться дали, побуди Морока...
...— Я сперва думал — устроить ловушку на болоте, — говорил Олег, пока они все приводили в порядок оружие. — А потом еще доработал. Вытащим на крыльцо пару солдат, слегами по-тихому подопрем, а сигнал ориентируем на опушку, где мы с Богданом чуть не утонули. На вид место ровное. Аппаратуру беру на себя.
— Догадаются, — возразил Холод. Олег пожал плечами:
— Да ну и на здоровье. Мы-то чем рискуем? Нас тут уже не будет... Помогите всю эту фигню вытащить.

* * *

— Выйдешь в поле, сядешь ср...ть — далеко тебя видать, — задумчиво сказал Холод, вытягивая из грязи по грудь увязшего в ней Морока.
— Родичи-Сварожичи, что вы меня лосем не сотворили? — пробормотал тот, опираясь на карабин.
— Одно рога его ты видел? — поинтересовался Богдан, помогая ему встать на ноги.
Олег покидал болото с большим облегчением. Его здесь не оставляло чувство нереальности окружающего и... то ли его, Олега, чуждости, то ли мира болотного — ему, Олегу. До кромки оставалось совсем немного, Олег потянулся и совсем было собрался сказать что-то жизнеутверждающее, когда увидел впереди между деревьями движущиеся ровным шагом, пригнувшиеся фигуры хангаров. Они шли тяжело, по кольчужную оторочку своих кафтанов в грязи, но уверенно, наклонив стволы винтовок.
И ясно было — предельно ясно — что они видят четверых подростков тоже.
...Плюхнувшись в грязь, ребята немедленно расползлись в стороны. «Калашниковы» (на двух — подствольники) и «архар» были, конечно, хорошим оружием, но хангаров оказалось до сорока, и первые же секунды боя выявили у них не меньше десятка пулеметов. Пули с мокрые треском прошивали стволы деревьев навылет и подсекали ветви кустов, простреливая все болото вглубь.
— Попались, как куры в ощип, — поделился впечатлениями Холод. — Кровь Перунова, у меня есть-то две сотни да полста к пулемету! — он имел в виду свой РПК.
— Попробуем заставить их залечь! — азартно ответил Олег. — И уйдем через болото!..
Он хотел еще что-то добавить, но осекся, услышав в изумлении то, что раньше доводилось слышать только в фильмах:
— Эй, э-э-эй, бандит, сдавайся! — закричали со стороны хангаров на городском диалекте. — Оружие бросай, выходи, слышишь?!
Бам! Бам! Олег и Богдан разом, разрядили подствольники. Гранаты, детонируя в полете о ветви кустов, разрывались над лежащими хангарами, осыпая их мелкими осколками. В ответ послышалось карканье: «Харр,харр!» — и хангары, повскакав на ноги, побежали вперед, стреляя от животов из винтовок.
Командовать уже не имело смысла. Олег стрелял на уровне груди бегущих длинными очередями, пока автомат не уводило в небо, слыша, как бьет РПК и ругается слева, стреляя из «архара», Морок. Богдан отстреливался чуть дальше, и все четверо старались менять позиции, ползая в грязевой каше на самом краю болота.
Хангары залегли, возобновив стрельбу из пулеметов. До них оставалось шагов сто, не больше.
— То еще! — крикнул Холод, указывая налево. Быстрым шагом оттуда, пригнувшись, подходили по кромке болота еще хангары. — Окружают, Вольг! — он перенес огонь пулемета на них.
— Морок — к нему! Богдан — сюда! — отрывисто скомандовал Олег, стреляя в офицера-славянина, поднимавшего свой отряд. Тот встал на колено с перекошенным лицом и рухнул на бок, винтовка воткнулась стволом в грязь. Хангары каркали свое, но больше не вставали. Однако второй отряд продолжал наступать.
Морок, перебегая, вдруг повалился наземь и, ругаясь, покатился к кустам, пытаясь зажать рану в правом боку. Холод на миг повернулся, его лицо сделалось отчаянным, но от пулемета он не оторвался. Богдан, распластавшись рядом с Мороком, начал ловко бинтовать его, помогая зубами.
— Тебе надо угодить с ним! — крикнул Олег.
— То еще! — огрызнулся мальчишка.
— Искалечу, дубло! — прохрипел Олег, яростно стреляя снова и снова.
— Перепугал! Вон Холод его потащит, они одно стать, братья!
— У-у...— Олег плюнул. — Да куда же вас столько... Ну вы тупые все-таки... Холод, тащи его в лес!
— Бро... бросить?! Тебя бросить?! — Холод не повернулся, он менял магазин.
— Спасай брата! Найдете наших — расскажете! Ну?! Я тут командую!
Холод оглянулся. С виска у него, из-под повязки, густо ползла кровь. Горец был в растерянности. Бросить друга?! Но брат! Брат!
— Мечи и камасы у нас возьмите! — Олег не понимал, что кричит, не понимал и того, что приговаривает себя и Богдана к смерти. Он поступал так, как поступали Положительные Герои в фильмах. — Давай скорей, пока не обошли!
Холод, не переставая ругаться, взял пулемет на ремень, перехватил у Олега и Богдана перевязи с холодным оружием и, взвалив на плечи Морока, ползком потащил его за кусты. Несколько хангаров сунулись наперерез, но Олег короткими очередями уложил их в болото. Богдан отстреливался из-за валуна. Олег окликнул его:
— Мотай отсюда!
Тот сделал одной рукой межпланетный неприличный жест и швырнул, приподнявшись, «лимонку» в перебегавших группкой хангаров. Олег примкнул к автомату сбоку штык.
— Надо было патроны у ребят взять,— запоздало пожалел он. — Бог...
Что-то со звучным шлепком упало в грязь рядом. Олег обернулся и увидел слегка выступающий из жижи серо-зеленый бок гранаты. В метре от себя.
Он успел вжаться всем телом в грязь и открыть рот...
...Влажная тряпка прошлась по лбу, уменьшила боль. Олег открыл глаза. Богдан стоял над ним на коленях, выжимая оторванный кусок рубахи.
— В себя возвернулся! — обрадовался он, когда Олег моргнул. — Я часом боялся — все ж убило тебя!
— Где мы? — сквозь кашу, забивавшую рот, выдавил Олег. — Что со мной было?.. Ой, голова...
Богдан нахмурился и сел рядом, продолжая крутить тряпку.
— В плену мы, — ответил он. — Тебя одно гранатой стукнуло, я-то к тебе кинулся... ну и навалились, повязали...
— А ребята? — Олег пошевелился, повернул голову, схаркнул липкую кашу. Они лежали возле черных резиновых колес какого-то прицепа и несколько хангаров, похожих на Страшилу из «Волшебника Изумрудного города» в нелепых плащах, накинутых поверх доспехов, стояли неподалеку, направив на лежащих короткие копья, украшенные цветными хвостами.
— Не вытропили их, — Богдан оперся затылком о. колесо. Теперь, когда Олег очнулся, он почувствовал себя спокойнее — все-таки не один... — Что будет часом, с нами-от?
— Выше нос, — Олег скривился и сел, — Худшее уже произошло — мы в плену. У вас тут есть какие-нибудь конвенции? По правам военнопленных или о несовершеннолетних? Нет? Жа-аль...
Часовые вытянулись, демонстрируя неожиданно хорошую выправку. Подошедший человек был явным славянином — тоже в плаще, но сидевшем куда более прилично. Однако глядел он на мальчишек, словно на отвратительных животных. «Хобайн? — подумал Олег. И вспомнил вдруг, что самыми страшными воинами турок были захваченные и воспитанные ими дети европейцев. — Похоже, хана.»
— Бандиты, — удовлетворенно сказал между тем офицер. — Рад, что мы с вами сможем разделаться, как вы того заслуживаете!
Олег придержался рукой за колесо и заставил себя встать.
— Мы не бандиты, а партизаны. Мы защищаем свою землю.
— Молчать! — глаза офицера сузились. — С тобой разговор вообще будет особый — похоже, ты из наших мест! А пока на допрос со мной отправишься ты! — он ткнул в сторону Богдана, который побледнел так явственно, что офицер зло усмехнулся.
— Этот парень — только мой подчиненный, — упорствовал Олег. — Вам надо допрашивать меня...
— Молчать! — повторил офицер, указывая на Богдана хангарам. Еще двое из них уткнули в грудь Олегу копья, и он смог только крикнуть:
— Держись, не бойся!
...Когда Богдана впихнули в палатку, где уже сидели несколько офицеров, он почти возблагодарил богов — тут было тепло и сухо. Мальчишка осмотрелся, потом переступил с ноги на ногу — на пол натекла лужа.
— Черт побери, — шевельнулся на стуле высокий офицер, не старый, но седой, — да это же мальчишка! Сколько тебе лет, горец?
— Четыренадесятая весна, — угрюмо, но без промедления ответил Богдан. Он решил не врать, по возможности. Было страшно, и страх не уходил.
— Какая разница? — резко спросил третий офицер, узколицый, похожий на лису. — Они все опасны, и чем моложе — тем хуже — потому что их еще не учили. Второй — тоже щенок, но между прочим я уверен, что именно он уничтожил группу Пестемеева и подстроил крушение вельбота штаба! Похоже, он вообще с юга и даже еще более опасен, чем этот дикарь...
— Хорошо, хорошо, — поморщился седой, — допрашивайте сперва этого...
— Имя? — качнул пальцем лисолицый.
— Богдан из племени Рыси, — мальчик старался твердо держаться на ногах.
— Кто командир... воевода твоего... твоей четы?
— Я... — мысленно Богдан попросил Дажьбога о помощи и отчеканил: — То я не отвечу.
— Этот, что с тобой, сказал, будто он твой воевода! — офицер встал на ноги и заложил руки за спину.
— Веснами он старше, потому и приказы приказывал,— пояснил Богдан. — А воеводой над нами не он.
— О чем он говорит? — весело спросил третий офицер, совсем молодой блондин, вдруг живо напомнивший Богдану дядю-стрыя, погибшего зимой.
   — У них жесткая система, — пояснил негромко седой, — второй пленный старше возрастом, поэтому назвался командиром.
— Численность вашей четы? — задал новый вопрос лисолиций.
— То я не отвечу.
— Что собираетесь делать?!
— То я не ведаю.
— Куда идете дальше?!
— То я не ведаю.
— Где останавливались в прошлые разы?! Кто помогал вам?!
— То я не отвечу.
Удар был очень сильным и неожиданным. Богдан отлетел к выходу и не упал только потому, что один из часовых ударил его прикладом в спину — Богдана бросило вперед, он рухнул ничком. Сел. Слизнул кровь, двумя струйками текшую из носа. Встал и выпрямился.
— Сколько чет выслало ваше сучье племя?! — прошипел офицер. — Говори, дикарь!
— То я не отвечу, — твердо сказал Богдан.
— Отвечай!
— Я на те вопросы отвечать не стану, — Богдан хлюпнул разбитым носом.
— Ваше племя имеет прикрытие с востока?!
— То я не отвечу.
— Послушай, — лениво сказал белокурый офицер, — ну что ты дурака валяешь? Тебе еще и четырнадцати нет. Отбарабань, что спрашивают, и поедешь в школу. Или ты боишься, что тебя расстреляют? Мальчишки твоего возраста вообще не имеют права участвовать в боевых действиях на любой стороне.
— А хобайны? — Богдан снова хлюпнул. Офицер засмеялся:
— Дети-хобайны?! Это же сказка времен восстания!
Богдан зажмурился. И вспомнил Славко, который, сгорая на костре,пел боевую песнь Рысей.
Он открыл глаза, и без страха взглянул на офицеров:
— Переветчики вы, перескоки, — презрительно сказал он. — А у нас коли беда у ворот — каждый мужчина клинок берет. Вот и весь вам сказ на ваш спрос.
— Значит, ты — взрослый мужчина и воин? — подался вперед лисолицый. — Ну что же — тогда тебе не на что будет жаловаться...

...— Ты не похож на горца.
— Я горожанин, — коротко ответил Олег, гладя поверх голов допрашивавших.
— Откуда?
— Из Харианы, — вспомнил Олег одну из надписей на дедовом приёмнике. А вспомнив — испытал стремительный, похожий на падение в пропасть, ужас от того, как быстро и страшно для него все закончилось.
— Имя?
— Олег М... икичев.
— Возраст?
— Мне пятнадцать.
— Господи, — покачал головой сухощавый офицер.
— Меня интересует, — заставил себя Олег держать тон, не скатываясь на скулеж, — что случилось с моим младшим товарищем. С Богданом.
— У него свадьба, — ответил офицер, ведший допрос. Седой уставился в стол. — Он сейчас гуляет. Хочешь посмотреть?
— Если с ним... — начал Олег, но офицер крикнул:
— Советую отвечать на вопросы, а не ставить условия? Наши хангары — дикари похуже ваших друзей, они еще не все отказались от человеческого мяса! Кроме того, они часто путают пол своих пленных!
— Перестаньте, — досадливо оборвал седой.
— Где, Богдан?!— Олег не слышал угроз.
Когда в палатку волоком втащили окровавленного, с бессильно мотавшейся головой горца, Олег смотрел на него одну секунду. Ровно. Потом, молча и молниеносно развернувшись, достал допрашивавшего его офицера панчем с правой в челюсть.

* * *

Низкие серые тучи, тянувшиеся под ударами холодного ветра с севера на юго-запад, к Ан-Марья, распарывали толстые, грязные брюха о верхушки столетних сосен, рвались на длинные лоскуты, проливавшие ледяной дождь. Земля, казалось, кипит — жидкое месиво, в которое она превратилась, вспузыривалось под ударами жестких ливневых струй. Дождь хлестал почти сутки... а до этого почти сутки лепил мокрый снег, и все кругом промокло, раскисло и подернулось мутной вуалью из дождевой пелены.
Лагерь у южных отрогов Дружинных Шлемов был тих. Хангары, сидя в палатках, покуривали дурь из маленьких трубочек да тянули заунывные песни под аккомпанемент похожих на балалайки кумр. Славяне просто отсыпались.
Полевые орудия, уныло поднявшие зачехленные хоботы стволов к небу, сгрудились в углу лагеря. Часовой в черном от воды плаще медленно месил остроносыми сапогами грязь. Его похожее на глиняную маску лицо под капюшоном было исполнено сонного равнодушия. На плоском штыке, задранном в небо, поблескивали капли.
Около колес крайнего орудия, ушедших в грязь до ступиц, застыли в чудовищно неудобных позах раздетые догола мальчишки. Они полусидели на корточках — полустояли на коленях. И, если всмотреться, становилось ясно, что поменять положение им мешают тонкие стальные тросы. Встать в рост не давал один, пропущенный в колесо и стягивавший за спинами руки пленных. А сесть или хотя бы встать на колени препятствовал другой — петлями охватывая шеи, он проходил над стволом. Садистский интерес заключался в том, кто раньше ослабеет и, упав, удавит товарища. В полной мере наслаждаться происходящим мешала погода.
Дождь стекал по телам мальчишек, пего-синим от кровоподтеков и грязи. Но они даже и не дрожали больше, замерзшие до такой степени, когда ни холод, ни ветер уже не воспринимаются.
Богдан был почти без сознания. Приоткрытые посиневшие губы чудовищно распухли. Распухшими были и ступни мальчишки — грязь вокруг них мешалась с кровью, выступившей из-под ногтей — его били по ногам шомполами. Олег, сохранивший больше сил, нет-нет, да и вытягивался, как мог, вверх, давая Богдану на минуту-полторы встать на колени полностью. Потом трос тянулся — и Богдан совершенно безропотно приподнимался, двигаясь, как во сне.
Богдан мотнул головой — даже не мотнул, перекатил ее сплеча на плечо, со свистом втягивая воздух.
— Эй, — позвал Олег, чуть повернув голову. Богдан не отозвался, Олег повторил: — Эй!
— А-а-а?.. — послышался вздох.
— Ты главное глаза не закрывай, слышишь? — обеспокоенно приказал Олег. — Ну, слышишь?! И не молчи ты, говори со мной, усек?! Говори!
Говорить Богдану не хотелось. Ему хотелось спать, потому что во сне не было тупой боли в ногах. Умом мальчишка понимал, что это желание и есть смерть, но тело почти не повиновалось. Во сне было тепло и тихо...
— Не смей спать, Богдан! — тормошил его Олег. — Шесть умножить на двадцать пять — сколько?!
— Не вяжись... — осветил Богдан. — Я малое время посплю, мне надо... а ты вяжешься, чтоб тебя...
— Так, ругайся на меня! Ну,еще!
Но Богдан еще что-то пробормотал и умолк. Олег звал, дергал трос, ругался, но Богдан больше не отзывался, и Олег понял — все. Петля начала давить шею — Богдан все дальше и дальше уходил «за край», как здесь говорили, а с ним уходил и он, Олег.
Олег взглянул в тоскливое серое небо и закрыл глаза...
...Часовой подошел к пушке, возле которой были привязаны мальчишки. Глаза обоих были закрыты, они еще дышали, но уже совсем слабо. Спустив штаны, хангар помочился в лицо младшему. Потом присел и погладил его по бедру — оно было холодное и мокрое, как у забытого на дожде трупа, но часовой все равно ощутил сильное желание...
...Каменная россыпь на склоне холма была так же мокра, как и все вокруг. И пришлось бы очень долго вглядываться, чтобы понять — многие из валунов вовсе не валуны, а лежащие совершенно неподвижно люди в плащах.
— Часовой около них один, — сказал Йерикка. Гоймир чуть наклонил голову: с бровей и ресниц упали чистые капли:
   — Дождь на руку лег. Надо живой ногой ребят вызволить. Одно жаль — отпускать нечисть!
— Ввосьмером всех не перережем, — Йерикка слизнул капли с губ. — Но ночью мы сюда вернемся...
...Часовой вгляделся. На какой-то миг ему показалась глупость — что КАМНИ НА СКЛОНЕ ДВИЖУТСЯ. Нет, конечно, даже в этой земле такого не бывает. Дождь и сбегающие с холмов ручейки смутили его.
Он дошел до конца, своей тропинки, повернулся и снова вспомнил о мальчиках возле орудия. Их скорченные фигуры синевато-белыми тенями выделялись возле колес. Младший почти лежал в грязи. Старший, мучительно подавшись вверх, застыл, дождь барабанил по груди и запрокинутому лицу. Мельком подумав об их мясе, часовой решил все-таки попользоваться младшим, даже если тот издох.
Он уже почти дошел до пленных, когда что-то заставило его обернуться. Он вдруг почувствовал... нет, не страх. Внезапное и острое, как нож, понимание того, что уже мертв. Медленно — очень медленно и очень покорно — часовой обернулся.
Он прошел мимо своей смерти. Славянин с грязным лицом встал прямо из лужи. Сверкнули зубы — он улыбался. Страшное изогнутое лезвие ножа покрывала та же грязь.
— Молчи, — сказал Гоймир по-хангарски. И хангар вспомнил рассказы своего дряхлого прадеда, над которыми он смеялся. О давних временах, когда не было Хозяев. И о жутких славянах-саклавах, духах-буссеу, которые приходят в ночи... приходят в ночи...
— Пощади, — часовой упал на колени в грязь. Сильная рука откинула ему голову. Хангар увидел оскаленные зубы, серые глаза, пряди рыжих волос, прилипшие ко лбу.
Огненная, узкая боль пересекла горло наискосок, лишив возможности вдохнуть... и жить.
Йерикка, держа наготове камас, побежал к орудию. Когда Гоймир и еще двое ребят подоспели, Йерикка, ругаясь на двух языках, раскручивал узлы троса.
Казнь, которой подверглись попавшие в плен, поразила горцев, не отличавшихся сентиментальным добродушием. Богдан совсем застыл, дыхание его было редким и неглубоким. Олег тихо хрипел, из углов рта текла пена, которую тут же смывал дождь.
Ревок оттолкнул Иерикку, в его руке оказались ножницы из штыка и ножен от него. Двумя точными движениями Ревок перекусил трос. Гоймир перекинул через плечо Богдана. Йерикка, раня пальцы, расширил петлю на шее Олега, тот со свистом втянул воздух и надсадно закашлялся, но в себя не пришел.
Рослый и сильный, Йерикка легко поднял друга и накинул на него свой плащ, а потом уверенной охотничьей побежкой горцы покинули вражеский лагерь — так же тихо и незаметно, как и появились в нем.

* * *

Когда Олег пришел в себя, над ним был низкий пещерный свод, на котором плясали тени. Рядом горел, распространяя приятное тепло, костер. Олег лежал, закутанный в два плаща — восхитительно сухих. На шее и руках плотно лежали бинты.
— Пришел в себя? — послышался, веселый голос. Олег повернул голову, морщась от боли в шее. Рядом с ним сидел Морок. Увидев, что Олег смотрит на него, мальчишка весело сморщил нос: — На вот, попей.
«На вот» оказался густой и горячий бульон. Первые несколько глотков отплатили болью в горле, но дальше дело пошло легче. Опустошив котелок, Олег снова прилег.
Теперь он мог понять, где находится. Кроме него и Морока никого в этой небольшой пещерке не было.
— Где остальные? — спросил Олег. — Что с Богданом? Я помню, что он отрубился...
— Да ничего ему не отрубили, — возразил Морок. — Тут он, в веске обок, у верного человека. Вытянет! — Морок поправил плащ на Олеге. — И прочие не далеко. Дождь перестал-от, они и поджидают прочие четы. По ночи охота будет на тех, что над вами измывались. Й-ой, не повезло мне! — Морок с досадой коснулся бока.
— Я бы тоже не прочь подняться, — сказал Олег. У входа зашуршал папоротник.
— Где тут наш обмороженный? — весело спросил Йерикка, вваливаясь в пещерку. — Все еще симулируешь? — насмешливо спросил он, но руку Олегу пожал с неуклюжей нежностью и задержал в ладонях.
— Вроде того, — ответил Олег. — Мне тут сказали, что я не должен вставать...
— Конечно, не должен, — подтвердил Йерикка. — Ты же не хочешь нам провалить все дело, споткнувшись в самый решающий момент?
Он положил под бок Олега сверток из ткани и откинул его край.
В свертке Олег увидел рукояти меча и камаса.

* * *

...Чета Гоймира ушла на запад, мимо Лесного Болота, к Светлым Горам, чтобы, перевалив через них, продолжать активные боевые действия в глубоком тылу противника — на просторах долины Древесная Крепость, между реками Смеющаяся и Горный Поток. Вместе с ними на запад двигались дождевые тучи.
Олег, вскочив не большой камень, повернулся лицом к долине, остающейся позади. Туман скрывал Мертвую Долину. Южнее свинцово поблескивали озерные воды Светозарного, дальше, возле цепи Дружинных Шлемов, еще тянуло дымом от сожженного лагеря врага, а за их цепью высился пик Слезной, вновь увенчанный тучами...
...— О чем задумался? — спросил Йерикка, вставая рядом. Пулемет у него висел наискось через грудь, стволом в землю.
— О людях, — вздохнул Олег. — Йерикка, ты же ботаник, скажи мне, отморозку с Земли: куда уходит все то, что мы делаем?
— О труды, что ушли, их плоды, что ушли, головы и рук наших труд... — понимающе прочел Йерикка. — Что же... Большое складывается из малого. И если оно ОЧЕНЬ большое, малости просто стараются и превращаются в общий фон.
— Ты о Круге? — тихо спросил Олег. И вздохнул, а Йерикка молча кивнул. Только вчера Олег узнал, что младший из тех, с кем он когда-то в башне обсуждал охоту на снежищ, погиб двое суток назад в бою у Темной Горы. — Но его-то мы не забудем!
— Мы — да... Но больше о нем нигде не будет сказано. А если мы проиграем — уйдет и эта память... — и Йерикка снова удивил Олега: — Знаешь, как говорил Омар Хайям: 

— Мы уйдем в никуда — ни забот, ни примет.  
Этот мир простоит еще тысячи лет!  
Нас и прежде здесь не было — после не будет...  
Ни убытка, ни пользы от этого нет... 

Олег помолчал и ответил с вызовом:
— А я знаю другие стихи...

И на самом пороге смерти 
Тени теням шепнут 
Убежденно и дерзко: 
«Верьте! Вечен ваш труд!» 

— Киплинг, — определил Йерикка. — Ты молодец, Олег.
— А? — удивился Олег. — Не я, а Киплинг!
— Пойдем, — улыбаясь, Йерикка хлопнул Олега по плечу, — а то отстанем!

* * *

Ночью температура в Светлых Горах упала до —20'С. Выщербленное Око Ночи светило все равно ярко, мешаясь с повисшим над самым горизонтом солнцем.
Чета Гоймира остановилась лагерем недалеко от истоков Горного Потока в пещере — точнее, углублении с широким выходом, посреди которого разожгли костер. Конечно, все равно было холодно, но не настолько, чтобы жаловаться. День пути по горам принес «урожай» каменных курочек и каких-то клубней, похожих на картошку, к которой горцы относились с таким недоверием — а эти клубни лопали и ничего. НЗ по-прежнему сохранялся, пополненный в разбитом лагере врага почти земного вида консервами.
— Как с погодой будет? — поинтересовался Гойшир, обгладывая ножку курочки.
— Облака не натянуло, марева, об Око нет — должно, хорошая, — предположил Резан. — Верховка вот пойдет верно — да станем по ровным уклонам держаться, оно и ничего... А все одно — скоро надо отсюда уходить.
— И я то думаю, — проворчал Гоймир.
— Что там, куда мы идем? — потихоньку спросил Олег у Йерикки, который готовился лечь, расстилая плащ.
— Прохладно, — ответил рыжий горец, — долина на плоскогорье, постепенно к Ан-Марья понижается. Сосновые леса и луга...
— Живет кто-нибудь, я вот про что?
— Да-а... правда — немного. Но там есть дороги, хорошие дороги. Когда-то там жили Медведи. Данваны истребили их.
Гостимир сидел за небольшой рацией, которую ради интереса прихватил в лагере. Неожиданно он рассмеялся и, сдернув наушники, включил внешнюю трансляцию:
— Й-ой, слушайте!
Мальчишки все обернулись на звук. Где-то — очевидно, далеко — девичий голос, слабенький и какой-то мяукающий — распевал бессмыслицу:

— Самцы опереньем ярким привлекают самок 
Самки в ответ испускают манящий запах 
Самцы охмуряя самок визжат и воют 
Самки то откроют глазки то снова закроют... 

— Выключи! — крикнул Йерикка, кривясь. — Слышишь, выключи немедленно!
— Ты что? — удивился Гостимир, выключая рацию. — То с юга. Это... как то сказали...
— Группа «Гормональный препарат», — по-прежнему морщась, ответил Йерикка. Олег чесал нос — слова показались ему знакомыми, но он не мог вспомнить, откуда? Может быть, он слышал их на Земле? М-да, от такого успел отвыкнуть... А Йерикка, потирая щеки ладонями, словно у него зудела кожа, сказал:
— Слушать это так же опасно, как колоть дурь, — и добавил: — Вир врикан анс мар хлаутс — стриука альс славе, сайан слим, алан фалр, деад хайлс...
Лица горцев стали ожесточёнными — настолько ожесточенными, что Олег не сразу, решился спросить:
— А что это, Эрик?
— Один из постулатов обращения со славянами, — нехотя ответил тот и сплюнул, будто рот очищал от сказанного: — Коротко — славянам ничего, кроме грязи.
— Про какое дело хоть песнь-то? — поинтересовался Морок. Простейший вопрос вызвал сильное затруднение у присутствующих. Со слухом у всех был порядок, с — мозгами — тоже, но уловить хотя бы оттенок смысла в «песне» никому не удалось.
— Ты бы спел Гостимир, — попросил Олег. Остальные закивали — после этой радиочуши хотелось послушать что-нибудь свое. Даже где-то почвенное и посконное, как отметил про себя Олег, глядя на Гостимира, достающего гусли. Несколько парней полезли за кувиклами, но Гостимир отмахнулся:
— Ой не надо. Послышит кто ненароком — решит одно Змея в горах казнят... Вот то слушайте, — и он положил пальцы на струны...
...Если честно — Олег плохо помнил, о чем пел Гостимир в тот холодный вечер у костра. Он очень устал — больше остальных, потому что еще не оправился от короткого плена, поэтому лежал на плаще, перебирал пальцами за пазухой дареную Бранкой повязку, которую разыскал в разгромленном лагере Йерикка и отдал Олегу — и не слышал слов. Но было ему грустно и в то же время хотелось поскорее в бой, и отзывалась песня тоской по дому и ожиданием чего-то великого и радостного, как Чаша Грааля, которую обязательно обретет достойнейший... а те, кто не дойдет, обретут смерть, какой заслуживают воины...
...Говорят, когда пел великий Боян, князь-певец — даже Солнце замирало в небе, останавливался Дажьбог послушать земного певца. И даже самые злые и подлые люди не смели творить злых и подлых дел. А все лучшее, что есть в человеке, выходило наружу, и трус совершал подвиги, скупец давал серебро, не глядя и не требуя возврата, черствый сердцем влюблялся и шел на смерть за любовь... А Кощей-Чернобог в своем дворце зажимал уши, падал без сил и выл от страха.
Так было, когда пел Боян.
Тогда слово могло расколоть скалу и повернуть вспять реку...
...Те времена ушли. Измельчали слова. А люди стали сильнее. Словом не остановить данвана и не сбить его вельбот. Для этого нужно оружие — атоматы и ракеты.
И еще кое-что.
Смелая душа. Без нее все остальное — хлам. Даже самая могучая техника — ничто.
А смелую душу по-прежнему будят в человеке простые слова.
Как в те времена, когда пел Боян.

... — Чего нам бояться на вольном пути?! 
Смотри, еще сколько у нас впереди! 
Подумаешь, дождик, подумаешь — снег... 
Гроза — на минуту! А Солнце — навек! 

Гостимир пел — и время не замечалось, оно таяло на фоне голоса и звона гуслей...

... — Чудеса еще не разгаданы, 
И не все слова еще сказаны, 
И среди зимы оставляем мы 
Полчаса для весны!.. 

И когда уже люди стали засыпать, Гостимир все пел — для самого себя. Но Олег слушал — слушал, лежа у костра под плащом и подперев голову рукой...

...— Но ведь в жизни солдаты мы! 
И уже на пределах ума 
Распадаются атомы, 
Серым пеплом сметая дома! 

Как безумные мельницы, 
Машут войны крылами во мгле... 
Скоро с сердцем простреленным 
Припаду я, убитый, к земле... 

Крикнув бешеным вороном, 
Весь дрожа, замолчит пулемет... 
И тогда в моем сердце разорванном 
Голос твой запоет... 

...Олег уснул под песню. И ему приснилось, что он дома — на Земле, с мамой, отцом, Бранкой и Йериккой сидит на крыльце дедова дома и слушает поющего под гитару Гостимира.

* * *

Утром с горных вершин в обе стороны скатилась волна фёна, который тут называют верховкой — теплого, упругого ветра, срывавшего вниз лавины и камнепады. На перевалах ветер дул и ревел, как в аэродинамических трубах на заводских испытательных стендах.
Чета зашевелилась только к девяти утра — лязгая зубами и дрожа, выползали мальчишки из-под плащей, раскочегаривали костер, кипятили чай и, еще не проснувшись, жевали остатки ужина. Потеплело, и над горами скопились тучи.
— Этим днем горы перевалить надо да и спускаться, — Гоймир засыпал костер пылью пополам со снегом. — Ближний перевал далеко ли?
— Девять верст, — сообщил Одрин. — По вечеру уж треть от спуска одолеем. Так — разом снег не падет.
Все подняли лица вверх. Тучки выглядели подозрительно — ой, подозрительно!
— Добро, гляди не гляди, а снег не заворожишь, — вздохнул Гоймир. — Пошли...
...Перевал уже затянуло туманом. Гоймир, осторожничая вполне объяснимо, выслал вперед дозор — и скоро выяснилось, что не зря. Дозорные вернулись бегом.
— Катят! — выдохнул Холод. — Й-ой, много, много!
— Кто-то снега опасался? — спросил в пространство Йерикка.
Гоймир не растерялся ни на миг. Несколькими короткими командами он прояснил ситуацию, и дорога через перевал очистилась — горцы рассыпались по склонам с обеих сторон дороги.
Ждать пришлось недолго. Сначала через перевал проползли несколько раньше Олегом никогда не виденных наземных боевых машин — плоских, широких, ворочавших блоками тонких стволов в угловатых башнях. Олег слышал, как Йерикка рядом ругается по поводу того, что нет взрывчатки, чтобы закрыть перевал.
Следом во всю ширину дороги, по два в ряд, чуть ли не сталкиваясь бортами, пошли крытые грузовики с небольшими кабинами, а вперемешку с ними двигались цистерны — тоже практически такие же, как на Земле.
— Горючка, горючка, то вам не шуточка, — пропел кто-то неподалеку. Горцы подтягивали к себе приготовленные к стрельбе «мухи» — этого легкого и простого, как лапоть оружия в чете было немало. По цепи передали излишний приказ Гоймира — сосредоточить огонь на наливниках.
— Излишнее замечание, — не удержался Олег, раскладывая трубу РПГ и пристраивая ее на плечо. Колонна втянулась в ущелье полностью.
— Рысь! Рысь! Рысь!..
...Честно говоря, Олег не ожидал, что все произойдет так. Он попал в наливник, и тот превратился в огненный клубок.
— Рысь! Рысь!
— Бей, жги!
— Кружи!
Били по наливникам, и те вспыхивали, как пропитанная бензином пакля. Колонна шла неудачно — грузовики с пехотой вперемешку с бензовозами — и теперь волна пламени захлестывала машины, пожирая выпрыгивавших наружу людей. Пламя со свистом и треском растекалось по дороге, ползло в обочины; грузовики, ревя, выползали на склоны, а навстречу били очереди и летели осколочные гранаты двух «многоразовиков». Колонна попала в ловушку своей спешки, они поверили в безопасность этих мест и беззащитность горцев. Теперь предстояло платить, и платить не тем, к сожалению, кто отдал приказ на движение...
Последние машины «раком» начали убираться прочь. Боевые машины, шедшие авангардом, развернулись, но пробиться сквозь горящее железо и жидкий огонь, смешавшиеся на пути, просто не смогли. Они открыли бешеный огонь по горам — достаточно бессмысленно.
Резан, Данок и Воибор, посланные к выходу из ущелья, хладнокровно дождались, когда две последние машины, спеша, вошли в узость борт о борт — и подожгли обе, закупорив выход. Пытаясь спастись, стрелки лезли на склоны, другие залегли и пытались отстреливаться. Но большинство растерялись совершенно, и горцы выбивали их одного за другим.
Придерживаясь рукой за камни, к Гоймиру подобрался Гостимир. Он тащил за собой трофейную рацию. Мотнул головой в сторону дороги:
— То тебя.
— Меня?! — Гоймир, страшно удивившись, оторвался от ППШ.
— Что смотришь? — спросил Гостимир. — Те-бя!
Гоймир взял гарнитуру, как гранату без чеки. Из черных наушников несло руганью, истошными воплями и командами — невыполнимыми и разноречивыми, перемешанными все с той же руганью.
— А? — не нашел ничего лучшего Гоймир. Гостимир хрюкнул и помотал растопыренной ладонью у виска. — То кто?
Раздался голос — голос зрелого мужчины, сорванный от ярости:
— Ты командир партизан?!
— Пусть и так, — согласился Гоймир, сделав приятелю недоумевающий знак бровями и губами: — А то кто все ж?
— Командир колонны Чубатов...
— Й-ой, с поздравкой тебя! — обрадовался Гоймир.
— Хватит, сволочь... — со злой тоской ответил офицер. — Ловко поймал... Слушай, у меня тут пацаны совсем. Выпусти их, ради Христа — богом, матерью... твоей прошу! Только их, не офицеров, я прикажу мальчишкам оружие бросить... Видел бы тебя — на колени бы, сука, встал! Выпусти пацанов, слышишь, парень?!
Гостимир увидел, как лицо Гоймира сделалось холодным и скучным, как осенний дождь. Таким же был и голос юного князя-воеводы, когда он отвечал в рацию:
— Воин сражается за то, чтоб убивать и умирать... Нет возраста у воина, коли взял он оружие. Умрите все, и я желаю вам умереть мужественно.
— Ты сам подохнешь! Слышишь, щенок?! — заорали наушники. — Не сегодня-завтра...
— А и тогда не услышит никто, как я о пощаде молю — ни себе, ни людям своим, — ответил Гоймир, — какой бы смертью нам смерть не показалась.
— Я тебя найду, подлюка! Ясли я здесь уцелею — я тебя найду, сучонок! Я тебя кончу за пацанов!.. — офицер захлебнулся.
— Станет — перевидимся, — Гоймир отложил гарнитуру: — Огня, огня!..
...Олег, Морок, Холод и Йерикка подобрались совсем близко к дороге — туда, где им приходилось щуриться от резкого, убийственного жара. Братья, поставив ствол ТКБ на максимальное возвышение, поливали врагов ВОГами, как из многозарядного миномета — взлетая по крутой дуге, тромблоны падали в огонь и разрывались.
— Это вам за Богдана, предатели! — цедил Олег. Лежа, на боку за камнем, он расстреливал бегущих короткими очередями, как движущиеся мишени. Бежали те с одной целью — просто спастись от огня, они даже не пытались стрелять в ответ... Холод, стоя на коленях за ТКБ — рубаха расстегнута, зубы оскалены — бил короткими очередями, навалившись плечом на приклад, и гранатомет прыгал на камнях, взревывая от ярости.
— А гони их всех обратом в огонь! — смеялся Морок. — Гони, гони, то им костер погребальный — на всех разом!
Это был ад современного боя, где смешались сталь, свинец, огонь и человеческая плоть. Горцы спешили — колонна уже наверняка высвистала вельботы, а то и фрегат. Стрелки еще пытались отбиваться из канав и из-за камней на обочинах, хотя на многих уже горела, форма.
Один из стрелков выбрался из канавы — мужчина средних лет тащил, не обращая внимания на свою горящую спину, молодого парнишку, явно контуженного — тот волокся, как кукла. Повернувшись, стрелок крикнул:
— Не стреляйте! Ради бога! — и, видя, что Йерикка целится в них из «дегтяря» закрыл парнишку собой: — Убийцы! — прокричал, он: — Чтоб вам...
Йерикка — он стоял на правом колене, положив пулемет на левое — прошил его очередью. Взмахнув руками, тот повалился назад, на тело своего младшего товарища. Йерикка выпустил еще одну очередь, пробивая навылет обоих.
— Об лево! — весело прокричал Холод, вытягивая руку в перчатке. Олег повернулся, ударил короткой очередью по мелькнувшему совсем близко стрелку, и тот, рухнув, безвольно съехал по камням вниз на сажень. — Й-ой, не зевай! Об лево заново!
— Да чтоб им!.. — Олег влепил в еще одного очередь — тот сел, но привалился к камню так, что стало ясно: убит наповал. — Куда они лезут?!
— Не куда, а откуда, — спокойно ответил Йерикка. — Из ада. Посмотри. Это же — АД.
Из огня выскакивали какие-то черно-алые, горящие и молчаливые фигуры. Они бежали, вскидывая руки и падая. Многие уже не поднимались. А те, кто поднимался, падали под очередями...

* * *

Отойти успели на полверсты — едва-едва. И точно так же «едва» успели залечь, забившись кто в пещерку, кто в щель, кто просто под наклонный камень. Чудовищно огромный фрегат прошёл над скалами так низко, что Олег, лежавший под стоявшими буквой М плитами, почувствовал, как волосы встали дыбом и затрещали, наэлектризованные. До визга нестерпимо долго плыло в узких щелях белесое брюхо воздушной акулы, украшенное выпуклостями бустеров и огромным силуэтом меченосного грифона. В конце концов Олег не выдержал и закрыл глаза, лишь бы скорее прошел фрегат, скорее... Когда, он их открыл — гудение машины уделялось туда, где еще гремели взрывы и растворилось в них...
...Краслав высунулся из-под камня, за которым лежал, первым. Наблюдая за небом, он опирался на руку и внимательно смотрел вверх, очень похожий на суслика. И свистнул, убедившись, что опасность исчезла, чисто по-сусличьи.
Не прошло и полуминуты, как чета уже уходила тропинкой наискось от дороги, ведшей через Светлые горы...
...Прогноз Резана оправдался. Верховка обрушилась на склоны гор, как насильник на свою жертву — внезапно и с воем. Упругая, беспощадная волна теплого воздуха покатилась по откосам, и жутко было видеть, как тонкие стволики березок пригибаются к самой земле, словно люди, стремящиеся укрыться от обстрела, а камешки, в том числе — довольно крупные — катятся, подскакивая со звонким стуком.
— Ложись, ложись! — закричал Резан, падая, горцы начали валиться головами под ветер, закрываясь плащами. Олег тоже рухнул, широко раскинув руки и ноги — и почти тут же верховка налетела на чету.
...Олег почти физически ощущал массы перемещающегося над ним ветра. Камешки постукивали по спине, ногам, рукам, заднему месту — больно, словно ими стреляли из рогатки. Он не знал, сколько это продолжалось — почти так же мучительно, как пролет фрегата. Но самое нелепое, что Олег... ЗАСНУЛ, сбрасывая нервное напряжение боя. А когда проснулся, то ощутил, что на нем лежит что-то довольно тяжелое и мокрое.
Олег испуганно вскочил. И отвесил челюсть, растерянно пошарив вокруг глазами. Все кругом оказалось завалено снегом — слоем глубиной до колена! Из него тут, и там как раз вставали горцы — они удивленными не выглядели и совершенно спокойно отряхивались. Лица однако у всех были недовольными.
— Наследим, — буркнул Иерикка. — Тает он быстро, но все равно лишнее беспокойство!
— Снег...— Олег не мог отойти от удивления. — Откуда?!
— Верховка то ж, — откликнулся Резан. — По концу всегда вот так станет. Уже тает, смотри.
В самом деле, большие камни обнажались на глазах, сохли, над, ними курился парок.
— Пошли, пошли! — замахал рукой Гоймир. — Об вечер надо горы перевалить, да и в дедину...
— А то нас там обождались с расстегаями-то, — пробормотал Резан, но Гоймир услышал:
— Нет, нас с кулебяками сзади догоняют! Желаешь?
— Пощады, — Резан поднял руки. — Пошли...
...Они спустились всего на сотню шагов — и солнце, съели дождевые тучи, серые и однообразные. Горцы спускались ниже, и вот уже тучи повисли не вокруг них, а над головами, и туман, висевший повсюду, превратился в моросящий сверху упорный, унылый и частый дождь. Олег уже понял, что вся партизанская жизнь — это ходьба, недосып, сырость, нехватка всего на свете и усталость. Ну что — же, он сам выбрал, жаловаться не на кого. Как поется в одной здешней песне: «Своей волей гулял, своей волей все взял...»
Гоймир остановился и разложил на удобном камне карту. Остальные — развернулись в стороны, чутко прислушиваясь к шороху дождя по камням и отдаленному плеску ручейка. Когда воевода подошел к остальным, лицо его было не проницаемым.
— Идем часом на полуденный закат, к Горному Потоку,— бросил он, — и там дале, на Темное озеро. К берегу ближе.
— Кто, соседи у нас? — поинтересовался Йерикка.Гоймир ответил неуверенно:
— Кто-то из Лис и Квитко из Снежных Ястребов... — он убрал карту и вытер лицо краем плаща: — Пошли, ночевать надо понизу.
— Надо бы с ними о совместных действиях договориться, — подал голос Олег.
— Дельное предложение, — подал голос Йерикка. Гоймир неожиданно кивнул:
— Дельное... Договоримся. У них тож рации есть, добыча. Только одно не стоит ими почасту пользоваться. Не для чего.
— Погружение в каменный век, — Йерикка подмигнул Олегу, — медленное, но верное.
— Знали, на что, идем, — изрек Олег вслух недавно пришедшую ему в голову мысль. В общем она звучала мужественно и непоколебимо. А Гоймир прикрикнул:
— Пошли, пошли!

* * *

Древесная Крепость — так с давних времен называлась долина, плавно понижавшаяся на запад, к морю, и густо заросшая соснами. На открытых местах — каменистые россыпи, скалы, вечный вереск и — между озером Тёмным и Моховыми Горами — торфяники. Тут почти постоянный ветер, а самое неприятное — смешной момент — есть хорошие дороги, выстроенные еще поголовно истребленным данванами во времена Взмятения племенем Медведей. С другой стороны — именно с тех пор долина пользуется жуткой славой, и не так уж многочисленно ее население. Это в основном охотники-промысловики, для лесовиков нравом весьма независимые и данванов не обожающие.
В эту долину и спускались сейчас сразу несколько горских чет, в том числе — и отряд Гоймира, успевший наделать дел в Лесной и Мертвой долинах. Под тучи, тянувшиеся от самого побережья — как под толстый, тяжёлый полог...
...Дождь почти сразу превратился в непрестанный кошмар. Казалось, сюда стянуло тучи со всей горной страны. Шагая по мокрому вереску, Олег тихо бухтел про себя выученную еще в пятом классе английскую считалочку: «Рэйн, рэйн, гоу а вэй, кам эгейн эназа дэй, литл Томми уонс ту плэй...». Да, а тут хочешь не хочешь — приходится гулять под дождем. Ремни крошна натирали плечи, два выстрела к РПГ хором толкались сзади в поясницу. Поганое самочувствие...
Сверху лило. Внизу хлюпало. Если шли под деревьями — то с них для разнообразия капало. Короче говоря, обстановка не располагала к хорошему настроению, горцы шли молча, а если и разговаривали — то словно бросались короткими, отрывистыми фразами. Двигались двумя колоннами — шахматным порядком, шагах в десяти друг от друга, контролируя противоположную от себя сторону и бесконечно поднимаясь на возвышенности для осмотра местности. Вверх-вниз, вверх-вниз... Шли ужасно долго. Олег устал от однообразия, от леса в серой штриховке дождя, напоминавшего страницу школьной тетради из бумаги плохого качества. Сначала он еще думал, куда они, собственно, идут. Но Гоймир, похоже, это знал... Олег почти отключился. Впрочем — не настолько, чтобы пропустить вскинутую руку Яромира, шедшего первым в колонне.
Все сразу опустились на колено, зашевелились стволы. Морок, шедший впереди Олега, обернулся. Его лицо было азартным и чуть испуганным:
— Бер, — выдохнул он.
— Где?! — изумился Олег. Лицо Морока тоже стало изумленным:
— Да вон же ж, то ли не видишь?! Вон?
Олег увидел — и обомлел. Медведь стоял у сосны. На задних лапах, а передними скреб шероховатый красно-золотистый ствол на высоте ТРЕХ МЕТРОВ!!! Мощный загривок, плечи и спина ходили валиками тугих мускулов, шерсть лоснилась — медведь был сыт и благодушен.
— Не стать, что велик, — как ни в чем не бывало заметил Морок: — Должно, тоже с гор спустился...
— Будем стрелять? — спросил Олег. Морок удивился:
— Да про какое дело? Он часом убредет. Покойный зверь, не зима.
Олег так не считал. В жизни, на Земле он видел медведей только в зоопарках, да еще чучелами в музеях. Даже там они выглядели устрашающе. А уж этот... Однако медведь и вправду то ли не чуял людей, то ли не обращал на них внимания. Он драл кору, похрюкивая,  как довольная свинья в грязной луже. Почесался, шагнул в сторону, явно готовясь опуститься на четыре лапы и уйти...
...Бум! Глухой, мощный выстрел охотничьего ружья эхом отозвался в дождевом лесу. Медведь качнулся. И опустился на четыре лапы, но и на них не удержался — лег на бок. Пуля, направленная умелой рукой, угодила ему точно в сердце.
Между деревьями появился человек — он тихо и быстро шел по опавшей хвое к своей жертве, не очень высокий, но крепкий бородач с повадками бывалого охотника, одетый, как лесовик, и вооруженный запрещенной охотничьей двустволкой. Увидев горцев, человек от бедра вскинул ружье, на него тут же нацелились несколько стволов автоматического оружия... Гоймир, в чью грудь ружье глядело, совершенно спокойно сказал:
— Убери одно громыхалку-то. Ты стать попадешь, ну да и мои не мимо поцелят.
— Так тебе-то все равно будет, — уверенно ответил охотник. — Нашу весь не задаром Стрелково зовут, — но ружье опустил. — Горцы? Шиши, что ли?
Олег знал уже, что так называют партизан и не удивился, когда Гоймир кивнул; одновременно он коротко отмахнул рукой, и все опустили оружие, но продолжали поглядывать по сторонам.
— Далеко зашли, — медленным, спокойным движением охотник забросил ружье на плечо. — Гонятся за вами, что ль?
— Да вроде и нет часом, — ответил Гоймир. — Так весь-то ваша говоришь Стрелково прозваньем?
— Точно.
— А данваны-то у вас стоят?
— Бог миловал, — мужик перекрестился.
— А вот где они — близким-то? — Гоймир полез за картой. — Не укажешь?
Мужик нахмурился, покосился на медведя. Неуверенно сказал:
— Шкуру снять надо... Неделю я его выслеживал, мохнатого. Трех коров у нас задрал — это летом-то!
— А скору мы обдерем, — Гоймир мигнул Йерикке, тот, улыбаясь, кивнул. — Ну а ты помоги. Иль ты к данванам подлипаешь?
— Тьфу, — сплюнул мужик и перекрестился снова. — Лады, давай покажу... Только вы, ребятки, шкуру не порешите.
— Умеем, — заверил Иерикка, ладонью быстро указав направления слежения: несколько человек рысцой рассыпались по сторонам, а сам Иерикка тихонько посвистывая и доставая камас, пошел к туше. — Вольг, Гостимир, Воибор, помогите.
Гоймир расстелил карту на камне. Мужик одобрительно посмотрел на часовых, замерших за стволами сосен:
— Шкуру не знаю, а воевать вы, кажись, умеете. Давно гуляете?
— Не очень чтоб, — Гоймир прищурился: — А воевать-то мы с мала выучены.
— Наслышаны... Вот, смотри, парень, тут их машины прошли...
— То знаю. Пожгли мы их, — слегка нетерпеливо ответил Гоймир. Мужик почесал бороду:
— Эге... Да ты, парень, знаешь, сколь там человек-то было?
— А мы так больше бьем, чем считаем.
— Ну, дальше смотри... Рисовать-то есть чем? Дай-ка.
— А вот, — Гоймир подал ему простой карандаш. Охотник довольно умело обозначил известные ему коммуникации, гарнизоны и посты.
— До Темного озера тропки не заставлены? — Гоймир повел пальцем по карте.
— Вот чего не знаю... Я в тех краях года два не бывал.
— Ясен день... Данваны что? Не доняли одно? — осведомился Гоймир, складывая карту.
— Торопятся, не задерживаются...— ответил охотник. — Вас клянут. Сам слышал, говорили — время вы у них отбираете.
— Чуете? — на секунду повернулся Гоймир к остальным. И снова обратился к охотнику: — От вас людей забирать не пробовали?
— Так у нас в каждом доме ружье, — почти добродушно отозвался тот, словно это все объясняло. Или в самом деле объясняло?..
— А так чего сами?..— Гоймир не договорил, но и так было ясно, о чем он.
— Парень, семьи у нас. И дома. Они нас не трогают, так и ладно.
— Ваши беды, — Гоймир признал правоту или, по крайней мере, правомочность слов охотника. — А вот каким местом тут стать можно?
Охотник задумался. Посмотрел на медленно качающиеся кроны сосен, медленно сказал:
— Да чего ж... Ночуйте у нас. Чай, весь не спалите... хотя данваны про вас еще и не то болтают! — и он засмеялся, в бороде сверкнули крепкие белые зубы. Потом сказал уже серьезно: — И не опасайтесь, у нас народ надежный, не продадут.
Гоймир потер нос жестом, неожиданно напомнившим Олегу Юрку:
— Прямиком спрос, — решительно выложил он: — Накормите ли? А то запасы в трату неохота, кто там знает, как завтра-то будет...
— Восемнадцать человек? — охотник окинул горцев оценивающим взглядом. — Накормим, не обеднеем... Сняли, парни?
— Тяжелый, сволочь, — бросил Олег. Донельзя неприятная работа, настолько грязная и кровавая, что три месяца назад его затошнило бы от одного вида, сейчас воспринималась, как нечто обыденное, и Олег подумал, вытирая с камаса кровь и жир, что Мир подминает его под себя все больше и больше. А Йерикка улыбнулся, толкая ногой сырую шкуру:
— Посмотри, хозяин, ладно ли будет?
Охотник подергал её, проверил мездру и посмотрел на Йерикку одобрительно и с интересом:
— Охотник?
— Так у нас все охотники... Далеко до вашей веси?
— Версты две, — мужик легко забросил на плечо туго скатанную шкуру. — Пошли, что ль?
— Мясо брать не будешь? — удивился Гоймир.
— Бершину? — охотник удивленно сплюнул: — Погань... да и жесткое.
— Ну...— только и смог ответить Гоймир. Горцы запереглядывались. Медвежатину — особенно окорока — все они любили.
— Срежем что ль? — предложил Одрин. Гоймир задумался. Мясо, конечно, было бы не лишним, но в перспективе их ждал отличный обед.
— Пошли, — решительно скомандовал он.

* * *

Стрелково, лежавшее на холмах, выглядело типичной весью лесовиков — дома лежали привольно, окруженные зеленью любовно возделанных садов. У поднося холмов тянулись полоски огородов. На вершине самого высокого холма махали приветственно крыльями два ветряка. Весь смотрелась крепкой, неспешной и зажиточной, в ней не было сумрачной готовности крепостных стен Рысьего Логова и других городов горцев, виденных Олегом. Такие деревни он встречал на Земле — и сейчас не мог избавиться от ожидания: вот-вот из-за какого-нибудь дома вывернет «нива» с прицепом или подержанный «фольксваген», на котором «в город» отбывает зажиточный фермер.
— Скоро расчухаются, — уверенно сказал Йерикка. — Поживут чуток под данванами, обожгутся и полезут изо всех щелей с топорами...
— Лучше бы сейчас помогли, — непримиримо ответил Олег. Впрочем, его непримиримость большей частью проистекала от усталости. Он был мокрый насквозь и слегка натер правую пятку. Йерикка слегка удивленно ответил:
— А они что, не помогают?! Вот тебе еда. Вот тебе дом. А там — я тебе точно говорю! — мы и проводника на Темное найдем!
В Стрелково вела хорошая дорога, построенная еще во времена Медведей. На улицах никого не было — дождь...
— Скряги вы, так-то, — с насмешкой заметил Гоймир. Он вошел в весь с Йериккой и Олегом, оставив остальных за околицей. Хлопов — так звали нового знакомого — не принял шутки:
— А того и опасаемся, что живем хорошо, — хмуро буркнул он,— Хоть бы бог вам дал данванов обратно завернуть...
   — А подкормите-то — так и завернем,— вроде бы даже серьезно ответил Гоймир. Хлопов покосился на горца, который широко шагал рядом, сдувая с носа капли и посматривая совершенно невозмутимо.
— Ладно, — неопределенно буркнул он. — Вот мой дом, заходите прямо, да и своих позовите там. А я по соседям пойду.
— Я схожу тоже, — вызвался Йерикка. Хлопов посмотрел на рыжего горца и вдруг улыбнулся:
— Пошли. А если я тебя где по башке тюкну и шумну, кого надо?
— А не справишься, — парировал Йерикка совершенно спокойно. Хлопов еще раз окинул взглядом его с ног до головы — и сказал вдруг:
— Пожалуй... Ты либо не горец? Я ваших много повидал, таких рыжих нету... Да и этот, — он ткнул в грудь Олега, — не иначе горожанин?
— Мы оба с юга, — коротко ответил Йерикка.

* * *

Семья Хлопова — жена, мать с отцом, двое взрослых сыновей и дочь лет двенадцати — встретила мокрую компанию весьма спокойно и очень радушно. Казалось, они не замечают ни смущения горских мальчишек, ни воды (грязной, между прочим!), текущей с них на чистый пол, ни запаха масла, пота и кожи. Робкие попытки горцев остаться на большой веранде ни к чему не привели — их вежливо, но настойчиво проводили в горницу. Дом был здоровый и хорошо обставленный. В одной из комнат Олег мельком заметил... компьютер и телевизор!
— Это чье?! — слегка удивленно спросил он.
— Мое, — ответил Мишка, младший из сыновей, восемнадцатилетний крепыш. И пояснил: — Я учусь. По фильмам. Нам это запрещают, но я все равно достаю, когда на юг ездим... — а потом оглянулся на мать и, понизив голос, сказал:
— Вы только плохо не думайте. Мы с отцом и Колькой собирались в лес уходить, да вот родные...
— Ладно, — неловко ответил Олег.
Вернулся главе семейства. И почти сразу в дом потянулись соседи — в основном, женщины. Они не задерживались — оставляли свертки, банки, кастрюли и уходили абсолютно без любопытства, что очень нравилось уставшим, не расположенным отвечать на вопросы мальчишкам.
Хозяева занялись обедом. Горцы выбрались-таки на веранду и расселись прямо на полу. Дождь, идущий снаружи, отсюда, изнутри, казался спокойным и даже привлекательным, он навевал дремоту, и кое-кто уснул. Впрочем, Йерикка и Одрин выбрались к компьютеру и сейчас о чем-то разговаривали возле него с Мишкой. Гоймир стоял у двери, скрестив руки на груди. Привалившись плечом к косяку, он смотрел на дождь. Гостимир, как по волшебству, раздобыл где-то масло и пропитывал им чехол своих гуслей, напевая:

— Как все просто удается на словах и на бумаге. 
Как легко на, гладкой карте стрелку начертить... 
А потом идти придется через горы и овраги, 
Так что прежде, человечек, выучись ходить... 

Слова казались Олегу знакомыми. Как, впрочем, и многое в этом мире. Олег слушал, привалясь спиной к стене. Ему было не очень хорошо. Нет, беспокоили не бои — они как раз не очень пугали. Война на девяносто процентов состояла из бесконечной дороги и забот о еде, ночлеге, обуви... А временами возникало ощущение — очень неприятное и такое же отчетливое — что они, как муравьи, бегают по некоему макету. А кто-то беспристрастный и непонятный наблюдает за ними сверху. И решает, что с ними делать. Олега беспокоило и пугало, что до сих пор на сцене не появились САМИ данваны. Они сражались чужими руками, оставаясь недосягаемы. От этого в душу закрадывался страшок.
Олег не любил копаться в себе — как и большинство подростков, он очень редко старался понять причины своих поступков, действий и мыслей. Но, как опять-таки большинство подростков, он доверял своим ощущениям. С возрастом это качество почти все теряют, интуицию заменяет логика. А у этого безотказного оружия есть одна тупая сторона — тот факт, что в мире много НЕЛОГИЧНЫХ вещей. Интуиция же подростка почти безошибочна, она сродни чутью гончей. И сейчас Олег беспокоился. Нет, совсем не сильно — беспокойство было похоже на осадок в бокале с вином. Он не портит вкуса, запаха, цвета, букета. Он просто ЕСТЬ. Лежит на дне тоненькие коричневым слоем, почти невидимым и совсем неощутимым.
Но он ЕСТЬ.
Олег вспомнил картину Одрина — одну из тех, которые он видел и которые так ярко напоминали ему некоторые работы Вадима. Летний луг, мальчишки, играющие в войну... А под землей, в черноте, белыми штрихами нарисованы схватившиеся врукопашную воин и чудовищное существо. Олег не помнил названия картины, но хорошо помнил серьезно-азартные лица детей, думающих, что именно у них идет настоящая война...
Олег вздохнул и подумал снова, что Мир все больше подминает его под себя. На Земле он и представить не мог, что можно убивать людей и не вспоминать о тех, кого убил. Они не приходили во сне, Олег не вспоминал их лиц и не жалел их. Наверное, так воспринимали убитых врагов воины древности — как вереницу безликих теней, не способных смутить покоя, потому что ты уверен в правоте своего дела. Это очень и очень важно. Все психические расстройства, которыми страдает человек, побывавший на войне, вызваны вовсе не ее «ужасами», о которых так любят талдычить журналисты и врачи — это просто следствие плохой мотивации тех, кто воюет, не понимая целей войны.
«А ты, выходит, знаешь? — иронически спросил сам себя Олег. — Ну и за что ты воюешь?"
Слов для ответа не нашлось. Олег был умным и развитым парнем, но едва ли мог облечь в четкие формулы понимание того, что здешняя жизнь стоит защиты. Он посмотрел на ребят вокруг и неожиданно подумал — не ворвись в здешнюю жизнь данваны, не сломай ее, не изгадь — и, глядишь, лет через сто тут было бы единственное в своем роде человеческое общество, построенное свободными людьми для свободных людей. Общество, где не нужны тома законов, потому что есть главный Закон, и он в самих людях. Где не нужны полиция, замки на дверях, благотворительные организации, чиновничьи аппараты... Где не бывает больных и одиноких. Общество без кровожадных маньяков-«вождей», лучше всех знающих, что нужно «их народу» — и без слащавых и лживых «народных избранников», этот народ презирающих и разлагающих... Общество без «измов», без голода, без ужасающих нелепостью и размахом войн за никому не нужные цели...
Такое могло быть здесь. Мир, где человеку было бы хорошо на самом деле — может быть, впервые за всю его историю. Разве это не заслуживает защиты?
Мысли были взрослые и печальные — как запах травы на вечернем лугу, прогретом солнцем. И Олег невольно подумал — а не об это ли мечтал и его дед?..

...— Что вы, что вы — это важно. 
Чтобы вырос он отважным, 
Чтобы мог найти дорогу, 
Рассчитать разбег... 

— Гостимир умолк и весело заявил: — Й-ой, обед!
Жена Хлопова, появившись на пороге веранды, приветливо улыбалась:
— За стол, за стол!
На эти слова реакция последовала, как на призыв к атаке. Горцы оперативно стянулись в зал, где большой стол был сдвинут еще с несколькими своими собратьями. Во круг стояли раз разнокалиберные стулья, а на столе — «обед». Иначе как в кавычках это слово и произнести было нельзя. Больше подходило — «пир». Мальчишки начали рассаживаться.
Лесовики не поскупились. Стояла огромная кастрюля со щами, смахивавшая размерами на старинный щит сковорода с яичницей, жареная картошка с мясом и грибами, копченое сало, лук, чеснок, какие-то салаты, огурцы, свежий хлеб, и еще, еще, еще... Всего этого хватило бы на племенное ополчение после недельной голодовки. Ну и конечно — тут же расположилась волка в граненых штофах с выдавленными на стекле здравицами в честь пьющих.
— Водки не пить, чеснок не жрать, — быстро прояснил генеральную линию поведения Гоймир, хватая ложку, тем не менее, первым. — А то вони станет на весь лес.
— То зря, — возразил Резан, но спор не перешел в затяжную фазу — все оказалось очень вкусным, и примерно минут двадцать, не меньше, над столов стояли лязг и стук, как в рукопашном бою, не тише, только без боевых кличей — рты у всех были заняты.
Олег налегал на дареную картошку, живо напомнившую дом — мама так же ее жарила на неочищенном подсолнечном масле, безо всяких «Олейн», считая, что именно такое масло придает картошке особый вкус. Постепенно горцы все-таки начали отваливаться от стола с осоловевшими глазами. Кое-кто еще вяло жевал горячие блины с маслом и медом, остальные вразнобой благодарили хозяев. Резан уже успел наведаться к телевизору и посмотреть его, а вернувшись, сообщил, что данванские войска, не встречая сопротивления, продвинулись далеко вглубь горской территории, и местное население встречает их с радостью, как долгожданных слуг порядка и закона. Это заявление за столом встретили изумленным молчанием, кое у кого даже блины во рту позастревали. Наконец Олег, более привычный к вывертам СМИ, объявил:
— Славная германская армия принесла долгожданную свободу томившимся под большевистским гнетом народам Советской России. Ура, сограждане.
— Шутник, — Резан едва ли что-то понял, но потянулся, чтобы щелкнуть Олега в нос. Тот показал камас:
— Зарежу. Руки прочь.
— Одно наш гость грозит горцу горским камасом же, — сокрушенно заметил Резан. — То и есть наша терпеливость да незлобливость славянская. Мы-то его...
— ...на помойке подобрали, почистили — а он нам фигвамы рисует, — договорил Олег и фыркнул.
Горцы стали выбираться на веранду. Гоймир задержался.
— Вот то, — он прикоснулся к притолке и посмотрел на хозяина, — я и понимаю, ты много для нас сделал. Стать, ещё одним поможешь?
— Найти проводника на Темное? — тут же спросил Хлопов.
— И добро бы... Да еще кого ни есть выслать — вытропить наших соседей. А я передам что воеводам. Поможешь ли?
— Почему не помочь, — легко согласился Хлопов. — Завтра с утра — годится?
— Благо тебе, — сдерживая радость, кивнул Гоймир...
...Перешагнув порог веранды, князь-воевода столкнулся с Йериккой. Тот стоял у косяка и что-то посвистывал. По веранде разносились хихиканье, шорох, слышались негромкие возгласы и обещания, в основном связанные с членовредительством — чета делила жизненное пространство.
— Нашёл? — с ходу спросил Йерикка. Гоймир поморщился:
— Й-ой, догада... Нашел, добрым путем все.
— Вот когда мы, — Йерикка ногой раскатал свой плащ и, сев на него, начал растирать подъем босых ног, — Когда мы, — повторил он, — вернемся домой, и дом будет цел, а данваны уйдут на какое-то время, тогда я скажу: «Добрым путем все.» Да и то — преждевременно.
Гоймир сел рядом на свой плащ. Вздохнул:
— Если так, то мыслю — твердым сказать: «Добрым путем все» можно одно на одре, среди друзей и родни...
— Где уж тут «добрым путем», это чистый ужас — такая смерть, — искренне сказал Йерикка.
По другую сторону поднялась голова Олега. Он свирепо сказал:
— Если не заткнетесь, то ночью я положу вам на морды по носку!
Гоймир тут же улегся на бок — лицом от Олега — и закрыл голову плащом. Олег с шутовской поспешностью шлепнулся на «постель» и, треснувшись затылком в стену, зашипел.
— Шарик спустил, — отчетливо сказал в наступившей тишине Йеерикка.
— Кто в шарик спустил? — откликнулся Воибор. Веранда взорвалась хохотом, а когда он утих, все услышали похрапыванье. Это спал Олег.

* * *

Проводником оказался мальчишке лет 11-12 — рослый и молчаливый. Горцы встали рано, но мальчик уже сидел на скамейке у ворот и грыз яблоко. Он был одет в куртку, подпоясанную ремнем, бесформенные штаны, заправленные в хорошие, пошитые по ноге сапоги; между колен вверх стволом стояла одностволка 410-го калибра, в которой Олег узнал изделие Тульского завода. На поясе висел нож.
Лил все тот же серый дождь — он всю ночь шуршал по крыше, убаюкивая ребят, и они хорошо выспались. Мальчишка поднялся навстречу и безошибочно протянул руку Гоимиру:
— Владимир.
Имя у него было старое, не крещеное, и вел он себя солидно и обстоятельно.
— Гоймир, — горец серьезно пожал протянутую руку. Мальчишка посмотрел на небо:
— Ну чего, пошли, что ли?
— Идти далеко? — поинтересовался Йерикка.
— До закатного края — дня три, если напрямик, без затей, — обстоятельно стал разъяснять мальчишка, — а если тропами, да чтоб не знал никто — все четыре.
Йерикка свистнул и поправил на — волосах повязку. Гоймир спросил:
— А разом до реки, да и плотом?
— А все равно трое. Только там не незаметно не проплывёшь, и думать нечего.
— Одно сможешь так вести, чтоб не вытропили нас? — допытывался Гоймир. — У нас вон оборужение есть тяжелое...
— Проведу, — коротко ответил мальчишка, всем своим видом показывая, что ему надоели бессмысленные расспросы. — Так идем?

* * *

Тропинка была хорошо знакома Мишке. Он почти бежал по ней — налегке, только с двустволкой на одном плече и небольшим рюкзаком — на другой. Эти места, он знал отлично, а Гоймир хорошо объяснил, как и где найти чету Квитко.
«А всё-таки мать неправа, — думал юноша, размеренно двигая ногами. — Надо воевать с ними. Мы живем на этой земле, а они приходят и хотят, чтобы мы жили, как надо им. Наши прадеды ушли от такого сюда. А нам куда уходить? Да и сколько можно уходить?»
Он вспомнил горцев, ушедших дальше, на закат — и снова восхитился этими ребятами, которые были младше его...
...Мишка не ожидал никого встретить на этой тропе. И не мог даже предположить, что она окажется перекрыта, что на нее могут наткнуться хотя бы случайно. Поэтому и заморгал глазами удивленно, когда шесть горных стрелков появились сразу со всех сторон и шесть стволов уставились на него.
— Кто такой? — спросил старший.
«Хлопов,» — хотел сказать Мишка, но не открыл рта. Ему стало страшно, да еще и прибавилась злость, что попался так глупо.
— Ты что, оглох? — ствол винтовки шевельнулся.
— Кудыкин. — выдавил Мишка, — Степан.
— Откуда? — продолжал допрос стрелок.
— Из Каменного Увала, — назвал Мишка большое село на полночь. — Охочусь тут.
Стрелки совершенно отчетливо расслабились, и Мишка ощутил облегчение.
— Документы есть? — спокойно уже спросил их стерший. Мишка пожал плечами:
— Да вы чего? Кто же на охоту бумажки берет? Не верите — ну, проверьте как там... — это предложение он выдал, обмирая от ужаса, но стрелок повернулся к своим и махнул рукой, уже не глядя на Мишку:
— Вали отсюда. Крюк тебе придется сделать. Иди на запад, потом сворачивай домом, как подальше отойдешь.
— Эй, чего такое? — удивился Мишка, уже собираясь идти, куда сказано. Стрелок без раздумий пояснил:
— Да зажали тут, место не далеко, горцев, человек двадцать. Обложили, ждем сигнала, они и не чуют ничего... Давай, шагай, нам некогда.
— А-а, — уже без интереса отозвался Мишка. — Ну ладно, пойду я.
— Ни пуха, — пожелал стрелок.
— К черту, вам тоже, — уже машинально ответил Мишка, шагнув в кусты...
...Он спустился на сотню шагов по отлогому склону и вслушался. Стояла тишь. Но сейчас она взорвется выстрелами, взрывами, криками... Мишка перевёл дух и вытер пот с лица. Дико осмотрелся вокруг. Он не сомневался, что речь идет о тех, к кому он добирался — о чете Квитко. А горцы даже ничего не знают! Что же делать, что делать-то — Господи, помоги, подскажи...
«А какой подсказки ты ждешь? — сурово спросил он сам себя. — Что тебе должны подсказать? Как нужно поступить?»
Он дернул плечом, сбрасывая в ладонь ружье. И двинулся обратно. Вверх, но параллельно тропе, вслушиваясь и вглядываясь. Он запретил себе думать о чем бы то ни было — абсолютно обо всем, чтоб не поддаться страху.
Первый кордон он обошел. По расчетам, сумел прошагать половину расстояния до горцев, когда услышал резкий окрик с хангарским акцентом:
— Эй, стой!
Он выстрелил на звук — сразу из обеих стволов, как учил отец. И закричал на бегу:
— Братцы, братцы-ы! Окружают ва-ас! — переламывая ружье.
Удар в голову был таким, что все разом закружилось — небо, камни, трава, кроны деревьев, бегущие к чему перевалистые фигуры хангаров... Потом камни полетели навстречу, но Мишка не успел упасть них, подумав: «Ох и расквашу я морду!» — они вдруг растворились, стали гудящей чернотой без дна... а потом — ничем...
...Неподалеку загрохотал крупнокалиберный «утес», перекрывая частый лай автоматов и винтовок. Отряд Квитко рванулся из кольца, как взбесившийся зверь из непрочного ошейника...

* * *

Тяжелый грузовик остановился в центральной улице Стрелкова. Мегафонный жесткий голос собрал на площадь всех жителей. Он звал без угроз — но угроза была в самом тоне, в манере выговаривать слова...
Дождь не прекращался. Десяток солдат — не стрелков, а хобайнов, громоздко-устрашающих в полном снаряжении — цепью выстроился вокруг грузовика. Хобайны глядели поверх голов людей, положив руки на висящие поперек груди многоствольные, разлапистые автоматы.
Высокий офицер-данван поднялся на кабину, заложив руки в желтых перчатках за спину. Еще двое хобайнов с чем-то возились в кузове; потом подняли и установили у откинутого заднего борта сбитый из досок щит.
По толпе прокатился полувздох-полустон. Она качнулась в стороны, словно круги побежали от брошенного в воду булыжника. На щите вбитыми в ступни и ладони гвоздями был распят труп Мишки Хлопова. Вода смыла кровь, шляпки гвоздей казались черными точками на белом фоне кожи. Епте один гвоздь был вбит в лоб, чтобы держалась голова. Сбоку от чего, над бровью, чернел довольно большой пролом, из него дождь еще вымывал розовые струйки...
— Молчи, — сказал Хлопов жене. И она задавила крик, лишь глаза стали безумными, Колька, старший, обнял ее, не отрывая взгляда от спокойного, безмятежного лица брата, которое ничуть не уродовала дыра и вбитый в лоб гвоздь...
Офицер заговорил. Он держал шлем в руках за спиной — то ли барахлила система перевода, то ли данван хотел казаться «ближе к народу». Но язык он знал плохо, говорил с сильнейшим акцентом, тянул гласные и наоборот — вылаивал короткие слова, будто команды перед строем. Очевидно, он и сам понимал, что не очень хорошо объясняется, потому что то и дело морщился — вполне по-человечески — и потирал лоб перчаткой.
Смысл сказанного был, тем не менее, ясен. Юноша назвался Степаном Кудыкиным из Каменного Увала. Он сорвал операцию по захвату горской банды. В Каменном Увале Степана Кудыкина нет. Тело возят по весям с целью опознания. Если кто-то знает мертвого — пусть скажет. Офицер-данван напоминал о долге перед армией, принесшей в эти дикие места закон и порядок. Он говорил о том, что горские банды могут явиться куда угодно и «причинить чрезмерно слишком страшный вред мирным весникам».
Люди молчали. Каждый из них знал, что горцы провели тут прошлую ночь. Никто не слышал от них плохого слова. Никто из горцев, бывавших в веси до начала этой войны, не причинял никому из лесовиков вреда. Горцы были вспыльчивы, горды, но честны и отходчивы. Беду принесли не они. Беду принесли приехавшие на грузовике.
Люди так же молча начали расходиться в улицы. И данван, знавший, конечно, что в каждом доме тут есть ружья, подождал еще, отдал команду и сел в кабину, откуда торчал ствол пулемета. Солдаты опустили доску, попрыгали в кузов, подняли борт — и грузовик поедал прочь через дождь. Хобайны покачивались в его кузове и молчали. Говорить им было не о чем. Родины и старых привязанностей ни у кого из них давно не осталось. Друг друга они знали так хорошо, как только могут знать солдаты-профессионалы, долго служащие вместе. А говорить о войне, находясь на войне, было глупо. По этому они молчали. И лишь когда грузовик уже взбирался, ревя мотором, на гряду холмов у леса, молодой солдат, глядя за борт, сказал:
— Дождь.
Ему никто не ответил...
...Хлопов вошел в комнату сыновей, когда Колька шнуровал рюкзак — хороший, отец привез братьям такие с юга. Парень обернулся, глаза у него были красные и бешеные.
— Не держи, батя! — хрипло сказал он. — Все равно уйду!
— Я и не держу, — Хлопов перевел дух. — Мать уснула... Ты ступай, сынок. Ты найди этого Квитко. Как хочешь, где хочешь. Скажи ему... ну, то Мишка должен был сказать.
— В потом? — Колька не спускал с отца настороженных глаз. Хлопов посмотрел мимо сына:
— Иди, к кому захочешь. Лучше б к нашим, если есть отряды такие.
Колька встал на колени:
— Благослови, батя.

* * *

Володька оказался превосходным проводником. Во-первых, он был поразительно вынослив. Конечно, трудно было ожидать иного от мальчишки, выросшего в здешних местах. Но он шагал вровень со старшими горцами. Кроме того, он шел первым, выбирая какие-то одному ему ведомые тропки. За три дня пути чета раз двадцать, не меньше, проскакивала буквально под носом (или — у ног, или — над головами, или — за спиной) у многочисленных патрулей врага. Всё это время было холодно, шел дождь, ночи превращались в пытку, вставали все не выспавшиеся, с запавшими глазами, злые, как уводни, но мальчишка не жаловался — шагал впереди, бросая короткие фразы по делу. В разговорах по вечерам он практически не участвовал, хотя слушал всегда — лёжа на боку и подперев щёку ладонью.
В эти дни трудновато было удержаться от того, чтобы устроить хороший бумсик. Было где! Чем дальше на закат, тем больше попадалось складов, резервуаров с горючим, только что проложенных дорог и трубопроводов, весьма беспечно гуляющих солдат и офицеров, колонн и отдельных машин... Но подобный бумсик был бы непростительным со всех точек зрения...
...Утро четвертого дня было похоже на остальные. Спали в высоченном и густющем папоротнике — обнаружить в нем горцев можно было, только наступив на кого-то. Зато с папоротника лило — не рассеянными тоненькими струйками, а солидными ручейками и почему-то всегда в самые уязвимые и неудобные места. И — естественно! — происходило это как раз в тот момент, когда начинаешь засыпать как следует. Кое-кому удавалось наплевать на эти проблемы и уснуть-таки. Но снились холод, водопады и осенние купания.
Олег проснулся от очередной струйки, попавшей ему точно в нос. Он закашлялся, подавил капель еще во сне и, судорожно вздохнув, всхлипнув, открыл глаза.
В щелях между растопыренным пальцами-листьями проглядывало серое небо, суровое и хмурое, как глаза честного офицера милиции в старом фильме. С этого неба сеялся дождь — Олег различал даже отдельные капли, тихо планирующие вниз. При мысли о том, что «пора вставать», стало тошно. Даже двигаться не хотелось — мокрая одежда пригрелась, и двигаться — значило вновь прикоснуться к чему-то мокрому и холодному. Олег лежал в полусонном состоянии, довольно приятном, надо сказать, пока не услышал неподалеку голос Гоймира:
— Подниматься пора.
В ответ тихо засмеялся и что-то сказал по-французски Йерикка. Гоймир досадливо отозвался:
— Й-ой, не понимаю, знаешь одно!
— Ерунда, — бросил Йерикка, и Олег услышал, как шуршит папоротник — Йерикка без особой нежности расталкивал спящих. Но он был еще довольно далеко, и Олег не спешил шевелиться, наслаждаясь мгновениями относительного покоя. Когда же Йерикка подошел и довольно нахально занес ногу — Олег ловко откатился, со смехом вскочил, фыркнул, отряхиваясь от воды.
— Сам виноват, — злорадно объявил Йерикка. — Помоги остальных поднять.
— И не подумаю. Если будут бить, то пусть тебя одного.
— Опять меня подставили, — вздохнул Йерикка. — Что за друзья... Ладно?!
— Слушай, — потихоньку сказал Олег, посматривая в сторону Гоймира, который уже о чем-то говорил с Володькой, поднявшимся, судя по всему, уже давно, — а что ты ему сказал?
— Подслушал?.. Так, ты только ему не говори, а то разозлится... Faute de mieux, faire bonne mine a mauvais jeu par occasion partie de plaisir.
— Большое спасибо, я все понял, — серьезно поблагодарил Олег. Йерикка удивился:
— Ты же говорил, что знаешь французский?
— Я его учил, — дипломатично ответил Олег. Йерикка кивнул:
— Я ему сказал, что он безуспешно старается вести себя так, словно у него хорошее самочувствие, а мы все вышли на прогулку... Ну, не будь гадом, помоги разбудить остальных!
Но будить никого не было нужно. Горцы либо уже проснулись и лежали, как Олег, либо поднимались сейчас, разбужденные разговорами. Тем более, что где-то вдали вдруг серией бухнули взрывы, а потом послышалась стрельба из скорострелок. Гоймир уже торопил: «Пошли, пошли!» — это «пошли» стало рефреном последних дней, чем-то вроде обязательной молитвы для мусульман. «Пошли!»— и они шагали куда-то через дождь, начиная постепенно ненавидеть и его, и самих себя. С утра это еще было так себе, к вечеру — превращалось в пытку...
— Мне-то часом девчонка моя снилась...
— Й-ой, блажь — вот мне помнилось, что куты с ног снял! Самый лучший об мою короткую жизнь сон...
— Ей длиннее и не быть стать, одно часом мне подпилок не вернешь.
— Он у Йерикки, пули надпиливает...
— Добавь, что шутишь.
— Так и есть то, я думал сказать — ногти стачивает...
— Й-ой, кому желается бо-ольшой шмат сала?
— Мне, давай.
— Так я не сказал, будто он у меня разом тут, я простым спросим — кто желает?
— За то убивать требуется.
— Кто сгадает, по что я больше прочего данванов ненавижу?
— М?
— Так часом всю дичину распугали!
— Й-ой, нет, я — так за то, что хотел у соседей в руене побывать, у Вепрей...
— Так Вепри данванам должны Дажьбога молить. За уберег от тебя...
— Хоть до вечера умолкните! — вклинился Гоймир.
— Одно «хоть», — реплика Гостимира была последней в утренней болтовне. Вытянувшись привычными двумя цепочками, чета зашагала дальше, к озеру.

* * *

Шагали уже часа четыре, останавливались за это время дважды. Первый раз — пропускали патруль, второй — прежде чем пересечь дорогу, по которой перла колонна грузовиков. Немного грела мысль, что завтра чета прибудет на место, Володька обещал это твердо.
Гоймир остановил Йерикку и Олега. Он по-прежнему смотрел на землянина волком, но Гоймир был хорошим воеводой и не мог не признать (по крайней мере — про себя!), что Олег полезен во всех отношениях и успел зарекомендовать себя, как хороший боец и начальник. Они пропустили остальных, и Гоймир высказал мучившие его опасения:
— Думается мне — дошли, нет, кого Хлопов посылал до наших?
— Наверняка он послал таких, кто места хорошо знает, — успокоил Йерикка. — Голову себе не забивай.
Гоймир хотел что-то сказать, но спереди послышался свист. В ту же секунду все бежали на звук сигнала.
Чета столпилась у края заросшего малиной оврага. Внизу, на дне, саженях в трех, лежал ничком, разбросав руки и ноги, человек — кажется, подросток, одетый в чудную смесь лесовикового и городского. Поломанные и погнутые кусты малины четко отличали путь, каким он туда слетел.
— Спуститься надо, достать, — возбужденно бросил Холод, снимая с пояса веревку. — Держите меня.
— А разом помер? — спросил Одрин. Холод пожал плечами:
— Так что?
— Давай-ка, — Гоймир принял веревку, пропустил ее по спине и под мышками.
Холод оказался внизу в два прыжка — для горца такой спуск был сущим пустяком. Остальные напряженно смотрели, как он присел, перевернул лежавшего и крикнул, подняв голову:
— А живой!
Сверху уже сбросили веревку, завязанную тройным беседочным, и Холод начал просовывать пострадавшего в петли, предупредив, что у мальчишки, похоже, вывихнуто бедро. Сам Холод поднялся вверх безо всякой помощи.
Спасенный оказался светло-русым мальчишкой в возрасте Морока — лет 13, очень бледный.
— Знаешь ли? — спросил Гоймир. Володька помотал головой:
— Не. Он, наверное, издалека.
Бедро у мальчишки в самом деле оказалось вывихнутым, а еще он ударился, падая, головой. Яромир ощупал место вывиха сквозь штаны, кивнул Краславу и Ревку, чтоб держали за плечи — и ловко рванул.
С пронзительным криком мальчишка дернулся, приходя в себя от боли, горцы удержали его, и через секунду он уже со смесью удивления и страха оглядывался, скользя взглядом по мокрым лицам обступивших его ребят. А потом вдруг прошептал — так искренне, отчетливо и непосредственно, что в все заулыбались в ответ:
— Наши...
...Антон — так звали мальчишку — оказался из расположенной недалеко от побережья, в дне ходьбы, веси Сосенкин Яр. По совпадению, именно там должны были дожидаться Гоймира с его ребятами Квитко из Снежных Ястребов и Дрозах из Лис вместе со своими четами — если все пойдет, как надо. Антона о них спросили в первую очередь, и он сказал, что никого не было, но он-то ушел из веси почти двое суток назад — искал потерявшуюся корову с телком. Ружья не взял, наткнулся на кабанов, бросился бежать...
— От кабанов? — спросил Володька — он стоял рядом, опираясь на свою «тулку» уверенно и ловко. — И в лес без ружья поперся? Ну ты пене-ек...
— Да я ж не местный, — виновато пояснил Антон, — Я из Холмска, а тут... ну, по случаю.
— Из Холмска? — подобрался Йерикка, а Олег вспомнил, что вроде бы так назывался родной город рыжего горца. — Так ты не лесовик?
— Ну, — кивнул Антон.
— А где ты жил в Холмске? — поинтересовался Йерикка. Антон хлопнул глазами:
— А ты что, оттуда?! — Йерикка кивнул. — В Старом Квартале, на улице Невзгляда.
— А-а, — кивнул Йерикка, — рядом с церковью?
— Недалеко, — согласился Антон. — Спасибо вам, ребята.
Гоймир и Йерикка переглянулись. Йерикка пожал плечами, как бы говоря: «Делай, как знаешь.» Гоймир кашлянул и обернулся к Антону:
— Ходить-то можешь?
— Наверное, — не слишком уверенно сказал тот. И добавил уже решительно, подвигав ногой: — Смогу.
— Тогда так. Иди в Сосенкин Яр. Наши всяко уже там. Обскажешь им, с кем и где перевиделся. Сможешь?
— Конечно, — твёрдо ответил Антон. — Говорите, что передать, я запомню.

* * *

Они еще какое-то время оставались у того оврага уже после того, как Антон сорвался в весь. Безо всякой цели, просто чтобы немного отдохнуть. Гоймир понимал это, но не торопил, и лишь через полчаса, не меньше, поднялся первым. Прежде чем он открыл рот — чета выдохнула одним голосом:
— Пошли!..
...Они шли почти до «темноты», как Олег всё ещё определял про себя вечера. Когда остановились и стали искать подходящее место для ночевки, Володька засобирался:
   — Ну, я вас довел, — сказал он довольно. — Тут уж рядом и берег закатный и побережье. Успеха вам!
— И тебе благо, — за всех ответил Морок, близко сошедшийся с мальчишкой-лесовиком за эти дни. — Пусть будут с тобой в дороге наши мысли и сам Перун Сварожич!
— Христос с вами, — Володька пожал всем руки и зашагал к кустам, уже ставшим призрачными в свете белой ночи.
— Поздравку там всем! — крикнули ему вслед. Он махнул рукой, не оглядываясь — и пропал в кустах без единого звука.
— Хорош парень, — сказал Гоймир, — я так взял бы его в чету.
— А он к нам и придет, — ответил Йерикка, — ну не в нашу чету, так в другую, но к нам. Это точно.
— Верно, пожалуй, — согласился Гоймир. — Часом Антон бы не подвел — и вовсе добро. Так по-завтра с нашими перевидимся.
— Давайте устраиваться спать, — предложил Олег. И спросил Йерикку: — А ты этого Антона не знаешь?
— Откуда, — отозвался рыжий горец. — Он из Старого Квартала, я там и бывал-то редко. Но улицу Невзгляда с храмом я знаю... — Йерикка над чем-то задумался и вдруг сказал:— Хотя про храм сказал не он, а я.

* * *

Дождь прекратился и выглянуло солнышко. К великому счастью горцев — весьма мокрой компании, устроившейся в небольшом, густо заросшем лещиной логу. Они грызли орехи, пытаясь спастись от дождя под плащами. Если учесть, что по дну ложка бежал дождевой ручей — сидеть там было вовсе не удобно.
— У меня скоро на ушах поганцы вырастут, — бухтел Мирослав, вытирая от воды свой ЭмПи.
— Дождь-то стал, — раздраженно заметил Краслав, — а коли станешь так же частым уши мыть, как до сегодня — поганцы и без него вырастут.
— У меня от этой погоды голова пухнет, — пробормотал Олег. Йерикка, сидевший рядом, ответил тихонько:
— А у кого-то — безо всякой погоды — живот.
— Что? — быстро и подозрительно спросил Олег.
— Ничего, — Йерикка стянул с плеч плащ и посмотрел в небо. — Отличная погода.
— Это шутка? — не понял Олег.
— Почему, правда. Смотри, солнышко вылезло! — Йерикка потянулся.
— Хитрый ты парень, Эрик, — заметил Олег, вставая на ноги. — Ну что, лезем наверх?
— Наверх и выше, — весело поддержал Йерикка, вставая на ноги. — Эй, обмороженные — за мной!
— И отморозки — следом, — пробормотал Олег.
Все повылезали из ложка. Сперва — осторожно оглядываясь, потом уже совершенно спокойно. Вода почти сразу ушла в песчаную почву, было уже тепло и почти безветренно. Выбравшись на открытое место, мальчишки начали раскладывать на солнце плащи, рубашки, штаны, а на оставшемся пространстве расположились сами, подставив солнцу плечи, спину и лица. Все помалкивали, наслаждаясь теплом.
— Как дальше станем? — лениво спросил Мирослав. — На Темное?
— По перву надо одно выяснить — как там наши-то? — возразил Гоймир. — А ты часом купаться нацелился?
— То Темное — там купаться? — Мирослав засмеялся. — Глянем.
— Так что выяснять, — подал голос Твердислав, — в Сосенкином Яру они.
— А сходи, — предложил Гоймир. Твердислав откинулся на спину и сделал вид, что умер. — Так-то. Еще желается кому?
— Да я схожу, — предложил Одрин.
— Сиди, — поднялся на ноги Олег. — Я сбегаю, согреюсь.
Гоймир долгим неприязненным взглядом смерил Олега:
— Чаешь — гривну на шею пожалую?
— Да не чаю,— пожал плечами Олег. — Тебе не все равно, кто к ним пойдет? Может, они уже навстречу движутся, если Антон добрался.
— Самому сходить, нет... — Гоймир заколебался, но Олег тряхнул головой:
— Не заблужусь. Что им сказать?
— Да все обскажи, что у нас с Дружинных Шлемов и было. И про их дела расспроси...
— Хорошо.
Олег пошел к своему снаряжению. Йерикка поймал его за ковбойку.
— Почему идешь? — понизил он голос.
— Я же говорю — прогуляюсь, — ответил Олег.
— М? — поднял бровь Йерикка. — Ладно.
— Не пойму, — прищурился Олег, — что ты меня контролируешь?
— Хочу тебя вернуть Бранке в целости, а не фрагментарно.
— Хитрый ты парень, Эрик,— повторил Олег, бросив взгляд на солнце. — Хорошо иметь такого друга. И плохо — врага.
— У меня их нет, — улыбнулся Йерикка, вытягивая ноги.
— Совсем нет? — опустил глаза Олег и смерил Йерикку взглядом. — Врагов?
Йерикка продолжал улыбаться чуточку отстраненной улыбкой. И ответил:
— Живых, — а потом задумчиво сказал: — С тобой пойти, что ли?
— Ага. И отвезти меня в колясочке — пусть агусенька подышит свежим воздухом, — ядовито согласился Олег. — Нет уж. Прогуляюсь. Пока! — и он, повернувшись, весело махнул рукой, зашагал прочь, на ходу поправляя снаряжение.

* * *

Олег шел через сосняк без дороги, держась по солнцу указанного направления и преследуя одну цель — выйти к веси как можно скорее. Его окружала северная красота — прямоствольные сосны, густая поросль папоротника под ногами, а на редких открытых местах грело солнце и из верескового ковра поднимались гранитные глыбы серого и алого цвета. То и дело попадались ручейки. Высокое бледное небо было безоблачным.
Но Олег давно перестал замечать эту красоту, лишь по временам, когда лес расступался широко, и далеко-далеко на западе сверкало море, мальчишка замедлял шаг. Но и это он делал лишь для того, чтобы пробормотать пару нелестных слов в адрес различимых на этом блеске серых штрихов — кораблей десантной эскадры.
Он перебрался по бревну через широкий бурный ручей. И сразу же встал на колено.
В нескольких шагах, у большой глыбы, похожей на ракету, готовую к старту, лежал ничком человек в форме горного стрелка. В правом виске чернела дыра, залитая свежей кровью. Подальше лежал второй — на спине, с развороченной грудью. Третий, четвертый и пятый виднелись еще дальше — что с ними, было неясно, но то, что они мертвы, сомнению не подлежало.
Ироничное уханье совы, раз давшееся совсем рядом, заставило Олега вскочить, вскинув руку:
— Салют!
Парня своих лет, появившегося из-за «ракеты», Олег чуть-чуть помнил по ярмарке — это был Мирослав, правая рука Квитко из племени Снежных Ястребов, как и Рыси, оставшегося зимой без взрослых мужчин. Поднявшегося впереди из вереска рослого немолодого мужчину Олег не знал, цвета его тоже не были знакомы, но он догадался, что это и есть Дрозах, Лис. Стволом вверх Дрозах держал длинную СВД. Подальше появился мужчина с АКМС при подствольнике — тоже Лис, наверное.
— Добрая встреча, приемыш, — добродушно поздоровался Дрозах. Олег кивнул:
— Чем это вы тут занимались?
— Я иду-от,— пояснил Мирослав. — А они мне навстречу. Но они-то тут уже сидят, одно! Так того — я. А тех — то они.
— Все ясно, — согласился Олег. — Ну, обошлось, и хорошо.
— Куда как добро! — захохотал Дрозах. — И то добро, что не разминулись лесом! Ладом, пошли вон до тех пёночков, говорить... Й-ой, а что ж воеводы ваши, индо заняты так?
— Опаской живут, а наших голов не чтоб жаль, — подмигнув Олегу, ответил Мирослав. — Да пошли.
Они двинулись по вереску к сосновому борку в сотне шагов от того места, где стояли.
Олег чуть приотстал. Дрозах и неизвестный молчаливый его спутник шли почти рядом. Мирослав вырвался вперед и шагал уже по опушке, держа на плече американский карабин «кольт» с массивным подствольником.
— Пёночки-то где? — спросил он, повернувшись.
— Глянем, глянем! — откликнулся Дрозах. — Там-то их ровным четыре...
Олег нагнулся — поправить ремни кута — уже у самых сосен.
Когда он выпрямился — перед ним никого не было. И мальчишка не сразу понял, что его спутники... ЛЕЖАТ.
Никогда в жизни не было Олегу так страшно. Даже когда их с Богданом захватили в плен. Там все было понятно, а тут... Тихий сосновый бор светился насквозь, как решето, было солнечно и тепло, но от этого происходящее казалось еще более жутким и нереальным.
Ближе всех лежал оставшийся безымянным Лис — и Олег мог видеть совершенно отчетливо дырочку от пули точнехонько между бровей и застывшее на лице спокойное выражение: убитый так и не понял, что с ним произошло. Подальше, уткнувшись лицом в валежину, замер Дрозах. Прядь волос на затылке слиплась от крови — там, очевидно, скрывалось выходное отверстие. И шагах в пятидесяти лежал на спине, разбросав руки и ноги, Мирослав.
— М-мир... — обрывисто окликнул Олег. Его била дрожь; он ощущал на себе внимательный, пристальный взгляд стрелка. И все-таки пошел на подламывающихся ногах к Мирославу. Мальчишке казалось, что он идет, разрывая грудью плотную, упругую паутину... и только пройдя половину расстояния, он понял с беспощадной отчетливостью — это страх.
И еще — что он на прицеле...
...Один из друзей отца, дядя Витя, был в свое время профессиональным снайпером спецназа ГРУ МО СССР. Олег любил слушать его рассказы. Противник, уложивший, как на стенде мишени, троих горцев, мог быть только очень опасным и опытным врагом. Но он не выстрелил сразу... И сейчас Олегу вспомнились рассказы дяди Вити. «Если не выстрелили сразу,— говорил он, — то мысленно невольно назначаешь рубеж, до которого позволяешь дойти врагу. Что угодно — дерево, куст, труп, камень приметный. Из-за этой привычки я однажды промахнулся и однажды именно благодаря ей уцелел. Первый раз тот, в кого я целился, интуитивно что-то ошутил и успел спастись. Второй раз так же спасся я сам...
...Рубеж! Тело Мирослава!
Зачесался висок. Словно кто-то легко-легко прикасался к нему. Главное — не выдавать чувств. Мне просто страшно. Не дать понять, что догадался, а то он выстрелит раньше.
— Мирослав, — позвал Олег снова.
Еще два или три шага. Два? Или три?
И сделав третий — последний! — шаг, Олег сжался в комок, бросаясь вниз и в сторону.
Выстрела он не услышал. Но увидел, как, подскочив, повалилась молоденькая сосенка — на уровне его виска. И почти тут же вторая пуля подняла фонтанчик дерна и палых иголок там, куда упал сначала успевший откатиться за сосну Олег. Третья — навылет прошибла дерево, и Олег увидел в нескольких сантиметрах от лица бело-розовое, похожее на рану в живом теле, отверстие, оплывающее янтарной, пахучей смолой...
Очень медленно и осторожно Олег выглянул у самых корней. Скользнул взглядом по верхушкам сосен — для порядка, там не спрячешься, да и неудобно стрелять с корабельного гиганта... Перевёл дыхание, чувствуя, как пот стекает по спине — холодный, липкий...

В лесу стояла тишина. Молчали даже птицы, напуганные непонятным.
«Интересно, он думает, что убил меня? Если да, то сейчас появится... он не мог не видеть, что нас шло четверо...»
Мальчишка сдунул травинку, мешавшую смотреть... и песком, землей, кусочками корня брызнуло в глаза! Прежде чем зажмуриться от нестерпимой рези, Олег успел заметить сажень за пятьдесят, в подлеске, редком и невысоком, как и везде в сосняках, мгновенный промельк движения, но выстрелить уже не смог — слезы лились ручьем.
Проморгавшись, Олег перехватил автомат. Раз ЭТОТ — на земле, значит, ему несподручно бить в лежащего... или ползущего. Вот и сейчас — целил в голову, а попал в корень. Сосенка эта уже засвеченная, надо место менять.
Тихо, чуть ли не прокапывая перед собой канавку, Олег переполз в сторону и ближе к тем кустам, где видел движение. Снайпер не стрелял; в то, что не заметил, верилось слабо, скорее, понимал, что не попадет в ползущего и не хотел светиться сам.
Олег, вжавшись в землю, поднес к глазам бинокль, благодаря покойного гусарского офицера и прикрывая линзы ладонью, чтобы, упаси бог, не дать вспышки. Лёжа совершенно неподвижно, он минут пять рассматривал кусты. Страх ушел, его сменил азарт охоты — самый настоящий, еще более острый от того, что сейчас Олег был и охотником и дичью. В сравнении с простой охотой это были овсяная каша без соли на воле — и венгерский гуляш с красным перцем...
Пусто... Нет, он там, там... и сейчас, как Олег, рассматривает сосны в прицел. Может быть, даже видит Олега, но выстрелить не получается — неудобно... вот только Олег-то его не видит!
Быстро вскинув на руке автомат, мальчишка густо ударил по кустам — веером, простреливая каждый шаг примерно на уровне человеческих коленей, пока не кончился сорокапятизарядный пулемётный магазин.
Олег даже не успел его поменять. Длинное тело вывалялось из-за зелени, роняя винтовку; попыталось зацепиться за кусты — и рухнуло мертво — нога осталась в развилке спружинивших ветвей.
— Попал, — выдохнул Олег, ощущая, как дрожат руки. Сменил магазин на ощупь и повторил: — Попал.
«....а не дуром ли?» — подумал он через секунду. И, достав из-под жилета головную повязку, которую пока не носил, нацепил ее спуская глаз с подстреленного, на пятку подтянутой ноги. Медленно выпрямил ногу, поставил на носок...
...Удар пули швырнул ногу в сторону. Олег выпустил очередь в ответ — и пуля вырвала клок кожи из жилета у плеча, с визгом и хлюпаньем ссеклась о металлическую чешую прокладки, ушла в сторону. Мальчишка вжался в землю и чуть повернул голову.
Кута на пятке оказалась распорота. Повязка качалась на ветке куста шагов за десять.
— Ладно... поползем дальше, — процедил Олег.
«Дальше» оказалось ямой под корнями вывортня. Отцепив с пояса кожаную баклажку, Олег осторожно установил ее на краю ямы. Потом так же осторожно установил перед ней бинокль, а сам перебрался в другой конец ямы и, прячась за толстым корнем, приподнялся на локте и выставил ствол автомата.
Не шевелились кустик... Заметил, что переполз сюда? Не заметил? Выжидает...
Минуты ползли, как пьяный на четвереньках. Чирикнула птичка, откликнулась ей другая... и сосняк вновь наполнился жизнью. Через прогалину проскакал местный заяц — вообще-то не совсем заяц, но похож, и очень — присел, шарахнулся от трупов.
«А ведь и «он» видит этого зайца!» — удивленно подумал Олег. — «И заяц этот все еще будет жить и прыгать, когда один из нас умрет... и вот эти муравьи будут суетиться...»
И внезапно мальчику стало до стеклянности ясно, насколько кошмарна ситуация в сравнении с тем, что их окружает: на мирной поляне в самое окончание лета, среди жизни, два человека со звериным упорством выслеживают друг друга, чтобы убить! Нет, звери так не охотятся друг на друга, это могут только люди. Захотелось бросить автомат... и встать, отряхивая джинсы от налипшего влажного песка... и подставить лицо падающим в просветы крон солнечным лучам...
ОЧЕНЬ МЕДЛЕННО И ОЧЕНЬ ТВЕРДО МЕЖДУ ДВУХ СУЧЬЕВ МОЛОДОЙ СОСЕНКИ, РОСШЕЙ СРЕДИ КУСТОВ, ВЫДВИНУЛСЯ ВИНТОВОЧНЫЙ СТВОЛ.
Он был обвешан лентами с искусственными иглами. И, как это бывает в таких случаях, «картинка проявилась» полностью — стало видимым то, чего не замечал раньше. Глухой капюшон-маска с прорезями для глаз — невидимых на расстоянии — скрывал голову за длинной трубой прицела, не дававшего бликов, с козырьком.
«Тише, — приказал себе Олег, обретая неподвижность камня. — Только не спешить. Не смей спешить.»
Белое пламя беззвучно метнулось перед стволом винтовки. Олег увидел, как баклажка, расплёскивая воду, взлетела вверх и упала в песок.
С такого расстояния Олег попал бы даже вслепую. И на этот раз он ЗНАЛ, что не промахнулся — потому что видел, как голова судорожно дернулась, а винтовка скользнула вперед, выпущенная из рук, и повисла ремнём на сучке. Однако Олег не был уверен, что убил. И, если у этого гада был пистолет, не исключено, что сейчас он еще живой лежит в кустах и готовится перед смертью прикончить хоть еще одного горца.
Олег выполз из ямы и, перебегая от куста к кусту, выбрался к укрытию снайпера с фланга. Распоротая пятка мешала бежать.
Еще шагов за десять Олег услышал странный звук — словно дышала, устав от жары, часто и громко, большущая собака. Ступая на носки и держа автомат наизготовку, он обошел кусты...
...Первое, что увидел — глаза. Серые глаза в прорезях маски, смотревшие бессмысленно-умоляюще, глаза умирающего животного.
Снайпер лежал на спине, выпрямив одну ногу и согнув другую, разбросав руки. Он был одет в мешковатый глухой комбинезон и сапоги, похожие на горские куты — Бранка говорила когда-то, что эту идею данваны украли у славян. На широком ремне висели бинокль, подсумок, нож, большая кобура — но воспользоваться оружием снайпер уже не мог. Олег боялся зря.
Он попал. И попал хорошо.
Три пули прошили грудь справа — от середины к боку. Кровь текла через дыры в комбинезоне и через рот — маска была мокрой, лишь вздувалась кровавым пузырём при каждом вздохе, выталкивавшим новую порцию крови. Левой рукой снайпер то сгребал в кулак землю, то выпускал ее...
Олег молча стоял над ним. Азарт исчез, как раньше исчез страх. Нет, мальчишка не раскаивался. Ему было просто грустно и жалко этого дурака, умиравшего в сосновом лесу в такой классный денек... Он видел, что снайпер невысокий, узкоплечий, и...
...Догадка была настолько страшной, что у Олега перехвалило дыхание. Качнувшись — автомат ударил по колену — он окаменевшими, негнущимися пальцами поднял маску, отлепившуюся с пластырным звуком, на лоб.
Это была девчонка. Красивая светловолосая девчонка на пару лет старше Олега. Ртом у неё шла кровь, и где-то в горле клокотало дыхание, выходившее через простреленную грудь.
— Я-а-а... — бессмысленно сказал Олег, садясь на корточки рядом с ней. — Сейчас, сейчас, погоди...— он полез за пакетом первой помощи, но почти сразу опустил руку. Девушка вдруг оскалилась, глаза запали, по телу прошла судорога — и всё кончилось.
Он не помнил, сколько сидел возле трупа, не двигаясь и даже не мигая, без мыслей и чувств. Потом вяло обшарил карманы комбинезона — они были пусты, лишь из внутреннего выскользнула, умножая боль, цветная фотография, с девчоночьей аккуратностью запаянная в пластик. На фоне какой-то почти строго конической скалы стояли, обнявшись и склонив головы друг к другу, улыбающиеся девчонка (Олег узнал убитую) и мальчишка, одетые ярко и весело. Было видно, что они не позируют — им просто хорошо друг рядом с другом. Сзади было написано — кажется, черным карандашом, не данванским линейным алфавитом, а глаголицей: «Встретимся здесь, Машендра!"
— Маша, Мария, — сказал Олег, пряча снимок обратно. — А где-то есть парень, который тебя любит... а я тебя убил, потому что есть девчонка, которая любит меня — меня, кого ты хотела убить... — он говорил, словно мертвая могла его услышать. Она молчала, и кровь чёрными сгустками высыхала на оскаленных зубах, а по глазам плыли облака.
И тогда Олег обнажил камас и начал рыхлить им песок, разрубая густые переплетения корней...
...Он зарыл убитую на глубину меча — глубже не получалось — и долго строгал камасом найденную деревяшку, пока не получил грубый крест, на котором нацарапал, путаясь в оставшихся чужими знаках: «19 августа 2001 года по счету Земли я, Олег Марычев, убил тут в перестрелке снайпера по имени Мария, примерно 17 лет. Она сражалась за захватчиков, но мне жаль ее. Будь проклята война!» — последнее он добавил в непонятном ему самому порыве.
Ему почему-то казалось важным похоронить именно эту девчонку, а не своих товарищей по оружию... Переставив автомат на одиночный огонь, он выпустил в воздух три пули — салют. Потом какое-то время стоял у свежей могилы. Наверное, он бы многое мог сказать девчонке, окажись она живой. Но она села на этой прогалине со своей снайперкой... Олег посмотрел на винтовку — и увидел на прикладе из пятнистого материала одиннадцать нарисованных мечей. Она села и убила еще троих. Четвертый оказался ловчее, монолог выстрелов превратился в диалог, и...
...Приглушенные голоса вывели мальчишку из ступора. Шагах в шестидесяти — вниз по склону, за рощей — говорили по-славянски двое.
Голос одного звучал ужасно-механически. Это был данван.

* * *

Ползком, вжимаясь в опавшую хвою на песке, Олег добрался до начала откоса. И выглянул, прячась за корни сосны, торчавшие из склона, как оголенные нервы...
Двое — один в форме горных стрелков, а второй — в громоздком снаряжении, со шлемом на голове — неспешной, уверенной походкой поднимались по склону, без тропинки, просто так.
— Сработала она или нет? — спросил стрелок. Данван засмеялся — смех звучал естественно:
— Мария? Она не умеет мазать. Сейчас увидишь сам.
— Вроде бы последние выстрелы были из автомата, — сомневался стрелок. Данван поднял плечи:
— У нее бесшумное оружие... Как ты решил действовать дальше?
— Тут все в порядке, господин зегн, — довольно сказал стрелок. — Бандитов Квитко и Дрозаха мы навели на Сосенкин Яр, сейчас они туда уже добрались, и капкан захлопнулся. Войт — наш человек. Часовых двое, они все устали. Мы их снимем всех одними тесаками. Двести человек у меня наготове. Потом — быстрый марш-бросок, мы прочесываем лес до Горного Потока, а хангары — из-за реки, и отряд Гоймира в ловушке!
— Неплохо, — ответил данван. Добавил: — Жарко тут у вас. Я не ожидал такого.
— Да, это же ваша первая поездка в наши места, господин зегн... Бывает и жарко.
Олег положил автомат на корень. И замер, услышав слова данвана:
— Сейчас заберем Марию — и быстро к вашим. Должны обернуться до начала операции, три сотни шагов — не расстояние.
«Триста шагов? — Олег обомлел. — А если бы они поспешили и нашли меня в позе скорбящего?.. — даже думать было страшно, но Олег заставил себя собраться. Опасность грозила не ему. Под угрозой были те, кто сейчас отдыхал в веси — совсем недалеко. Он не вполне понимал, как враг сумел устроить ловушку, засаду, откуда столько знал о горцах. Да это и не было важно. За своих друзей Олег готов был умереть... да вот только сейчас требовалось не умирать, а жить и предупредить своих! — Ну, боец, действуй... И без промаха!»
Не спуская глаз с приближающихся врагов, Олег достал из ножен штык-нож. Оставив автомат на земле, выпрямился в рост, отводя руку для броска. Пятнадцать шагов. Должен попасть. Должен.
Данван поднял безликую голову. И подался в сторону — напрасно. Олег и не думал метать штык в эту бронированную статую. Оружие, перевернувшись в воздухе, полетело в стрелка — и тот, сделав движение, словно рукой ловил муху, качнулся и покатился назад. Данван схватился за короткий автомат, висевший на боку — разлапистый, вместо отверстия ствола — узкая щель — но Олег с силой, порожденной ненавистью и отчаяньем, прыгнул с откоса, целя обеими ногами в грудь бронированной смерти, застывшей ниже его.
Тот было пригнулся, но Олег, извернувшись в полете так, что хрустнули позвонки, всей тяжестью тела, помноженной на скорость падения, рухнул на данвана сверху.
Занятия боксом, вообще спортом на Земле, бесконечные тренировки здесь не прошли даром. Но данван превосходил Олега на несколько порядков. Сбитый с ног, он сумел подставить локоть так, что Олег едва не убил сам себя — ещё чуть, и попал бы на него солнечным, тут бы и амбец. А потом два удара — кулаком в горло и ребром ладони в печень — скрутили мальчишку, будто выжимаемую тряпку. Жизнь ему спас жилет Бранки, но первые мгновения Олег мог только беспомощно наблюдать, как выронивший автомат данван оглянулся в сторону оружия, махнул рукой и неспешно достал длинный, с широким концом нож. Встал на колено, примериваясь — резать. Олег понимал, что надо сопротивляться, драться, хотя бы в сторону откатиться, но внутренности скручивала боль, воздух-то в горло, и то с трудом проходил! Слепая бликующая маска приблизилась...
— Все, — сказала она.
Паралич внезапно исчез, руки Олега, бешено зашарили по поясу, но меч не вылезал из ножен, да и что от него пользы? Потом он вспомнил, что меч — за плечами, он лежит на мече — и пальцы сомкнулись на камасе. Олег удачно пнул врага в грудь — тот качнулся, сел на три точки, покачал головой:
— Глупо, — и отвёл нож для удара, приподнимаясь.
Тогда Олег, вскрикнув от злости и страха, толкнулся ногами и, крутнувшись на спине, ударил врага справа под мышку. Держа камас обеими руками.
...Когда его перестало рвать — орехами, желчью, водой и кровавыми ошметками — он, всё ещё сотрясаясь от позывов, подобрался к данвану, словно к опасному зверю и, пошарив под подбородком, стащил с того шлем — удобный, уютный какой-то. Опасливо отложил — но шлем либо не был рассчитан на детонацию, либо, что вернее, детонировал на голове рискнувшего его надеть врага.
У данвана было узкое, бледное лицо с едва заметной россыпью веснушек, прямой нос, чеканный подбородок и крупные зеленые глаза — именно зеленые, как трава. Ярко-рыжие волосы — коротко острижены. На вид данвану было лет 20-25, если их годы совпадают с людскими.
На левый глаз данвана упала сосновая иголка. Олег вздрогнул. Но убитому уже было все равно.
— Ну? — хрипло спросил Олег. — Все, это ты в точку попал — все, только кому, сволочь? Кому?!
Сидеть долго было нельзя. Олег подобрал свое оружие. Триста, шагов, они сказали? Сосенкин Яр? Олег потер горло, застонал от боли, отдернул руку. Потом побежал. Каждый шаг отдавался болью где-то внутри, там екало и хлюпало. Закусив губу, Олег старался держать глаза широко открытыми и дышать размеренно. Он надеялся, что боль уйдёт сама собой, как после про пущенного удара на ринге, но она не уходила, и Олег понял, что данван его покалечил.
Но он бежал. Он бежал, потому что вспомнил разом всю свою недлинную прошлую жизнь, и друзей — здешних и тамошних, и книги, над которыми хочется плакать, и деда, которого он не знал, но любил, и Бранку... Неужели он, здоровый лось, не может пробежать триста шагов из-за какой-то дурацкой боли?! Люди делали и большее ради меньшего. Или все, что он говорил себе — вранье?!.
...На первую группу стрелков — четверых, расположившихся за кустами — Олег выскочил неожиданно для себя и для них. Они слышали, как кто-то бежит, но не обратили внимания, решив, что это свои, — а Олег, опомнившись, врезал в них с нескольких шагов картечью из подствольника и, перепрыгивая через оседающие тела, понимая, что раскрыт, бросился к домам вески, видневшимся шагах в ста... по открытому месту. Бросился, крича сквозь боль, забушевавшую в нем бурей:
— Прос-ни-те-е-есь!!!!
Наперерез ринулись двое — Олег срезал их на бегу очередью. И кусты взорвались огнем.
Споткнувшись, Олег полетел в огородную борозду лицом. Перевернулся, открывая рот.
Голубое небо быстро багровело, и в нем покачивались листья огуречных плетей. На одном из них сидел какой-то жучок, деловито объедавший зелень.
— Вот блин, — изумлённо спросил Олег, переставая видеть, — убили, что ли?

* * *

Сухо пахло теплым сеном. Но на сеновал-то он как попал; что за фишки? Олег изучал высокие балки, увешанные какими-то сере-зелеными снизками трав. В открытом окне, нахохлившись, сидела большущая, как Гельмут Коля, сова.
— Бабуль, можно к нему? — послышался снизу приглушенно-умоляющий голос Йерикки.
— Спит он, — отозвался непреклонный старушечий скрип. — Иди пока. Проснется — тогда.
— Да я тихо! Бабуль!
— Иди, я сказала! А то вот лопата-то... Дырок понаделать, так на это вы, мужики, что стар, что млад, лихие, много ума-то не надо, прости Господи душу мою грешную... А я — лечи. Да еще прячь. То мужика порубленного. Ну там-то хоть в возрасте да в сознании. А тут мальчонка без памяти! Как вчера-то идолы эти глиномордые завели ко мне во двор коней поить — а он возьми да и заблажи там! Хорошо, догадалась ведра уронить... Иди, не доводи до греха!
— Бабуль, ну я ж на полчаса, мы уходим...
— Войт-то увидит...
— Много он одной башкой с кола увидит!
— Тьфу, нехристь! И как вас только земля носит — некрещеных, да...
— Бабуля...
— Не пущу, сказано! Ему сейчас спать — самое дело? Дня через три поднимется — тогда, и увидитесь!..
— Эрик! — радуясь собственному голосу, позвал Олег. Попытался приподняться — закружилась голова, заболело все тело, в ушах пошел звон, а перед глазами опустилась красная шторка. Как тогда, после раны, полученной от Гоймира...
Йерикка взлетел на сеновал птицей. Сел рядом, бережно коснулся плеча Олега. Левая рука рыжего горца висела на перевязи из ремня.
— Как ты? — тихо спросил он.
— Нормально, — торопливо ответил Олег. — Погоди, слушай, как там все?
Йерикка широко заулыбался:
— Да как-как... Часовые-то тебя увидели. Бой начался. Да такой, что мы услышали. Атаковали с тыла засаду, ну и не ушел никто. Хангары сунулись позже, мы их огнем. Там меня в руку и цапнуло... Пустяк, заживает уже.
— Убитые есть?
— У нас — никого. У Квитко один, да у Дрозаха — трое... это если тех, что в лесу убили, не считать. Могло быть хуже. Офицеров ты прикончил?
— Я... Эрик? — нерешительно сказал Олег.
— Ты что? Плохо? — забеспокоился тот.
— Нет... то есть, да, — сбился Олег. — Мне не так плохо... Эрик, я девчонку убил. Снайпера, который наших подкараулил...
— Я видел крест, — ответил Йерикка. — Что ж, все было честно... насколько вообще это бывает честно с ними. У нас вот тоже...
— Что? — Олег повернул голову. Йерикка медлил. — Говори, раз начал...
— Скажу, — поморщился Йерикка. — Чета Стойгнева погибла. И еще одна чета, из племени Касатки. Они вместе были.
— Стойгнева? — Олег напрягся. — А как же Яромир? Стойгнев ведь...
— Его брат, — подтвердил Йерикка. — Что Яромир?.. Он ночью ремень от снаряжения в клочки изгрыз, как нам сообщили...
— Как это случилось? — тихо спросил Олег.
— Как... Заманили в засаду на перевале в Моховых Горах. Наших троих и двоих Касаток взяли в плен. Связали, положили на леднике, ну и начали водой поливать, пока они все в лед не вмерзли... — Йерикка подумал и добавил так, словно это и было единственно важным: — Никто из них не предал. А тех, кто их казнил, на другой день всех в снег уложили, там же, в горах. Не скучно ребятам будет спать во льду...
— Да... — откликнулся Олег. — А где это я?
— А, — оживился Йерикка, выловил, соломинку и прикусил ее, — на сеновале у одной бабки. Ох, ругательница! — он восторженно покачал головой. — Мы ей говорим: «Спрячешь? Раненый...» — ну, ты, по правде сказать, вроде был уже и не раненый, а холодненький, тебе две пули под жилет в бок справа попали, а третья — в левое бедро... Так вот. Она как начала нас крыть! А сама на сеновал ведет и место показывает. Мы тебе помочь, а она на нас с метелкой: «Идите отсюда, сама я!».
— Что, я... очень плохой был? — спросил Олег, и Йерикка честно признался:
— Мертвый ты был, Вольг. Я было попробовал тебя вытащить, да ты уж, наверное, до самого вир-рая добраться успел, я тебя только и смог — не отпустить совсем. А бабуля тебя за двое суток на этот свет перебросила. Не иначе, как у нее в юности Числобог бывал да и передал знания. Она ведь и пули из тебя без ножа вынула!
— Так я двое суток здесь?! — изумился Олег.
— А сколько же? — Иерикка улегся на сено. — Й-ой, хорошо... Мы тебя навещали все это время... по-тихому, конечно, мы тут, в лесу, стоим, недалеко.
— Уходите ведь? — тоскливо спросил Олег.— Бросаете, как Богдана? Йерикка, глядя на крышу, кивнул:
— На Темное... Ты не рвись, мы пришлем за тобой.
— Странно оставаться, — признался Олег. — Пушки мои где?
— Ты что, правда боишься?
— Боюсь, — вздохнул Олег. — Знаешь, как страшно, когда... вот такой, шевельнуться не можешь...
— Мы же никого с тобой оставить... — начал Йерикка виновато, но Олег его перебил:
— Ладно, это я немного расклеился. Все будет о'кей. Это на продвинутом международном языке Земли — на американском — значит: хорошо.
— Послушай, Вольг, — Йерикка повернулся на бок, устроил локоть в проминающемся сене, — а о чем ты думал, когда, рванул под огнем через огороды? Только по-честному: о чем? Ведь ты... на смерть побежал!
— О разной фигне, — честно сказал Опег. — А что убьют — я и не подумал. Только когда упал... Понимаешь, лежу, небо красное, а на листке жук сидит. И жрет этот листок, сволочь! — Олег хрюкнул. Потом задумался и добавил: — Просто офигеть, до чего эта дура старая равнодушна к лучшему из своих творений!
— Ты о природе? — догадался Йерикка.
— О ней, — неохотно ответил Олег. Ему снова захотелось спать. — Никому мы не нужны, кроме самих себя. Я это понял, когда дед умер...
— Да и самим себе, похоже, не очень, — Йерикка сел. — После этого боя посмотрел я... лежат две сотни наших молодых парней. Славян, как ты, как я. В хряпу! — он рубанул воздух рукой: — В месиво нарублены... месиво со свинцом. А мне не противно, не страшно — Я РАДУЮСЬ! Самые свирепые хищники добрей, чем мы, люди.
— Почему, Эрик? — тихо спросил Олег.
— Да потому, что они ничего не хотят, — ответил Йерикка, — ничего, они всегда довольны своей жизнью. А человек всегда недоволен... а как жизнь менять? Наверное — только так... и знаешь, что самое поразительное? — Йерикка сцепил руки на поднятом колене. — Всей этой стрельбой действительно МОЖНО изменить мир к лучшему. Высокая идея — суть не ОПРАВДАНИЕ для пролитой крови, а то, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО её ОПРАВДЫВАЕТ.
— А данваны? — спросил. Олег.
— Они как раз не хотят ничего менять, — покачал головой Йерикка.
— Знаешь, чего мне хочется? — Олег осторожно пошевелился, ложась удобнее. — Если мы победим — чтобы ты побывал на Земле. Там есть одна такая забегаловка... Я влезу в кроссовки, в тишотку...
— А вдруг это будет зимой? — спросил Йерикка.
— Что? — изумился Олег.
— Ну, вдруг мы победим зимой?
— Да ну тебя! — засмеялся Олег и прикусил губу: — О-оххх...
— Болит?! — забеспокоился Йерикка. Олег улыбнулся:
— Нет... Так, побаливает немного... — он зевнул. — Спать охота... Послушай, Эрик, я тебя попрошу... — он смутился и умолк.
— Ладно, — кивнул тот, привалясь к стене сеновала.
— Что? — удивился Олег.
— Ладно, посижу, пока не задрыхнешь.
— Я же ни словечка...
— Считай, что я прочел твои мысли. Спи, Вольг. Пушки твои я тут, рядом оставлю. Спи.
Закрыв глаза, Олег уснул почти сразу. Он только услышал еще, как Йерикка насвистывает грустную песенку.

* * *

На сеновале мальчишка отлеживался еще двое суток. На Земле такие ранения уложили бы его в постель на месяц, и это считали бы хорошим сроком. Но тут получалось по-другому.
Баба Стеша оказалась до невероятности криклива и ворчлива, но она отлично кормила Олега и лечила непонятными и действенными методами. Однако и она пришла в легкое изумление, когда утром третьего дня обнаружила мальчишку у дверей сеновала: все еще морщась, он колол дрова.
Баба Стеша вытянула Олега полотенцем по спине и погнала обратно на сеновал, поливая бранью за то, что он вылез наружу. А запихав мальчишку в укрытие, она остановилась в дверях, убрав руки под передник, изумленно покачала головой:
— Ой народ горцы! Из стали откованы... Тебе бы лежать, малый, слышишь?
— Слышу, — отозвался Олег. — Я себя нормально чувствую!
— Про то и говорю... — непонятно ответила старуха. — Ой, народ... Бог-то, кажись, за вас.
— Говорят: бог-то бог, да и сам не будь плох! — откликнулся: сверху Олег. Баба Стеша фыркнула, как молодая, и ушла в дом.
Лежа на пахучем сене с руками, заложенными за голову, Олег лениво размышлял «за жизнь». В щели под стрехой пробивались широкие лучи солнечного света. «Погода — как по заказу, — весело отметил Олег, — ребятам сейчас хорошо. Да и мне будет неплохо их догонять. Завтра и уйду...».
От этого решения настроение стало вообще радужным. Сутки, другие — и он вновь со своими... Но тут по какой-то странной прихоти сознания Олег задумался над происходящим вообще. Чудно как-то все сложилось. Откуда враг узнал столько вещей, которые должны были быть известны партизанам — и больше никому? Место встречи, место лагеря Гоймира, о том, что горцы хотели встретиться в Сосенкином Яру? Вся эта канитель с засадами, окружением, ловушками — ее мог затеять лишь знающий человек, посвященный в дела четы... даже нескольких чет! Сорвалось-то по чистой случайности! «Благодаря мне,» — весьма гордо заметил Олег, шурша сеном и потягиваясь в нем — все еще осторожно, чтобы не вызвать боль. Но рана вроде бы не тревожила... Он снова начал думать о завтрашнем дне — и отвлек его от этих мыслей разговор.
За стеной.
Олег знал, что стена эта выходит в один из переулков, а тот, в свою очередь, выводит к дороге вдоль реки. Он не раз посматривал от нечего делать на этот переулочек, где в подсохшей за последние дни пыли и в зарослях странных красноватых лопухов рылись куры. Люди тут ходили редко — да, и вообще в Сосенкином Яру их жило куда меньше, чем в Стрелково.
Осторожно шурша сеном, Олег подобрался к стрехе. Оседлал балку. Лег на нее животом, свел ноги вместе и приблизил лицо к щели...
...Один из говоривших был офицер — горный стрелок. Он явно нервничал и к своему собеседнику обращался то агрессивно, то заискивающе — первый признак неуверенности в себе. Это было тем более странно, что его собеседник — Олег видел со спины — был подросток, одетый в пятнистый комбинезон, с непокрытой головой, вроде бы без оружия. Но говорил этот парнишка почти командирским тоном:
— А какого черта вы еще от меня хотите? Я один сделал больше, чем все ваши люди вместе взятые. Я глупо и ненужно рисковал. Я занимался не своим делом...
— Ну что тебе это стоило, Тоша? — спросил офицер. — Для тебя это пара пустяков?
— Какие вы говорите глупости! Если вы думаете, что так легко было их выслеживать, а, потом самому себе вывихивать бедро — попробуйте? А тут еще этот рыжий с глазами, как у ожившего детектора, лжи! Если бы он хоть чуточку меня заподозрил и задал парочку вопросов о своем городе... — мальчишка передернул плечами.
— Тоша, ради бога! — офицер даже молитвенно сложил руки. — Ещё раз!
— Нет уж! Я для вас сделал все! Я ЗА вас все сделал, я дал вам сведения, а вы проморгали противника, упустили его из рук да еще и позволили ему начистить вам морду! Работайте сами, а у меня дела! Мне и так устроили разнос за эту экспедицию!
— О, с анОрмондом йорд Виардтой я договорюсь! Тоша, мы, в конце концов, одно лаем!
— Хорошо, ладно, — буркнул парнишка. — Я прогуляюсь на речку, а вы идите, наладьте связь — встретимся потом здесь и все обсудим.
— Тоша, ты меня спасаешь! — офицер затряс руку мальчишки, тот почти вырвал ее и, что-то буркнув неприязненно, повернулся.
Олег ожидал этого. Он узнал парня по голосу, как раз когда офицер назвал его «Тошей». Но передать чувство гнева, гадливости, стыда, непонятной тоски — передать все это было почти невозможно. Мальчишка, которого они спасли, к которому отнеслись по-человечески-доверчиво, оказался врагом. Человеком, хладнокровно и рассчитанно сдавшим врагу людей, которые о нем искренне позаботились. И лишь чудо спасло шесть десятков бойцов...
Нет, Олег понимал, что на войне возможно все, чтобы нанести врагу урон, идут в дело самые нечистые методы — особенно на войне партизанской «украдной». Но вот так... глядя в глаза людям... слушая их утешающие слова... не выдав себя ничем — готовить им смерть?! Все равно что пожать человеку руку, сказать ему: «Будь здоров?» — а, когда он повернется, ударить ножом в спину.
«И сейчас, — Олег ощутил, как в голове тяжелыми толчками пульсирует, разрастаясь, злость, — он готовится сделать то же самое. Интересно, как он подкатится на этот раз? Выйдет навстречу с «найденной коровой»? Или просто «случайно попадется на пути»? И будет смеяться, хлопать наших по рукам, есть с ними, смотреть им в глаза... А потом уйдет. Чтобы привести тех, кто для него в самом деле «наши». Ну уж нет!»
Вытянув босую ногу, Олег подцепил пальцами ремень автомата и, высунув ствол под стреху, поймал в придел светло-русый затылок. Антон отошел шагов на тридцать, не больше...
— Стоп, — тихо сказал Олег вслух. И посмотрел в другую сторону.
Офицер ушел еще недалеко. Можно снять и его, проблем нет. Но на выстрелы прибегут солдаты, они где-то рядом. Даже если он, Олег, уйдет, бабе Стеше несдобровать. А приносить смерть в ее дом мальчик не хотел.
Он плюхнулся в сено. Отложил автомат и быстро оделся — одежда была застирана от крови и аккуратно починена. Потом достал и положил на ладонь камас.
И вот тут его пробрало! Не страхом, а отвращением к тому, что предстоит сделать. Сцепив зубы, Олег закрыл глаза и переждал наплыв дурноты, похожий на мутную, шумную волну-цунами — он так и представлял эту волну, кадры виденной хроники...
...Война оставалась войной. И даже убитый хобайн, которого Олег заколол в самом начале похода, укладывался в ее схему. Он был боец и грозил Олегу тем, что получил сам — смертью. Даже девчонка, застреленная в лесу, все еще оставалась «в рамках войны».
Не оставался в них Антон: с одной стороны — безжалостный вражеский разведчик, с другой — мальчишка младше Олега с открытой улыбкой.
«А если рвануть сейчас к нашим? — мелькнула спасительная, казалось, мысль. — Я его опережу, и он явится прямо в наши руки... Да, — добавил Олег, — и убьет его уже кто-то другой, а не ты. Марычев. Оч-чень просто, а главное — спокойно, ты сможешь даже в сторонку отойти и ушки зажать, и глазки зажмурить... Твоя совесть останется чистой-чистой, как носовой платочек в кармашке. Это же так офигительно важно — иметь чистую совесть! Кто-то — но не ты... И правильно, береги себя, Олежка — у тебя это здорово получается! Вместо того, чтобы извозиться в грязи самому, ты обольешь ею кого-то другого. Но значит ли это — остаться чистым?!»
Олег услышал чей-то хриплый и злой голос, произносящий матерные ругательства — и не сразу узнал свой собственный.
Замолчав, он сжал в руке, лезвие камаса, чувствуя, как оно нехотя, словно с недоумением, ранит хозяйскую ладонь. Это была физическая боль, и терпеть ее оказалось легче, чем мысль о том, что предстояло сделать. Но переложить это еще на кого-то Олег не мог.
...Больше всего Олег боялся, что офицер заявится первым. Ему не хотелось возиться еще и с ним. Но Антон не разочаровал Олега. Тот лежал на скате крыши, обращенном во двор, наблюдал из-за конька за приближающимся неспешно хобайном и вел философский спор с товарищем Достоевским.
«Ну и как же мне поступить? — интересовался Олег у классика. — Вот сейчас слезинки ребенка будут капать градом. Потоком. Так может, пусть идет?»
Антон, наверное, выкупался — во всяком случае, волосы его сейчас темными от воды и блестели мокро. Он чему-то улыбался и ловко срезал прутом головки цветков у дороги. Очень ловко, точными, молниеносными, совсем не мальчишескими движениями, и Олег мельком подумал еще, что не хотел бы увидеть в этой руке клинок.
«А потом погибнут наши ребята — с их слезами как быть? И даже не с их, они не заплачут и на костре — но сколько женщин и девчонок страшно завоют в Рысьем Логове? Ведь он слышал это, Олег, слышал — когда женщина воет уже не по-человечески... Или они не в счет, или как у кочевников — что вижу, о том пою?.. Интересно, что он себе представляет, ссекая цветы? Думает ли он, что можно умереть здесь, на тихой и теплой летней улице? ДУМАЕТ ЛИ ОН, ЧТО ВООБЩЕ МОЖНО УМЕРЕТЬ?!»
Пропустив Антона, Олег съехал к краю крыши. Подумал напоследок: «Сука вы, Фёдор Михайлович, и фарисей!» — и мягко спрыгнул в пыльную траву. Бесшумно, но Антон почти сразу обернулся — и рука его скользнула в карман на бедре.
Вообще-то Олег такого ждал. Небольшой пистолет упал под стенку, и Олег, оттолкнув Антона к стене, выпрямился. Перекосив лицо, Антон придерживал вывихнутое запястье, вжимаясь в стену.
— Здравствуй, Тоша, — тихо сказал Олег. — Узнал? Значит, церковь-то недалеко?
Антон побледнел. Олег достал из ножен камас — и Антон перевел глаза на него. И вдруг попросил:
— Не надо, — голос его дрогнул. — Пожалуйста, не надо. Я не хочу... умирать.
— Неужели ты думаешь, что кто-то хочет? — Олег приближался к нему неспешно, покачивая камасом. Он не хотел пугать. Скорей медлил, потому что не хотел убивать...
Антон все понял. Он опустил опухающее запястье и еще сильнее притиснулся к бревнам. Он больше ни о чем не просил, ничего не говорил, а просто смотрел на камас, беспомощно следя за всеми его движениями в руке Олега.
— Я бы дорого дал, — чтобы вас не слышать, — Олег внезапно охрип. — Сколько тебе лет, Антон?
Сухие губы дрогнули. Глаза Антона внезапно ожили, глянули в лицо Олегу с какой-то сумасшедшей надеждой.
— Дв-в-венад-дцать... — он не сразу справился с губами.
«За что мне это?» — подумал Олег. И услышал свой голос:
— Тут просто нет другого выхода, Антон. Если бы я был один... я бы скорее умер. Но нас восемнадцать человек. И у всех кто-нибудь есть... кто ждет. И у меня. Это будет не очень больно. Я... обещаю.
— Не надо, — глаза Антона сделались вновь стеклянными, обреченными, но губы еще жили, одни — во всем существе, и шептали какие-то глупости: — Я никому не скажу... честное слово — я убегу...
До Антона оставалось два шага.
— Закрой глаза, — попросил Олег.
...Камас, войдя точно в горло, сел в бревна — Олег бил уже поставленным на взрослого ударом... Он смотрел только в лицо Антона, но через оружие ощутил, как судорога сотрясла умирающее тело. На лезвие почти ничего не вытекло — камас рассек не артерии, а гортань и позвоночник. Олег одержал свое слово. Едва ли убитый успел осознать что-то из того, что почувствовали его нервы. Глаза подернулись пылью, рот открылся уже сам собой, и из него выплыл маслянистый, густой кровавый пузырь. Лопнул с еле слышным «пок», и струйки крови потекли на подбородок, закапали на комбинезон и лезвие...
Олег качнул камас и вырвал его. Антон уютно и неспешно сел в траву у стены. Уткнулся подбородком в грудь, и волосы мокрыми прядями упали на лоб. Кровь больше не капала.
«Он спит, — сказал себе Олег, вытирая клинок. — Все нормально, он спит. А мне пора идти. Надо уходить сейчас. Все нормально.»
Он лгал себе. Ничего не было нормально. Ничего уже не могло теперь быть нормальным... Ничего.

* * *

Странно, но чету Олег нашёл не на Темном. Он прошел какие-то две версты, никуда не сворачивая и почти ничего не видя, — лишь затем, чтобы попасть в объятья Холода и Святомира — Гоймир послал их посмотреть, кто там прется, как кабан через заросли.
Олег даже не удивился. Кажется, он отвечал на приветствия, хлопки и поздравления. Кажется, даже смеялся. Он не спросил, почему чета здесь. И хоть как-то живо отреагировал лишь на вопрос Гоймира:
— Одно Антона не повстречал? Ну так, того...
— Да я помню, — сказал Олег, — что я, дурак, что ли? Видел, — Гоймир и Йерикка переглянулись, а Олег поспешил сказать: — Все нормально. Я его убил. Без проблем.
Потом он снова куда-то пошел, и, когда Йерикка, нагнав его, схватил за плечо, Олег его ударил, и Йерикка не увернулся, а лишь перехватил друга за руки, удерживая от падения в черный колодец, который называется обмороком...
...Все давно уже спали в наспех разбитом лагере, кроме часовых, костерка да Олега и Йерикки. Собственно, Олег рад был бы уснуть, но Йерикка, сидя рядом, костерил себя и просил прощения, хотя Олег не понимал — за что?..
— ...дубина! Кровь Перунова, ну он же мне сразу показался подозрительным, так кто мне мешал его «пощупать»! Нет, поверил! Он же нас просто на дурачков взял — в каком мало-мальски крупном городе на юге нет улицы Невзгляда и Старого Квартала?! Ну и дурак же я! Надо было мне догадаться и самому его прикончить....
— Эрик, — тихо позвал Олег.
— Что? — сразу откликнулся тот, нагнувшись.
— Не говори ничего больше, я спать хочу, хватит, — попросил Олег.
— Конечно, — поспешно согласился Йерикка.
— Эрик, — снова позвал Олег, и рыжий горец почувствовал, как ладонь друга — холодная и мокрая от пота — коснулась его руки.
— Что? — снова отозвался тот.
— Пожалуйста, — голос Олега сорвался, — не уходи. Мне страшно. Мне ОЧЕНЬ страшно.
— Я буду здесь, — Йерикка твердо повторил: — Я буду здесь, ты спи.
— Ты не уйдешь? Ты будешь скотиной, если уедешь, Эрик, я умру от страха...
— Я всегда буду с тобой... — Йерикка помедлил и закончил: — Друг.
— Хорошо, — удовлетворенно вздохнул Олег.— Хорошо.

* * *

— Никогда не думал, что папоротник может быть таким вкусным, — заметил Олег, копаясь палочкой в золе.
— На безрыбье и рак — рыбу... то есть, рыба, — Йерикка, растянувшись на охапке вереска, покрытой плащом, ловко поправлял разболтавшуюся накладку на пистолете. Ветер свистел над оврагом; день был холодный и солнечный. Но тут, в затишье, оказалось тепло и спокойно. Горцы лежали или сипели — кто лениво переговаривался, кто спал, кто чистил оружие, кто пек в небольших бездымных костерках корни орляка, кто перебивал голод черникой. Поохотиться не успели, трофейные сухие пайки Гоймир открывать не разрешил.
— Самое прикольное лето в моей жизни, — со вздохом признался Олег, добыв наконец-то корешок и вытирая его о плащ. Йерикка искоса посмотрел на него, словно оценивая сказанное, и с интересом спросил:
— Слушай, а ты понимаешь, что тебя могут убить? Мы же играем в «кто хитрее» и вовсе не обязательно останемся самыми хитрыми.
— Если постоянно думать о том, что тебя могут убить, то сдвинешься раньше, чем это случится, — возразил Олег. Йерикка подумал и согласился:
— И то верно.
Он хотел еще что-то добавить, но сверху бесшумно спрыгнул Резан.
— Гоймир, — не садясь, мотнул он головой, — выжлоки по-за полверсты.
Все разговоры разом угасли. На Резана смотрели семнадцать пар глаз. Гоймир чуть-чуть выдвинул из ножен зловеще замерцавший клинок меча:
— Числом? — задумчиво спросил он.
— Полста, — ответил Резан. — По ручейку стоят. Но близким еще стрелки, так что...
— Так что без огня возьмём, — заключил Морок. — Так ли, князь? В мечи их!
— Й-ой-а, — лениво начал Гоймир, — я-то разом молчу одно...
— Да будет! — возбужденно перебил Гостимир. — Промнемся, Гоймирко, а? — он вскочил, выхватывая меч — и сверкающий нимб засиял вокруг замершего на расставленных ногах мальчика. Горцы вскакивали один за другим, возбужденно обнажая мечи:
— Рысь!
— Рысь да победа!
— Скукой скучаем!
— Кровь-от им пустить!
— Да и свою погреть!
— До боя!
— Князь, твое слово!
— Всей докуки — плюнуть и растереть!
Гоймир еще колебался, хотя отчётливо было видно, что его самого дико тянет в бой. Хор голосов совершенно определенно уговаривал его атаковать. Конечно, Гоймир был князь-воеводой, но он оставался мальчишкой по возрасту и горцем по рождению — а значит, ему хотелось подраться!
— Тишком! — слегка повысил он голос. Тишком, слово мое! Морок, угомонись! Твердиславко, не горлань, твердь треснет! Добро! Довольно, за-ради Сварожичей! Мирослав, смолкни концом! Кому-от ножнами по хребту?! — установилась относительная тишина, все ждали, опустив мечи. — Добро, возьмем их в мечи. Да тихо! — он снова повысил голос, видя, что все вокруг готовы опять завопить, теперь уже — ликующе. — Йерикка, сам-восемь поведешь ручьём. Глубоко ли, Резан?
— Вершков десяток, за голенище не плеснешь, — ответил тот.
— Добро... Я с остатними сзади зайду. Как ворон трижды каркнет — то на место вышли. Как лис-то — тявкнет — разом до боя. Йерикка, до лошадей выжлоков не пустишь. Пошли!
...Олег еще раз проверил, как ходит в ножнах меч. Йерикка, стоявший на колене впереди него, неотрывно смотрел через ветви кустов на вражеский лагерь. Остальные горцы расположились справа и слева — большинство тоже рассматривали врага, некоторые, как и Олег, проверяли клинки.
Хангары выбрали удачное место для водопоя, но очень неудачное — для лагеря. Кусты подходили слишком близко к берегам. Некоторые поили или купали лошадей, кое-кто вроде бы стоял на часах, но большинство сидели на седлах, валялись на плащах, спали, разговаривали или правили клинки. При несхожести персонажей Олег удивился тому, как хангарский лагерь похож на лагерь горцев в овраге — и подумал с холодком, что Йерикка был прав: напасть могли и на них. Кто ловчее...
У хангаров запели — протяжно, под занудливый аккомпанемент какого-то инструмента. Несколько голосов подхватили. «Один палка, два струна — я хозяин вся страна,» — подумал Олег. И услышал троекратное карканье с той стороны. Йерикка, поднеся ладони ко рту, тоже каркнул три раза. Вокруг, зловеще шипя, поползла из ножен сталь. Олег обнажил свой меч и устроил его клинком на плече.
Хангары весело перекликались. Кое-кто ловил рыбу в ручье, над большим костром кипела вода в закопченном котле.
«Йа, йа, йа-п-п, йа-п-п!» — затявкала лисица в кустарнике на том берегу. И тут же Олег был оглушен — таким диким, тошнотворным воплем рвануло вокруг:
— Р-р-рысь! Ай-йа!
— Рысь!
— Дажьбог!
— В мечи! Руби выжлоков!
— Ай-йа!
С визгом и воплями горцы перелетали через кусты — волосы и плащи по воздуху, орущие рты, убийственные высверки стали. В туче брызг, не переставая улюлюкать и выть, они мчались через ручей.
На берегу все замерло на миг. Потом послышался непонятный рыдающий крик — в нем отчетливо звучал ужас.
Все смешалось. Кто-то бросился к лошадям, кто-то, оцепенев, замер на месте, кто-то рванулся к кустам, кто-то — к оружию.
Олег поотстал — от неожиданности — и видел, как горцы рубят поводья и схватываются с хангарами. Глухой лязг стали, крики и призывы смешались в воздухе. Несколько кочевников с саблями наголо рванулись через ручей. Но на их пути встали Данок и Холод; хангаров было аж семеро, мальчишки пятились, отбиваясь обеими руками.
Все сомнения и вообще мысли исчезли. Олег завопил:
— Иду, ребята, держись! — и бросился к сражающимся по воде.
Очень вовремя. Левая рука Данока повисла, его ранил быстрый, как ртутный шарик, хангар, ловко орудовавший клинком, украшенным драгоценными камнями. Холод отбивался, как мог, но с двумя руками сражаться за три было трудно: Олег увидел белое лицо горца с несколькими капельками пота над закушенной верхней губой, прищуренные глаза...
Навстречу Олегу бросились двое. Они бежали так, словно тот был каким-то неодушевленным препятствием на пути к жизни — с безумными лицами, ощерив зубы.
«Нападут сразу с двух сторон — хана,» — отметил Олег и, буквально в шаге от левого, когда тот уже заносил саблю, отпрыгнул в сторону, одновременно нанеся удар мечом, за который держался обеими руками, по животу врага, не успевшего отреагировать на исчезновение противника. Рубящий удар с оттягом — клинок на себя.
Послышался легкий треск. Хангара подбросило, он переломился в поясе, расставив руки — глаза расширились и сделались изумленными. Второй, вильнув, проскочил мимо Олега, не останавливаясь — бросил товарища.
Пинком повалив все еще державшегося на ногах раненого, Олег ринулся за бегущим, видя обтянутую мокрым халатом спину и ощущая омерзительный запах никогда не мытого тела. Олег бежал намного быстрее, занося меч. Очевидно поняв, что уйти не удастся, хангар на бегу повернулся, вскинув в отчаянной попытке защититься саблю. Если бы он не потерял головы, он мог бы ранить Олега в живот или пах — мальчишка не остановился сам и не остановил рубящего мясницкого удара сверху вниз. Брызнул сноп искр; лезвие сабли переломилось с деревянным треском. По лицу хангара из рассеченного лба потекла кровь, он вскинул руки, крича по-славянски:
— Не руби! Нет, нет!
Меч взлетел без задержки — ни мольба, ни вытянутые руки его не остановили. Хангар прижал ладони к лицу — тяжелое лезвие отсекло ему левую кисть, срубило три пальца с куском правой ладони и раскроило череп, завязнув в нижней челюсти. Ощущая тяжелый судорожный позыв на рвоту, Олег, словно топор из полена, вырвал меч из черепа, разбрызгивая мозг — убитый повалился на спину.
— Вольг! Помощь! — резанул уши вопль Холода. Чтоб горец звал на помощь?!
Но было отчего. Один хангар лежал ничком в воде, из-под него плыли бурые струи, но оставшиеся четверо наседали на Холода, крутившего в левой руке — камас выронил — кистень. Данок за его спиной стоял, навалившись на меч — его рвало кровью.
— Иду! — выстрелил Олег. Он пробежал мимо первого хангара, сваленного им — тот был еще жив и, опершись на локоть, широко зевал. Подбегая, Олег, сам не зная, почему, крикнул хангарам: — Обернитесь, сражайтесь, сволочи!
К нему развернулся тот быстрый, что ранил Данока. Олег чуть не погиб сразу — извернувшись, едва отбил саблю над самым плечом, отскочил, пригибаясь, перехватил меч обеими руками, кляня себя за то, что так и не научился толком владеть камасом.
Хангар наступал, рубя легко и быстро, но несколько однообразно — справа вверху, слева внизу, слева вверху, справа внизу. Но в этой монотонности крылась ловушка — совершенно неожиданно вместо нижнего левого удара хангар выбросил саблю в грудь Олегу в фехтовальном выпаде. Славянина он бы убил, но Олег, ахнув, на автопилоте взял третью круговую защиту, отшвырнув саблю врага вправо. Хангар тут же попытался рубануть Олега по внутренней стороне бедра — тут бы и конец, но спасла такая же автоматическая вторая защита.
Хангар поменял тактику. Он опять гипнотизировал парными ударами — по ногам, сверху, по ногам, сверху... Кажется, что руки у него были сделаны из стали — да и сабля легче меча. Впору было самому звать на помощь; Олег спокойно понял, что его, скорее всего, убьют. Блин, если бы у меча был острый конец!!!
Лицо хангара вдруг окаменело, он грудью подался вперед и, сделав два шага на прямых ногах, махнул саблей нелепо и повалился в воду. Приподнялся, пытаясь достать еще Олега саблей по ногам, с искаженного лица капала вода — и ткнулся в ручей уже окончательно, бессильно вытянув руки. В спине у него торчал рукояткой вбок чекан; Данок, все еще опираясь на меч, тяжело сплевывал. Олег вскинул кулак с мечом — Данок болезненно осклабился...
Основную опасность представлял именно этот. Оставшихся троих Холод теснил, как детишек с палками. Один встал на колено, зажимая рану в правом бедре, и Холод, не глядя, смахнул ему голову.
— Иду! — повторил Олег, перехватывая саблю одного из уцелевших мечом. Холод бросил на него короткий, полный благодарности взгляд. Выдохнул в три приема:
— Бла.. го... тебе...
— Ага, — ответил Олег. Его новый противник — совсем молодой, безусый — еле отмахивался саблей, в глазах стыла обреченность. Но он не пытался бежать или просить пошады, поэтому Олег убил его одним ударом в шею.
Последний хангар пятился. Олег и Холод нацелили на него мечи, Данок подошел тоже.
— Бросай саблю, — сказал Олег, не заботясь, чтобы его поняли. Хангар очевидно понял — вскинул саблю оборонительным жестом. Олег выбросил меч ему в пах, и тут же Холод полоснул хангара поперек груди. Из распахнувшейся грудной клетки выплеснулась волна крови, хангар рухнул в воду.
— На берег, — Данок вновь склюнул кровь. Холод поддержал его:
— Тебе одно на берег! Под кустами сядь, а то...
— То драться будут,а я часом сидеть?! — воспротивился было Данок. Холод бросил:
— Так ино — все сидеть станут, а ты — лежать. Иди-то! — проводив взглядов Данока, озабоченно сказал: — Плечо что, сапогом ему в грудину достали... — и уже на берегу спросил: — Что кричал? Что оглянуться звал?
— Не хотел бить в спину, — ответил Олег. Холод хлопнул его по плечу:
— Добро!..

...Драка уже фактически закончилась. Большинство хангаров так и не успело добраться до оружия — лежали тут и там вповалку, и кровь пятнала песок, и в ручье тоже плыла кровь... Покачивались вонзившиеся в берег сабли — как невиданная стальная трава, взошедшая у воды. Трое из четверых последних, прижатые к опушке, бросили оружие и упали на колени. Самый последний, тяжело дыша, привалился к дереву, обвел горцев тоскливым и затравленным взглядом, процедил:
— Белий сабак! — и слепо прыгнул вперед, прямо на мечи, тут же отбросившие его к дереву...
... — Пленные нам ни на чем, — спокойно сказал Гоймир. Скользнул взглядом по лицам тех, кто подошел. Задержал глаза на Олеге, но ладонь Йерикки коснулась плеча, и Гоймир мотнул головой: — Кто сведет?
Яромир сделал шаг вперед. На его мече длинными подтеками стыла кровь. Отставив вооруженную руку, он несколько раз пошевелил кистью, выбирая себе жертву.
Олегу всегда было противно смотреть на такие вещи. Шевельнув плечом, он выбрался из толпы и, встав к ней спиной, начал методичными движениями чистить меч.
За спиной раздался свист, окончившийся влажным чавканьем. Горцы коротко прокричали; Олег сосредоточился на том месте меча, где переломившаяся сабля хангара оставила неглубокую, но все-таки зазубрину. Но отключиться до конца, конечно, не получилось — звук повторился снова, и снова — восторженный крик... А потом — умоляющий высокий голос:
— Нет, нет, не рубить... нет... ради богов... я плохо не делал, не дела-ал!!!
Олег обернулся против своей воли. Просил, стоя на коленях, мальчишка-хангар. Яромир, расставив ноги в забрызганных кровью кутах, замер над ним, движениями руки намечая место для удара. Лицо у Яромира было жутким, словно суровый лик Права. Двоих других он обезглавил точными, сильными ударами. Яромир, у которого недавно погиб брат...
«Не делал, — молча ответил Олег на слова хангара. — Может, ты и не делал ничего плохого. Мы тебя сегодня впервые увидели, как и ты нас. Никаких счетов нет между нами и не может быть. Но мы влезли в это на разных сторонах, и это был наш выбор — мой, твой, Яромира, твоих друзей, моих друзей. Никто ни в чем не виноват, но за свой выбор надо отвечать, прости.»
Казалось, хангар услышал, услышал то, что не говорил вслух Олег, потому что он умолк и хотел закрыть лицо руками... но не успел. Япомиг взмахнул мечом — и хангар боком свалился наземь. Яромир носком оттолкнул отрубленную голову.
Олег отвернулся. Широко шагая, пошел к тому, которого ранил в живот — ему показалось, что хангар шевелится.
Да, тот был жив, хотя и лежал уже неподвижно, отчетливо следя за приближающимся Олегом. Без страха, скорей — с усталой болью. Глядя бесстрастными глазами в лицо мальчику, он сказал без малейшего акцента:
— Добей меня. Вы хорошо убиваете.
— Я бы хотел этого не уметь, — ответил Олег. Он хотел ещё добавить, что не горцы начали эту войну... но какой смысл был спорить с умирающим о правде — своей у каждого?..
Меч, пройдя сквозь позвоночник, скрипнул о гальку на дне ручья.
Выдернув оружие, Олег долго смотрел, как вода смывает с меча кровь, и та уплывает бледнеющими, истончающимися струями... Больше всего в эти минуты ему хотелось проснуться у себя в комнате, сощурить глаза на солнечный луч, танцующий на подоконнике, дотянуться до отложенной вечером фантастической книжки, в которой все правильно и ясно, со страниц если и льется кровь, то яркая и не страшная, как краска...
Но за свой выбор надо отвечать, и отвечают не только мертвые — те, кто побеждает и остается жить, отвечают тоже.
Он досуга вытер меч о рукав рубашки и убрал оружие в ножны — лезвие скользнуло туда с легким, удовлетворенным шипением, словно насытившись боем и кровью. А на берегу почему-то стало очень тихо и, когда Олег обернулся, то увидел, что все стоят неподвижно — лишь четверо ребят, медленно шагая, несут кого-то на плаще. Разжатая рука расслабленно чертила по песку вялыми пальцами.
— Кто?! — спросил Олег, подбегая. Ему что-то ответили, но он не услышал: не было нужды. На плаще несли Воибора. Кто-то положил меч ему поперёк ног и закрыл лицо повязкой. Рубящий удар сабли пришелся слева по ребрам — наверное, в момент замаха — прорубил их и достал сердце...
— Так то, — виновато сказал Твердислав. — Мы-то и поделать ничего не поспели, Гоймир, Родом клянусь! Он по горячке гнал одного, замахнулся... а выжлок и рубани на повороте. Его-то мы срубили, — добавил он так, словно это могло что-то исправить,
Опустив плащ на песок, мальчишки молча закинули его краями труп и угрюмо шагнули в стороны...

Интерлюдия: «Поговори со мной, трава!»

Поговори со мной, трава! 
Скажи, откуда взять мне силы? 
Меня ведь тоже так косили, 
Что отлетала голова... 

Скажи, подружка, как дела? 
Какие снятся сердцу дали? 
Меня ведь тоже поджигали, 
И я, как ты, сгорал дотла... 

Откуда силы-то взялись? 
Казалось — нет нас, только пепел... 
Но мы из этих смертных петель 
Как птица Феникс, вознеслись! 

Шепни мне нежные слова... 
Нас ждут и праздники, и будни... 
Я снова молод, весел, буен! 
Поговори со мной, трава! 

* * *

Смерть Воибора обрушилась на отряд, как удар сверхзвуковой ракеты. Никто ничего не ждет и даже не слышит — и вдруг взрыв, падают люди, оставшиеся в живых в ужасе, непонимающе озираются... а через секунду слышат гул летящей ракет, и до них постепенно доходит, что произошло.
Если честно, Олег даже не ожидал, что это так подействует на горцев. Он сам ощущал что-то вроде тупой боли, какая бывает в заживающей ране... или при виде чужой беды, когда понимаешь, как все страшно и дико, но понимаешь умом, а душа вообще-то молчит... Почему-то, когда убили Тверда, он забылся быстро. Может быть — потому что никто НЕ ВИДЕЛ, как он умер, и можно было уверить себя, что он не погиб в бою, а просто... ну, как люди умирают, и не так уж редко, горько, но естественно. А Воибор погиб на их глазах. Погиб в бою, от вражеской сабли, и друзья видели, как он упал...
Тело Воибора несли долго. Нельзя же было хоронить его на месте боя, куда неизбежно явятся враги...
...Чета вернулась к западному берегу Темного, где Горный Поток вновь вытекал из озера, разделяясь на два рукава, чтобы через два десятка верст влиться в Ан-Марья. Озеро от моря отделяли поросшие лесом холмы и невысокие скалы, в которых горцы прятались с тех пор как вырвались из ловушки в Сосенкином Яру. Квитко увел своих Снежных Ястребов на восточный берег, Лисы Дрозаха, выбрав нового воеводу, двинулись куда-то севернее. Изредка включая трофейную рацию, Гоймир смог определить, что в Оленьей Долине действует чета старого знакомца Олега Вийдана из Орлов. На севере, в Кровавых Горах, сражались Белые Волки Ратислава, князя-воеводы немногочисленного местного племени. Чуть южнее, по Смеющейся, гулял Хайнц Хассе — как объяснили Олегу, доброволец с Земли (при мысли о том, что он тут все-таки не один, становилось как-то спокойнее, хоть это и глупо.) Об остальных — весьма многочисленных — четах из эфира ничего выловить не удалось. Но успехи «украдного войска», судя по всему, были велики — восточнее Длинной Долины данванские рабы почти не пробирались, слишком занятые погоней за неуловимыми врагами...
...Лагерь четы располагался в пещере — в одной из скал примерно на высоте десяти саженей. К площадке перед пещерой вела узкая тропка, почти полностью скрытая кустами остролиста и каменной ивы — местного растения, не попадавшегося на Земле. Тропку для вящей безопасности подминировали, а с другой стороны скалы выдолбили ступеньки, по которым — с некоторым, правда, риском — можно было спуститься на речной берег, скрытый от взглядов сверху каменным козырьком; из-за этого казалось, что река вплотную подступает к подножью скалы.
В полном молчании все поднялись на площадку и, положив на камни тело Воибора, встали вокруг, опустив головы. Те, на ком были легкие шлемы, сняли их; стояла гнетущая тишина, только чирикали в кустах привыкшие к людям пичуги.
Глядя на белое, спокойное лицо Воибора, запрокинутое к небу, Олег пытался что-нибудь вспомнить об убитом. Что-нибудь... что-нибудь... И не мог вспомнить ничего конкретного. Обычный парень, не хуже и не лучше других. Не храбрей, не трусливей. Не певун, как Гостимир. Не такой жесткий, как Гоймир, не такой умный, как Йерикка, не такой талантливый, как Одрин... А ведь есть у него семья, какие-то интересы были, и девчонка осталась, и она ждет — значит, была какая-то ЖИЗНЬ! Интересная для Воибора. Неужели была лишь затем, чтобы сейчас Олег не мог даже ничего вспомнить о нем?!
И вот при мысли об этом Олега настигли боль и злость. Настоящие боль и злость! Какая, на фиг, разница, как жил Воибор!? Те, кому надо, об этом помнят. А для него, Олега Марычева. Вольга Марыча из племени Рыси, важно, что Воибор был его соратником. Соратником — в любом случае, защищавшим в этих горах свою родину. И те, кто его убил, заслуживают ответа — смерти!
Он вспомнил Антона, зарезанного им три дня назад. И — странно — не ощутил больше ни жалости, ни раскаянья. Словно нагнулся, жалея над убитым тобою человеком, а с его лица упала маска, и ты увидел злобную харю уводня.
«Нет, нет, нет, — в не до конца ему самому понятном ожесточении повторял Олег, — я не хочу больше этих мыслей о жалости, о раскаяньи... Во всем я был прав! Во всем! Их надо убивать, не жалея, убивать, как можно больше, всегда, везде... Клянусь тебе, Воибор — я их буду убивать! Я понял, я понял — это война, на ней не жалеют никого, кроме своих, не сочувствуют никому, кроме своих!..»
— Носы-то выше, — вдруг послышался голос Гоймира. — Пал друг наш, то верно. Так или стать бою без павших? Или стать войне без крови? Живы часом — одно думать нам о жизни, о живых. А павшим — будь слава вечная и продолжение в Верье бесконечной, неразрывной. Будь так!..
...В скалах нашли подходящую выемку и отнесли тело к ней, положив на плащ, разостланный на мечах. Установив мечи над выемкой, четверо ребят потянули их в стороны, одновременно наклоняя — и Воибор медленно и плавно соскользнул вниз, в свое последнее пристанище. Пронзительно и жутко завывали, плакали два рожка-кувикла. А потом, когда начали возводить над могилой холм из камней, Гостимир закрыл глаза и звонким, чистым голосом затянул:

— Славны преданья веками стояли! 
Славная память славным героям, 
Павшим за Верью, за веру славянства —  
Славная память и веки, как часом!.. 

Олег увидел, что Ревок поменялся оружием с погибшим... «Наверное, она была друзьями, — подумал мальчик, — как мы с Эриком или Богданом...» Он вспомнил Богдана и улыбнулся вдруг при мысли, что тот сейчас в относительном спокойствии, у надежных людей...
На камни могилы каждый положил веточку белого вереска. И Гоймир торжественно произнес:
— Так не опоганят твоего тела враги наши, Воибор. Так не забудется могила твоя. Будь к нам в обрат из вир-рая — ждет тебя племя... У кого есть слово?
Говорить, собственно, было нечего. Только когда все уже уходили. Ревок прикоснулся ладонью к камням и очень тихо сказал:
— Спи, Воиборко...
Он очень крепился, но все-таки заплакал, и никто не сказал ему ни слова, когда он, обогнав всех и низко опустив голову, почти побежал к пещере.
Оттуда он не выходил до темноты. А остальные, словно сговорившись, старались не входить внутрь без крайней необходимости.

* * *

Олег лежал на плоской, прогретой солнцем скале над озером, поставив подбородок на руки и вытянувшись так, чтобы не потерять ни капли тепла — редкой вещи здешним летом. Одежду и оружие он положил рядом — так, чтобы в любой момент дотянуться до своих пушек. Впрочем, никакой опасности поблизости и в отдалении не наблюдалось. День был тихим, солнечным и теплым.
Олега клонило в сон. Он лениво наблюдал за ребятами на берегу, по временам поднимая голову. Но делать это становилось все более лень, и наконец он уткнулся носом в сложенные руки, почти уснув — во всяком случае, провалился в вялый, приятный полусон, расслабив все мышцы. Это было здорово — валяться на солнышке и по возможности ни о чем не думать. Оказывается, можно устать до такой степени, что единственным желанием будет не утруждать мозги. Недостойное, нелепое желание — мозги и даны для того, чтобы их утруждать... а вот поди.
«Ну, это просто стыдно, — вяло ворочались мысли в голове Олега, инертно валявшегося на скале, — что за скотство — лень даже думать!» Он попытался на чем-то сосредоточиться и... проснулся.
Вздохнув, мальчик перевернулся на спину. Сказал в пространство, в чистое, огромное небо над ним:
— Классно тут загорать. Не сгоришь.
Ему, соответственно, никто не ответил. Народ внизу спал, как только что спал сам Олег, только вот на верхотуру никто не забрался. Лень было, наверное...
Мальчишка потянулся, завывая во весь голос и растопырив пальцы. Потом вновь перевернулся на живот и, улегшись поближе к краю, стал смотреть вниз.
Кажется, он опять уснул, потому что обнаружилось, что рядом сидит, скрестив ноги, Йерикка. Он читал, положив на загорелые коленки растрепанную книжку с лохматыми желтыми страницами.
— Что читаешь? — спросил Олег, сглотнув неприятный привкус от сна на солнцепеке. Йерикка поднял взгляд от листов:
— Библию.
— Че-го?! — Олег, смотревший из-за плеча, повернулся на бок и замер, приподнявшись на локте и таращась, как на чудо. — Библию-у?!
— Ее самую-у, — подтвердил Йерикка. — А че-го?!
— И охота? — поинтересовался Олег, не обратив внимания на поддразнивание, — Это же чушь.
— Уверен? — Иерикка перевернул несколько страниц и прочел нараспев: — «Что пользы, братия моя, если кто говорит, что имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его? Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, А кто-нибудь из вас скажет им: «Идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даст им потребного для тела: что пользы? Так и вера, если не имеет дел, мертва сама по себе...» Соборное послание святого апостола Иакова, глава 2,14-17. Что теперь скажешь?
— Да ну... — махнул рукой Олег. — То же самое можно было оказать проще, красивее и короче.
— Например? — с интересом спросил Йерикка, не закрывая книжку.
— Например?.. — и Олег выпалил: — Кто бездействует — того нет!
Разница между замысловатой образностью восточной мудрости и чеканным, коротким афоризмом была до такой степени разительна, что Йерикка изумленно хлопнул глазами. Потом протянул:
— А-а... Пословица народа моей матери? С тобой становится опасно спорить.
— Бездарная книжонка, — упрямо сказал Олег. — Писали ее явно в разное время люди, свихнувшиеся на религиозном фанатизме. Я её, между прочим, еще на Земле читал. А тут читал «Слово Однорукого»— вот это вещь!

— Васу тусимтонс 
Динамас ханти 
Мэну, кам сатэм 
Карс курвис сам йугам, 

— с удовольствием процитировал Йерикка и перевел прозой: — Лучше в любой момент умереть человеком, чем вечно жить скотом... А ты знаешь, что данваны объявили эту книгу запрещенной к распространению в цивилизованном обществе из-за «натуралистичной жестокости»?
Олег сделал неприличный жест средним пальцем правой руки — Йерикка понял и засмеялся. Потом добавил:
— А Библию почитать все-таки полезно.
— Да читай-читай, я не мешаю.
— Можно?
— Можно, — разрешил Олег.
— Спасибо, — Йерикка стукнулся лбом в камень. Когда поднял голову — то оказалось, что он улыбается. Встав одним гибким движением, он подошел к краю и уселся, спустив ноги с обрыва — Олег дернул плечами:
— Смотреть на тебя страшно...
— Я часто думаю, что тут было до нас, — вдруг сказал Йерикка, не поворачиваясь.
— Ты о чём? — Олег лёг на живот, подперев голову руками и покачивая ногами в воздухе.
— О тех ребятах, которые были ТОГДА, давно и совсем давно. Понимаешь?
— Ага, — Олег в самом деле понял. — А что ты думаешь?
— Ну-у... Вот например — они тут отдыхали?
— А что? — Олег пожал плечами. — Местечко классное, почему нет? Снимали доспехи — и в воду. А потом загорали на пляже. Или здесь, — он хлопнул по камню, — на скале.
— И верили в то, что победят...— задумчиво дополнил Йерикка. — Как верим и мы, так?
— Наверное, — согласился Олег. Йерикка повернулся, чуть нагнувшись назад:
— А если бы, Вольг, — тихо сказал он, — им показали бы, что вся их борьба — проигранное дело? Если бы им показали поля у Черных Ручьев и сказали: «Вот ваша победа!»?
— Они не поверили бы, — решительно ответил Олег.
— Ну... а если бы их убедить? Что они сделали бы? Может, просто разбежались кто куда? Все равно ведь нечего защищать... Как ты думаешь?
— Мой дед был в сто раз отважней меня, — ответил Олег.— А я не сбежал бы, даже узнай точно, что мы проиграем нашу войну. Просто потому, что не хочу... — Олег задумался и с легким удивлением продолжал: — Знаешь, я не хочу, чтобы эти гады хвастались, что взяли нас голыми руками. Там, на Земле, нас, русских, сплошь и рядом вот так берут на голубом глазу, на одной наглости. А тут — не хочу.
— Да, — согласился Йерикка, — настоящее поражение — это не гибель, а сдача. Я сейчас подумал — сколько было тех, кто сражался до последнего, даже когда ясно было, что все проиграно!
— И они всегда побеждали, — дополнил Олег, — даже когда погибали...
— Смотри-ка! — Йерикка вдруг отложил Библию и поднялся в рост, приложив обе ладони к бровям, — Гоймир вернулся!
— Где? — Олег тоже вскочил. Гоймир вчера ещё ушел на встречу с Квитко.— Э, а он на один. Кто это с ним?
— По-моему, Бойко, — неуверенно откликнулся Йерикка. — Ржут чего-то...
— Пошли, посмотрим? — предложил Олег, натягивая порядком обветшавшие от стирок трусы. Йерикка сделал то же, и они быстро сбежали по крутизне прямо навстречу неспешно идущим к лагерю Гоймиру и Бойко, который немедленно загорланил:
— Й-ой, а добро живете! Лежи лежмя на солнышке...
— Вы что, хуже? — спросил Йерикка, обнявшись с ним. Гоймир почему-то заржал так, что Олег с испугом посмотрел на него. Тот ржать не перестал. Он задыхался и охал, потом попятился и сел на камень, продолжая икать и квакать.
— Описаешься, дружище. — Йерикка погладил Гоймира по голове. Тот завизжал. Тогда рыжий горец поглядел на Олега и торжественно-грустно сказал: — Ясно. Тяжкое бремя ответственности сломало его психику. Такова наша высокая дорога, великий долг солдата перед...
— Хватит, — поморщился Олег.
— Понял, — согласился Йерикка. — Бойко, мы ждем объяснений. Что вы сотворили с нашим князем, изверги? Мы вам его нормальным давали.
— Квитко женился, — неожиданно совершенно четко ответил Гоймир. И снова захохотал.
— Прекрати, наконец, — предостерег Йерикка, — ребята в лагере подумают, что это орет коллективная Желя!
— Скорей сирин кричит, — со знанием дела поправил Бойко.
— Ты, сирин, — угрожающе сказал Олег,— колись, родной. Кто женился? Квитко? А на ком, на волчице, или на Дуньке Кулаковой? Или... э... на ком-нибудь из, так сказать, вас? Мать моя в кедах, неужели правда?! Ну интим! А целовались без трусов?! А как это — когда в попку?! Ну скажи, скажи, я прям горю от нетерпения... протии-и-и-и-ивны-ы-ый... — он потянулся к шарахнувшемуся в испуге Бойко губами «трубочкой».
— Не... на... до...— стонал Гоймир, — од... но... дыхнуть... не... мо... гу...
— Полить его водичкой, что ли? — Йерикка тряхнул Гоймира. — Й-ой-й-ой, очнись, а?
— Добро. Лады. — Гоймир перестал хохотать и сел, сложив руки на коленях. Потом вскочил: — Одно часом пойду, упрежу наших. А ты-то скажи им, скажи! — бросил он Бойко уже через плечо.
Йерикка и Олег, как по команде, повернулись к тому...
...Оказалось, что Квитко со своими развернулся вовсю возле веси Панково, рядом с которой квартировал. В Панково разместили склады горючего, при этом без церемоний потеснив саму весь — махом снесли полдюжины домов и повесили на всякий случай семью, решившую не выселяться. Склады охраняли хангары, на небольшую площадку за околицей базировались три вельбота.
Ночью Квитко явился в Панково прямо к войту и имел с ним длительную, солидную беседу. Результатом беседы стало то, что рано утром через день в Панково влетели пять убранных лентами и колокольчиками троек. Молчаливый и важный жених сидел в первой, закинув ноги кожаной полостью — местных штанов найти не удалось на всех, а лесовик в перетянутых ремнями горских кутах и свободных горских же штанах выглядел по меньшей мере странно. Из дома войт под руки, с причитаниями и иконами, вывели его среднюю, и весь свадебный поезд помчался вроде как в Каменный Увал, где располагалась лучшая на всю Древесную Крепость церковь. Сам войт, уже полупьяный, в сопровождении родни тоже не первой трезвости поперся в гарнизон — упрашивать тамошних почтить свадьбу присутствием и построением гарнизона в почетный караул. Хангарами командовал данванский офицер, которому стукнуло в голову посмотреть обряд и заодно сплотиться с местными, чтобы загладить впечатление от репрессий. Он согласился почти сразу и с хангарскими старшими явился в дом, где гуляли вовсю.
Через три часа появились тройки. В двух из них экипажи едва не выпадали наружу, потому что в кузовах, высунув задрапированные лентами стволы в пропилы задних бортов, стояли «утес» и АГС, заряженный картечными гранатами. Квитко с «невестой», успевший переодеть штаны, а с ними четверо парней прошествовали в дом, тройки развернулись... и парадный конный строй хангаров почти весь полег под разрывными пулями и картечью, а на аэродром и склады полетели фугасы «шмелей». Квитко, войдя в дом с невестой под ручку, с ходу врезал из автоматического «маузера» по дорогим гостям, и они влипли физиономиями в миски с квашеной капустой.
Короче говоря, все дело провернули с наглым изяществом, на одном дыхании. Но самое-то интересно, оказывается, еще было впереди! Дочка войта за время короткой поездки просто-напросто влюбилась в Квитко. Он, по собственному признанию — тоже. На пути к счастью легли препятствия шекспировского масштаба: поп в местной церкви отказался венчать «безбожника»; при всем своем уважении к горцам войт считал, что о замужестве дочке думать пока рано, а о замужестве за горцем — думать рано всегда.
Опять-таки в полном соответствии, с Шекспиром влюбленные решили не «покоряться пращам и стрелам яростной судьбы». Оксана, как и большинство славянок, готова было за любовь босой ходить по углям. Квитко вполне соответствовал тому типу горца, о котором говорилось: «Никогда не станет делать то, что ему говорят, но всегда выполнит то, что скажет сам.» Короче говоря, пока суд да дело, Квитко украл девчонку, и они повенчались вокруг ракитового куста — тут это, как успел убедиться Олег, было не фигуральным выражением, а натуральным старинным обрядом — и Оксана ушла в чету...
...Похохотали здорово. Но потом Йерикка посерьезнел и сказал:
— Это было редкостно неосторожно. Я не об операции, а о женитьбе. Мы не должны отталкивать от себя местное население...
— Кровь Перунова, ты одно в одно говоришь, стать горожане! — скривился Бойко: — Прости на слове, Вольг... В Панково-т побулгачат и под сапог положат... Й-ой, а что вы нагишом — купались, так?
— Загорали, — махнул рукой Олег и ощутил вдруг, что в тени довольно прохладно. Он взял себя за плечи: — Мотаем отсюда! Тут хреновато... Пошли с нами, отдохнешь.
— А то у нас-то берег не тот, — отмахнулся Бойко. — В обрат стану.
— Эй, а ты чего, собственно приперся? — окликнул его Олег уже в спину.
— Безделко, — откликнулся Бойко. Олег и Йерикка переглянулись. Олег повторил:
— Безделко, — и оба засмеялись. — Пошли одеваться, все равно отдых рухнул с дуба.
Они неспешно зашагали обратно по крутой тропке.
— Блин, сюда бежали — не замечал! — Олег неловко скакнул, наступив на острый камень. Йерикка спокойно сделал то же, перенес на эту ногу полный вес и подмигнул Олегу. — Ну да, как же, как же! — завел глаза тот и, споткнувшись, чуть не упал, а потом запрыгал на одной ноге, стиснув ушибленные пальцы другой и шипя: — Ай-я! У-у, на фиг, как больно... Ну вот, до крови. А если идти?
— Иди, иди, — Йерикка подтолкнул друга, — шагай, а то без нас все решат!
— Что решат? — изумился Олег, ставя ногу на камень и разглядывая ее.
— То, зачем Гоймир так спешил в лагерь, Вольг, — загадочно и спокойно сказал Йерикка.

* * *

Чета дружно сидела возле своего князя-воеводы на озерном берегу. Почти никто не позаботился толком одеться, зато каждый автоматически положил рядом «пушку». Гоймир, встав на камень, ораторствовал, как древний князь:
— Одно бока пролеживаем мы — Родом клянусь, а враги наши насмешки нам строят! Того хуже беда — НЕ ЗАМЕЧАЮТ нас! Что последним делом мы сделали? Что свершили? В горах две недели-то назад обоз пожгли — так-то! Другое что — то мы себя спасали или гривны на медь меняли... То ли по то мы сюда шли, чтоб лагерем на красивом бережку стать, да и лечь брюхом кверху; чтоб и в вир-рае бездельников видать было?! То ли по то, чтоб одно гордостью гордиться — ползком проползли вражьим исподом, ровно змеюка... да и не уклюнули ни разу?! Я, князь-воевода племени, так слово скажу: успехи братьев наших... сердце мне жгут и завистью полнят! Драться надо! Вихорем по вражьей земле пройтись, Куллой промчаться, след чёрный по-заду проложив!
— Он в ударе, — углом рта шепнул Олег Йерикке. Тот кивнул, продолжая играть в «ножички» метательным ножом. Казалось, Йерикка не слушает, но Олег готов был поклясться на полном собрании сочинений Киплинга, что рыжий слышит все — от и до. — Интересно, что предложит?
Гоймир тем временем закончил с лирикой.
— Одно оженился Квитко, — он переждал взрыв смеха и добавил: — А я предлагаю так — похороны заделаем.
— Чьи-то? — спросил Краслав.
— А твои, — отозвался Гостимир, и незамысловатая шутка вызвала новый смех. Гоймир поднял руку, задрапировался в плащ и стал до судорог похож на иллюстрацию к учебнику истории 5 класса, глава «Древний Рим».
— Покойней! — призвал он. — Похороны невинно убиенных зверями-горцами человеческих жертв!
— Каков слог! — восхищенно сказал Гостимир. — Бояне — ей-пра!
Гоймир тоже еле сдержал улыбку. Олег давно его не видел таким. А он продолжал:
— Похороны со сбором широкого народа, друзей наших из лесовиков и всех, кого собрать успеем... Вняли?
— Туман, — возразил Резан. — Разгони-от.
— Так, — кивнул Гоймир. — Завидки меня взяли, не укроюсь. Бойко рассказал кой-что, — посланец Квитко взмахнул ножкой дикой утки, которую обгладывал, — мол, в Каменном Увале склады стоят. Сотни две стрелков, с сотню выжлоков. Вот там-то и схоронят нас. Добровольцы до гробов есть ли?
— А как свет свят! — вскочил Холод. — Я ж понял! Гоймирко, то мое место! А вы-то дошли?!
Горцы зашумели, вскакивая. Идея Гоймира, неясная в деталях, действительно дошла до них в общих чертах.
— Я понимаю, Гоймир, — Олег встал, — что ты меня с удовольствием похоронил бы на самом деле...
— Угадал, — процедил Гоймир, глядя срезу потемневшими глазами.
— Ну вот, можешь и правда воображать, что хоронишь меня.
— Для тебя у меня вот что яма-выгребуха сыскалась бы, ясно?
Олег не ответил — Йерикка незаметно всадил в него локоть...
...О таких делах говорится: «Наглость — второе счастье."
Ранним утром конца августа, солнечным и тихим, но прохладным на околице Каменного Увала появилась похоронная процессия, шедшая, надо думать, издалека. Под торжественное и стройное пение более трехсот человек входили в весь со скорбными и значительными лицами. Слышно было, как рыдают женщины. Дети с испуганными глазенками цеплялись за матерей или сидели на плечах отцов. Впереди всех в полной красе шествовал величавый, могучий священник с окладистой седой бородой и вздетым на нее золотым крестом. Размахивая паникадилом, он густым, мощным басом выводил: «Спаси Господи люди твоея!» От всей процессии веяло патриархально-величественным духом народности, смирения и почвенности.
Над головами плыли семнадцать гробов, в которых возлежали покойники.
Патруль стрелков, попавшийся на околице, спешился и обнажил головы, за что был вознагражден благословением батюшки, а хор с новой силой грянул песнопение. Но навстречу уже спешил командир гарнизона — подбежав, он спросил скорее растерянно, чем сердито:
— Что это значит? Кто вы такие?
— Сыне! — прогудел поп. — Не препятствуй нам — в горести нашей! — вершить святой обряд над этими юношами, невинно павшими от рук безбожников, налетевших третьего дни на наше Крапищево... — и заревел: — О-о-о-отче на-а-аш... иже еси на не-бе-си-и!!!
Офицер, смешавшись, отступил и перекрестился. Он знал,что церковь в Каменном Увале — самая большая и почитаемая на всю долину, поэтому перекрестился и указал рукой:
— Проходите, святой отец. Не препятствую... Благословите!
— Благославляю, сыне! — и священник двинулся дальше, за ним — и вся процессия.
Если бы офицер не склонялся под благословение, он бы заметил, что при движении руки священника под распахнувшейся рясой сверкнули две гранаты, висевшие на армейском поясе. Не заметил этого и сам священник, но шедший сбоку белобрысый и тонколицый — словно с иконы — мальчишка, державший хоругвь со страдальческим ликом, заголосил тонко и неразборчиво, но достаточно ясно для идущего рядом попа:
— Де-еду-деду гранаты спрячь что на по-оясе вися-ат!..
Священник зыркнул вниз, помянул черта и ловким движением скрыл неподобающие сану предметы.
Гробы, сопровождаемые безутешными родственниками, среди которых почему-то было полно крепких мужчин, вплыли в церковь и были расставлены на возвышении строгим рядом. Местный священник готовился к отпеванию. В передний ряд с постными лицами набились православные офицеры гарнизона, спешащие выразить пропагандистское сочувствие...
...Олег и в самом деле почти уже умирал. Он лег неудачно, и рукоять автоматного затвора врезалась ему в спину у левой лопатки — сейчас это походило на тупой нож, казалось, этот чертов затвор уже пророс до сердца. Но покойники, как правило, не шевелятся, и Олег, мысленно подвывая в голос, молчал и не двигался. Весь его вид говорил, что бедный мальчик скончался в ужасных муках, оставшихся на его лице и после смерти.
Он вслушался в гулкие слова молитвы, звучащие где-то рядом. Стало жутко. Казалось, что сейчас он уже не сможет пошевелиться, даже если и захочет, не сможет открыть рот, когда начнут забивать крышку... Усилием воли он заставил себя успокоиться. «На свадьбе, конечно, было веселей», — подумал он, продолжая вслушиваться. Сейчас... сейчас...
— ...Подаждь, Господи, оставление грехов всем прежде отошедшим в вере и надежди воскресения отцем, братиям и сестрам нашим и сотвори им вечную память... вечную память... вечную память...
...Ничего более жуткого и представить себе было нельзя. Белые покровы гробов отлетели с шелестом и хрустом, и в руках садящихся трупов зловеще сверкнуло оружие. Кое-кто шарахнулся к выходу, но скопившиеся там «родственники и друзья» уже нацелили свои стволы.
— Стой! — резко скомандовал Гоймир, соскакивая на пол с ППШ в руках. — Кто дрягнись — пулю промеж глаз!
Несколько шустрых, мальчишек пробежали вдоль строя, обезоруживая офицеров, которых сразу скрутили и побросали, как поленья, в угол церкви. Гоймир уже распоряжался:
— Пулемет — на колокольню! Мужики, окружай склады, начнете, как нас заслышите, одно передом не влезать! Резан, бери Гостимира, Данока, Одрина, Твердислава — караулы по околице сведите! Сквозь алтарь выходим! Батюшка, — обратился Гоймар к местному священнику, чудом сумевшему сохранить спокойствие, — то против религии вашей, но часом и дальше служите. Боле никому не казать носа наружу! Вперед!
Молча — только запаленное дыхание, взволнованное, сдержанное, только шорох подошв по камню коридора, потом — по земле — горцы и лесовики выскакивали за церковь и быстро разбегались в стороны. Охрана бдительно следила за округой, но и предположить не могла, что враг уже внутри обороны!
— Вольг, — Гоймир махнул Олегу рукой, и тот подбежал, обогнав остальных: — Те антенны-то видишь? Там связь их.
— Понял, — кивнул Олег. — Возьму Морока и Холода.
— Тебя подождем, — предупредил Гоймир. Олег сделал рукой знак братьям, снова оставившим свой ТКБ в лагере, и они втроем рванули через широкую улицу.
Бежали клином, Олег ощущал уже хорошо знакомое смешанное со страхом острое волнение, от которого все чувства становятся похожими на вытащенные из ножен клинки. Это не обессиливающий страх, это нечто другое, и даже мысль, что в тебя могут ударить из окна автоматной очередью, не пугает, а подбадривает...
— Окно! — резко выкрикнул Холод. Олег увидел то, о чем крикнул горец, уже позже своего выстрела из подствольника, сделанного на бегу — как открывается окно, но в руках у стрелка, выглядывающего наружу, не винтовка, а бритва... Тромблон влетел в это окно над плечом солдата, и тот успел проводить гранату недоуменным взглядом. Так он и выпал из окна — не успев повернуть голову обратно.
Олег еще успел услышать, как загрохотал сзади крупнокалиберный пулемет — и перестал воспринимать то, что не касалось «его» боя.
На крыльцо выскочили сразу двое — глупо, плечо в плечо, и Морок почти в упор выстрелил в одного, тот, словно поскользнувшись, рухнул на ступеньки, но второй успел юркнуть обратно... «Плохая вещь для нашей войны — самозарядка,» — мелькнула у Олега холодная мысль, и он влупил в закрывшуюся дверь очередью в надежде, что там коридор, а не поворот. Не попал, кажется.
— Холод? — Олег рухнул на корточки перед окном, впечатался в стену спиной и сжал в руках автомат, словно ступеньку. Холод влетел в окно в кувырке. Морок взлетал на крыльцо, Олег крикнул ему по какому-то мгновенному наитию: «Ложись!» — к счастью, тот не думал, а просто скатился по ступенькам, и дверь с треском распахнулась под ударами пуль изнутри от нее со свистом, как кинжалы, бросаемые сильной рукой, летела длинная щепа. Мальчишка, не поднимаясь, бросил в коридор ручную гранату, метнулся следом за разрывом, стреляя так часто, как мог нажимать на спуск. Олег вскочил, оперся левой на подоконник и легко перелетел в комнату. Холод внутри отбивался прикладом РПК от штыка.
— Влево! — крикнул Олег, и горец припал к полу, а Олег выстрелил во врага, тот, переломившись в поясе, рухнул к двери, изо рта хлынула кровь. В коридоре стреляли, бешено и густо, потом сразу перестали. Холод обезумевшими глазами посмотрел на Олега, тот показал успокаивающе ладонь. И действительно, внутрь, споткнувшись о труп, шагнул Морок.
— Я так на их кухне все банки побил, — сообщил он. Из левого плеча у него текла кровь, пропитывая рубашку.
— Достало, братишка? — спросил Холод. Морок поморщился:
— Краем.
Это он преуменьшил. Пуля засела где-то внутри и, судя по всему, повредила сустав. В земном госпитале могло дело кончиться ампутацией, но Олег уже убедился прочно, что тут ранения куда менее опасны — организмы горцев были могучими, да и бальзамы помогали лучше земных лекарств. Однако, сейчас Морок при малейшей попытке двинуть плечом терял сознание.
— Сиди здесь, — приказал Олег, — из тебя боец сейчас так себе, а у нас не напряг... Холод, пошли!
— Разом, — тот как раз затягивал повязку на плече брата. — Пошли!
Они проскочили коридором в комнату, выходившую окнами не параллельную улицу. Вообще-то Олег хотел бежать на помощь остальным, но тут в улицу с визгом и улюлюканьем влетели два десятка хангаров.
— Эти откуда? — сквозь зубы процедил Олег. И тут же улица утонула в пыли, криках, хрипе лошадей, хангары слетали с седел, кто-то спиной проломил плетень... — А это откуда?!
— Это с колокольни, — со злой усмешкой сообщил Холод. Пулемет работал ровно и точно в опытных руках стрелка. Но хангары — их осталось человек 8-10 — спешившись, быстро втянулись в мертвые зоны и начали перестрелку с колокольней. У одного была снайперская винтовка, он побежал к углу.
— Сто-ять, — приказал Олег и выстрелил в него одиночным. Снайпер подломился и рухнул на спину. Холод тут же пустил в дело пулемет. Мертвые для колокольни зоны простреливались из окон дома. Двое хангаров, гремя доспехами, успели сигануть в сад напротив, но Олег покосил их очередью на уровне пояса...
— Пошли. — Холод осмотрелся, — нет никого.
Они выскочили через окна. Олег чертыхнулся:
— Только бы на колокольне нас за чужих не приняли...
Опасения были обоснованными. На войне люди не так уж редко убивают своих — причем нередко тогда, когда и спутать-то вроде бы невозможно. Но на этот раз мальчишки вполне благополучно перебежали улицу и прыгнули через плетень в сад. Олег наткнулся на лежащие в крыжовнике тела, довольно пробормотал:
— Ага...
— Ягоды доспели, — сообщил Холод, на ходу срывая зеленые с желтоватыми прожилками и коричневыми хвостиками ягодки. Олег усмехнулся:
— Правду говорят, что горцы ворюги. Сад-то чужой.
— Так дам часом тебе! На, — Холод протянул Олегу несколько ягод.
...Гоймир малость не подрасчитал со своими силами. Оставив с собой слишком мало людей, он не смог толком атаковать — едва-едва получалось сдерживать активно рвущегося из окружения врага. Но тут примчался со своими Резан — правда, без Святомира, тому пулеметной очередью прошило обе ноги. Хангарн, чтоб их дубом прихлопнуло, оказались расквартированы не в веси, а в шатрах за околицей... Потом возникли Олег и Холод, и почти тут же рвануло так, что задрожала земля, а дальше уже рвалось, горело, визжало и свистело без перерыва — небольшая охрана складов, лишенная поддержки гарнизона, полностью погибла в бою с местными, после чего лесовики начали погром. «Утес» Хмура с вышки поджег на аэродроме все три вельбота и мягкий резервуар с горючим. Вскоре уже все вместе навалились на блокированный гарнизон — и не прошло много времени, как два десятка стрелков, подняв руки вверх, уже выходили к воротам.
— Что с ними делать? — спросил Йерикка, пришлепывая к своему «дегтярю» похожий на консервную банку магазин на шестьдесят три заряда.
— Диво слышать такое от тебя, — ответил Гоймир хмуро.
— Ну уж нет, — решительно сказал Йерикка, — ты погляди на них!
Пленные в самом деле имели весьма жалкий вид. Даже не пытались скрыть страх, с ужасом они глядели на горских воинов и лесовиков, окруживших их со всех сторон.
— Расстрелять, — жестко приказал Гоймир. Горцы запереглядывались. Резан с равнодушным лицом поднял пулемет. Стрелки молча сбивались в кучу, глядя уже не на врагов, а на пулемет Резана. Но молчали — не верили в происходящее, что ли? Или уж скорей поняли, что ничего не поможет...
Резан стрелял без предупреждения — в упор, не целясь, но точно. Когда его «дегтярев» выплюнул последнюю гильзу и умолк, он поднял ствол к небу и флегматично поменял магазин.
— Лесовики говорят — под церквой со взмятения большой склад заложили, — Гоймир отвернулся к своим. — Разобрать надо будет. Что лишку потянет — в обрат схороним, не нам, так еще кому пойдет.
— Дело, — поддержал Резан,— а то скудаемся боеприпасами-то... Да, у нас часом поранили двоих. Святомиру ноги прошило, а Одрина осколком в пах пометило.
— Трое раненых, — возразил. Олег. — Морок в плечо ранен. Не так удачно, как у Квитко получилось.
На него посмотрели враждебно.
— Против Квитко была всего сотня, — оказал Йерикка.
— А у нас — два ста, — добавил Гоймир.
— Да выжлоки, — напомнил Резан.
— Да вельботы, — заключил Хмур, спустившийся с вышки колокольни.
— Запиши их на свой личный счет, — язвительно предложил Олег. Хмур кивнул:
— А то... Меж делом, Гоймир, офицеров в церкве побило. Снаряд со склада в двери влетел, так угадал в них.
Гоймир выругался. А Йерикка серьезно добавил:
— Да, бога нет...
...Под церковью и в самом деле находился большой склад — похоже было, что над ним-то церковь и построили. Низкое сухое помещение, выложенное каменными блоками, оказалось забито ящиками, в которых были разные разности почти сплошь советского производства. Не оказалось, к сожалению, тромблонов и выстрелов к «грому» и ТКБ, но остального — навалом. Оставалось жалеть, что невозможно распихать по крошнам все, хотя горцы и делали такие героические попытки.
Олег, запасшийся патронами к «калашникову» и нагану, а еще — ручными гранатами, бродил по складу. Может быть, именно поэтому ему и попалась на глаза снайперская винтовка. В промасленном чехле, надежно укрытая слоем смазки, загустевшим до консистенции сала, она стояла между ящиками с превратившимися в однородную массу сухарями. Это оказалась не СВД, а древняя, как мир, снайперская модификация старушки-«мосинки», на которую заботливо установили прицел ПС01. Винтовкой пользовались — на приклад чей-то нож нанес почерневшие от грязи, но хорошо различимые хрестоматийные зарубки: двадцать две штуки. Тут же лежали пачки серебряноголовых бронебойных патронов.
Олег подумал. Взвесил винтовку в руке. И забросил её за плечо.

* * *

Налет на склады вызвал неожиданно замедленную реакцию противника.
Но лишь потому, что одновременно в дельте Смеющейся партизаны подожгли пирсы и взорвали танкер с горючим, использовав ракеты «малютка». Еще кто-то взорвал три только что настланные дороги у истоков Смеющейся и сжег колонну, а невесть откуда взявшийся Горд, слетев со Светлых Гор, как волчья стая, расстрелял на аэродроме восемь вельботов и заходивший на посадку фрегат — такого успеха у партизан ещё не было. На закуску Горд уничтожил радиолокационную станцию и ушел через те же горы, где благополучно потерялся снова и для своих, и для чужих. События эти происходили на севере Древесной Крепости и попытка поймать Гоймира на юге окончилась тем же, чем попытка поймать Квитко — на юге. Ничем, проще говоря...
...Рана в пах у Одрина была не опасной, но очень болезненной. Его накачали какими-то отварами, и он постоянно находился то ли в коме, то ли в состоянии устойчивого дебилизма, когда все потребности исчерпывались жидким питанием. Святомир страдал не от боли, а от невозможности двигаться. Он было пробовал ковылять, но Йерикка наорал на него и пригрозил «усыпить, как Одрина, если будешь еще прыгать на простреленных ногах!» Мороку извлекли пулю, но сустав слушался плохо, и мальчишка, потеряв почти всю жизнерадостность, в основном сидел над озером, кидая в воду камешки и терпеливо ожидая, когда организм справится с раной.
Четыре дня прошли, как выразился Йерикка, «в напряженном безделье». Горные стрелки в количестве не полезном для здоровья рыскали в округе. Зачастую — так близко, что, должно быть, видели пещеру, но не могли подумать, что туда ведет тропинка — наткнуться на нее можно было только случайно. А уж подняться незамеченными...
И всё-таки эти дни стали для горцев мучением. Каждый убивал время, как мог. Йерикка читал Библию, то и дело штудируя ее вслух, за что его обещали избить. Гоймир изучал карту. Олег возился со снайперкой. Гостимир сочинял музыку. Если точно было известно, что поблизости никого нет, все пели, сражались на мечах и чеканах, до одури купались в холодной воде или загорали — благо, солнце, решив взять реванш за дождливые дни, шпарило вовсю. Ну и конечно, особенно по вечерам, вспоминали все какие-то истории о своей прошлой жизни, без конца расспрашивали Олега о Земле, делились планами на будущее и разговаривали о девчонках.
В этих разговорах Олег участия не принимал. Гоймир демонстративно набрасывал на голову плащ и лежал совершенно неподвижного, но Олег готов был присягнуть, что он не спит — и становилось стыдно. Вдвойне стыдно от того, что никакого раскаянья Олег не испытывал, а при мысли о Бранке его снова и снова охватывала самая эгоистичная радость...
...В эти дни Олег еще ближе сошелся с Йериккой. Рыжий горец нравился ему во всех отношениях. С ним было интересно говорить на любые темы. Хотя иногда он говорил такие вещи, что Олег мог только открыть рот и с опаской посмотреть на друга — не спятил ли он?! Он мог по памяти часами читать разных местных авторов — и прозу, и стихи, а на четвёртый вечер, разговорившись, рассказал Олегу о том, что агентура данванов давным-давно проникла почти во все правительства и корпорации Земли.
— С чего ты взял? — ошарашенно спросил Олег. Нет, он и сам видел, как прочны оказались связи между двумя мирами, но такое безапелляционное заявление... — У нас, конечно, дерьма хватает, но так уж...
— История в картинках для детей... Самодостаточный, мир...— непонятно и зло прокомментировал Йерикка, глядя в проем входа на светлое небо северной ночи: мальчишки лежали носами на свежий воздух, подстелив плащи. — Ладно, слушай... Как я понял — и даже не столько из твоих рассказов — у вас, как и у нас на юге, изо всех сил насаждается цивилизация потребления. То есть, некая космополитическая верхушка насильственно сдерживает развитие человечества, тратя гигантские денежные суммы на оттачивание отточенного, улучшение великолепного. А делается это потому, что выход человечества за пределы Земли губителен для власти, тех, кто эту власть имеет... а заодно имеет и вас. Причем так, что большинство и не замечает... Я в одной нашей оппозиционной газете видел «портрет современной цивилизации» — телевизор вместо башки, огромное брюхо и гигантский пенис... — Йерикка хмыкнул. — Вот ты восхищался проектами Одрина, его картинами... Помнишь, ты мне рассказывал про старые журналы, которые любил рассматривать? Грандиозные проекты городов на морском дне, орбитальных станций, лунных баз... А вместо этого — «грандиозные проекты» все новых и новых телешоу, миксеров, стиральных машин, пылесосов и кухонных комбайнов... Был у вас на Земле такой профессор-бельгиец, 3енон Бак. Он говорил так... — Йерикка прикрыл глаза, словно видя перед собой страницу: — Вместо того, чтобы тратить столько денег, усилий и времени на индустрию развлечений, профессиональный спорт, надо больше заниматься созданием возможностей для интеллектуального развития детей. Но несмотря на активные выступления ученых-технологов, как бы стихийные кампании, умело инспирируемые и направляемые политиканами, блокируют идеи и указания тех, кто более дальновиден и дает мудрые советы... В 1957 году запустили вы ваш первый спутник. Дальше что? Через десять лет побывали на своем спутнике — Луна, кажется? А потом? Учитывая скорость развития человечества и растущий её темп, было бы предположить, что еще через десять лет вы освоите всю свою систему. Или хотя бы на ближайшие планеты — Марс с Венерой — переберетесь. А на самом деле? Несколько десятилетий прошло, а вы и на Луне не закрепились. Странновато так. Суммы на освоение космоса у вас идут смехотворные, иначе не скажешь. Зато гигантские — отпускаются на «бытовые технологии» все под лозунгом «заботы о человеке». Автомобили с навигационным оборудованием, телевизоры с суперплоским экраном... Как там Стругацкие писали — создание индивидуальных квартир для муравьев?.. Если вдуматься, все это человеку не нужно, это вредные излишества. Еще больше денег сжирает чудовище — индустрия развлечений, из-за которой «человек разумный» превратился в «человека развлекаемого». Он даже развлекаться сам не желает — ему нужно, чтобы его РАЗВЛЕКАЛИ! И ему для этого массу возможностей предоставляют... Самоуважение, отвага, честь, воля к борьбе — все это смыто половодьем бредятины, оккультизма... Вместо истории — фальсификация. Вместо прогнозирования будущего — «озарения» и «откровения». На щит поднимается проблема, экологии решающаяся как дважды два благодаря все тому же выходу человека в космос. У человека настойчиво отбивают желание ЗНАТЬ, УЗНАВАТЬ — все силы на это бросают! Литература из учителя и наставника «превратилась в филиал «фабрики грез». Со всех высоких трибун в открытую или исподволь убеждают людей, что мы бессильны, что есть «крыша», «потолок», выше которого не подняться. Программы планирования семьи, распределения ресурсов служат все той же цели — подчинить человечество, превратить его в покорное, сытое, равнодушное, лишенное мужества стадо, все интересы которого ограничиваются едой, выпивкой, несложной работой, обилием развлечений и потрахом. Человечество разворачивают внутрь самого себя. И создается впечатление, что кто-то очень хочет запечатать его, как помидор в банке, на отдельных планетах...
— На двух, — уточнил Олег. Йерикка странным голосом спросил:
— Ты думаешь? А если на десятках планет живут наши братья? До скольких миров успели добраться арии? Только ли на Землю ведет коридор из Мира? А машины, позволявшие в начале ХХ века переноситься меж звезд? Ими пользовались русские и нацисты Германии — сколько миров посетили они?
— Ты думаешь?.. — Олега охватила сладкая жуть, когда он представил себе, что могут означать олова Йерикки. А тот твердо ответил:
— Уверен. И кто-то не жалеет сил и средств, чтобы мы никогда не встретились, чтобы сварились всмятку в собственном соку, каждый — в своем мирке, не поднимая глаз к звездам... Что-либо другое, малейший рывок в небо — крах власти наших врагов. Постоянно воздействуя на запертого в просторах одного мира человека средствами массовой информации, новейшими технологиями, от которых на Земле просто негде укрыться, запугав людей всеми мыслимыми и немыслимыми бедами до полной потери здоровых инстинктов, они могут легко управлять народами. Такой путь — это путь в рабство. В тупик, из которого не выйти. Нанести врагам тотальное поражение можно было бы, вырвавшись в космос, став вровень с ними, сбросив контроль. Набрать силу, вернуться и ударить. За все, за всех... За отупленные поколения, за детей, превращенных в недоумков этими монстрами, за десятки тысяч нерожденных, за оплеванную историю, за всех погибших...— Йерикка задохнулся, и Олег с жалостью и ужасов увидел, что он плачет. Плачет без слёз. — Я люблю Мир, Вольг. Я люблю его весь, не только горы. Я люблю его людей, я люблю звезды над ним. Ты любишь Землю. Ужасно терять то, что любишь — знать, что теряешь — и не иметь силы помешать. Это чудовищное ощущение, оно ломает тебя, как непосильный груз... Я иногда вижу сон, Вольг. Хороший и жестокий. Что на Мир пришли наши братья. В сто раз более сильные, чем мы или вы. Пришли, чтобы помочь. И мы выжгли вою плесень, которой данваны затянули нашу жизнь. А вокруг все стало, как на картинах Одрина... Но это лишь сон, — добавил Йерикка. — А наяву мне кажется, что данваны везде. Везде... Ты видел в Вересковой Долине компьютеры?
— Конечно, — кивнул Олег.
— А знаешь, почему к ним нет игровых программ?.. Потому что это суррогат реальности. Эти штуки лишают человека ориентации, умения чего-либо добиваться. Они отнимают желание действовать в реальном мире. В опасном и суровом. Выныриваешь из компьютерного мира — и тут же с ужасом ныряешь обратно. Туда, где ты самый сильный без усилий, самый умный без ума, самый храбрый без отваги... Мы — мир воли и стали. То, что от него уцелело на этой планете. Нам не нужны пластиковые миры. А для данванов это — предел хлева, в который следует загнать нас. Пустая, молчаливая планета, обслуживаемая автоматами, миллионы домов, в каждом из которых — переставший отличать реальность от вымысла человек. Ни любви. Ни ненависти. Ни стремлений. Это вариант для Земли, для твоего мира. А нас они просто уничтожат физически или сольют с хангарами. Есть такая программа... Ежели человеку дать чего он захочеть — хлебца там, отрубей пареных — то и будеть это, значить, не человек, а ангел... — словно процитировал Йерикка полузнакомые Олегу слова. Но тому было не до цитат. Он спросил:
— Откуда ты так хорошо знаешь Землю, Эрик?
— Много читал про нее, — усмехнулся Йерикка. — Да и очень похожи наши миры.
— Эрик, — Олег задержал дыхание. — Кто такие данваны? Они выглядят как люди. Или это маска?
— Нет, — словно нехотя отозвался рыжий горец. — Не маска. Они и в самом деле почти как люди. Даже без «почти». Я знаю двух парней — знал, вернее — и девчонку, у которых отцы были данванами, а матери — славянки. И знаю парня, у которого было наоборот. Его отец был славянином, а мать — данванкой.
— Это Чужой? — по какому-то наитию спросил Олег. И раньше, чем Йерикка открыл рот, понял — угадал!
— Да, — коротко ответил Йерикка. — Подумал и добавил: — Ты очень опасный человек, Вольг. Далеко не все способны, родившись на Мире, к тому, что у тебя получается после неполных трех месяцев жизни здесь.
— Что у меня получается? — искренне спросил с удивлением Олег.
— Да так... — те стал отвечать Йерикка, заговорил вновь о данванах: — Иногда я думаю, что Невзгляд — никакая не планета. Просто спутник наблюдения... А их родина — где-то неизвестно где. Может быть, они тоже потомки ариев, которым никто не мешал в развитии и которые решили избежать конкуренции... Я не знаю, кто они и не хочу знать. Я знаю лишь, что они — зло. И с ними надо бороться, пока дышишь. Просто ради самоуважения. Или ради Верьи, как говорят горцы, Йерикка перевернулся на живот и, устроив подбородок на кулаках, задумчиво уставился на озеро. Олег подобрался поближе, сел, подогнув ноги вбок и опершись плечом на выступ стены. В такие минуты ему очень хотелось знать, о чем думает друг.
«Ни о чем хорошем.»
— Что ты сказал? — удивился Олег.
— Я? — отозвался Йерикка.— Ничего... Знаешь, у меня в школе была собака. Горский волкодав. Мне его подарил отец... А потом его сбил грузовик. Это было первое живое существо, которое мне пришлось хоронить.
— А у меня никогда не было собаки,— признался Олег. — Тебе было жалко его?
— Очень, — признался Йерикка. — Я так ревел... Здесь я редко плакал. Крук не одобряет слез.
— А ему-то что? — удивился Олег.
— Ну, он же мой дед...
— А, да...— кивнул Олег. И вдруг до него дошло то, чего он раньше не понимал: — А... вот так фишка, вы с Гоймиром двоюродные?!
— Братаны, — удивился Йерикка. — А что? В племени все так и так родня. Об этом легко забывают — кто кому кто.
— Я заметил, — тихо согласился Олег. Йерикка внимательно посмотрел на него. И кивнул:
— Да. Это легко заметить.
— Ну вот, я ещё и братьев поссорил, — сделал вывод Олег.
— Поссорил? — Йерикка негромко засмеялся. — Да ничего подобного! Думаешь, я часто поддерживай тебя, потому что мы в ссоре, и я хочу ему досадить?! Нет, я не такой дурак, чтобы из чистой вредности поддерживать того, кто неправ. Ты просто очень хороший командир, Олег.
— Я?! — поразился Олег. — Ну это бред...
— А вот и нет, — возразил Йерикка. — Я знаю, что говорю. Ты этого сам, может, еще не понял. Но ты потенциальный командир. Если мы тут уцелеем и ты вернешься домой, то быстро это поймешь.
— При чем здесь это? — Олег чувствовал себя сбитым с толку.
— Смотри! — вместо ответа выдохнул Йерикка, еще плотнее прижимаясь к камням. Олег, молниеносно цапнув автомат, распластался рядом:
— Куда? — он зашарил взглядом по камням.
— Никуда, — Йерикка расслабился. — Вот это я и имел в виду.
— Пошел ты! — Олег перевел дух и сел, отставив оружие: — Экс-пе-ри-мен-та-тор! Балдафон хренов, — добавил он с некоторым возмущением и даже каким-то изумлением, Йерикка удивленно переспросил:
— Как-как?
— Балдафон, — повторил Олег. Йерикка засмеялся, а Олег вдруг поинтересовался: — Слушай, Эрик. Мне иногда кажется, что ты какой-то... короче, вроде члена какого-нибудь тайного Совета Светлых Сил или что-то вроде. Может, правда?
— Спой-ка лучше, — попросил Йерикка. — Ты давно не пел.
— Олег вздохнул и не стал отказываться, вспомнив один текстик...

— Живет живучий парень Барри, не вылезая из седла. 
По горло он богат долгами, но если спросишь: «Как дела?».  
Поглаживая пистолет сквозь зубы процедит небрежно: 
«Пока еще законов нет, то только на него надежда.» 

Он кручен-верчен, бит о камни, но все в порядке с головой. 
Ведь он живучий парень, Барри: глоток воды — и вновь живой! 
Он, если на нападут на след, коня по гриве треплет нежно: 
«Погоня, брат. Законов нет — и только на тебя надежда.» 

Ваш дом горит — черно от гари, и тщетны вопли к небесам: 
При чем тут бог?! Зовите Барри, который счеты сводит сам! 
Сухим выходит он из бед, хоть не всегда суха одежда. 
Пока в законах проку нет — у всех лишь на него надежда! 

Да, на руку он скор с врагами, а другу — словно талисман. 
Таков живучий парень Барри — полна душа и пуст карман. 
Он вовремя найдет ответ, коль свару заведет невежда, —  
Пока в стране законов нет, то только на себя надежда! 

— Только на себя надежда, — повторил Йерикка. — Высоцкий?
— Он самый, — подтвердил Олег. — И еще...
— Тихо! — Йерикка приподнялся на локтях, его лицо сделалось остервенелым. — Проклятье!
— Это что, опять шутка? — тревожно опросил Олег.
— Как бы не последняя, — резко ответил Йерикка. — Кто-то нас выследил. Смотри!

* * *

Не меньше трехсот горных стрелков, примерно столько же хангаров и человек тридцать хобайнов в тяжелой броне при поддержке трех орудий обложили убежище четы. Видно было, как перемещаются поотдаль пригнувшиеся фигурки, и чей-то яростный голос ревел в усилитель:
— Сдавайтесь, сволочи! Или вызываем вельботы и хороним вас в этой норе!
— А то вам по-ровному ноги переломать...— процедил добрый совет Резан.
В глубине площадки, около пещеры, можно было передвигаться без опаски — скала доминировала над местностью, Гоймир точно выбрал лагерь. Сейчас он совершенно спокойно готовил отход. Раненых и тяжелое оружие предстояло опустить на тросах. Олег вызвался прикрывать отход, с ним дружно вызвались все остальные, но он выбрал Резана, Яромира, Хмура и Твердислава. Прочие поспешно спускали на речной берег грузы.
Выждав какое-то время, Олег сознательно пошел на резкое обострение отношений — он разрядил подствольник в сторону кричавшего и, похоже, попал. Тот заткнулся, а вот позиции противника взорвались, как Везувий. Больше полутысячи бойцов поливали огнем при поддержке трех скорострелок меньше двух десятков мальчишек, прижатых к обрыву — беспроигрышный вариант.
Это был настоящий бой. Олег почти сразу оглох от разрывов, и от страха его удерживала лишь мысль, что каждая секунд, которую они сражаются, дает эту самую секунду друзьям, чтобы уйти.
В атаку были брошены хангары — спешенные и обкурившиеся травы до полного атрофирования страха. Около десятка выжлоков прорвались на тропку, невзирая на огонь.
Все они погибли от взрывов мин, заодно обрушивших тропу. Груда щебня и глины, выросшая у подножия скалы, была окрашена кровью и перемешана с частями тел, стонали засыпанные...
... — Пойдут хобайны — не устоим, — прохрипел Резан в ухо Олегу. В глаза пулеметчику текла кровь, он был ранен осколками гранита, выбитыми взрывом. — Цепкие, что тебе пауки, задавят нас, а там-то еще не все слезли!
— Йо-ой, мама! Йо-ой, родная! Йо-ой, боль-но! — надрывался Твердислав. — Больно!
— Молчком! Молчком, слышишь?! — вопил в ответ Яромир, бинтуя ему развороченное бедро, весь в крови сам, как мясник на бойне. — Вольг, как будем?!
— Спускайте его нахрен! Йерикку сюда! — крикнул Олег. Яромира уволокли, подбежал Йерикка с пулеметом.
— Без меня не катит? — весело спросил он. Олег не ответил — хангары снова накатывались, стрелки били гранатами из помповых надствольников, а следом уже уверенной, тяжелой побежкой передвигались группки хобайнов.
— Огнеметы, — вытянул руку Хмур. — Штуку сюда положат — гореть нам...
— Отсеките их! — скомандовал Олег Йерикке и Резану. Два «дегтярева» подали голос одновременно. Хобайны залегли, словно растворились среди камней и кустов, а пулеметы резанули по хангарам...
...Граната из гранатомета разорвалась рядом с Олегом, настолько близко, что конусом ушедшие вверх и в стороны осколки его не задели, но зато взрывная волна подняла его и шмякнула в стену пещеры. Яромир, наблюдавший за тылом, вдруг начал орать и стрелять, к нему бросился Хмур — оказалось, что горные стрелки лезут по откосу. Йерикка принял решение отступать...
...Исчезновение горцев привело командовавшего операцией данванского офицера в состояние, близкое к помешательству. Пятна крови на камнях показывали, что среди бандитов есть раненые или убитые. Но куда они делись — а с ними еще полтора десятка живых и здоровых с грузом! — было не более объяснимо, чем христианское триединство господне. Лишь через три часа горные стрелки случайно наткнулись на спуск к речному берегу.
Данван никогда не охотился на местных кроликов. И не знал, что этот зверек, как и его земной собрат, НИКОГДА не живет в норе, не проделав запасной выход — а то и два...
...Имея пятерых раненых, Гоймяр просто не мог уйти далеко. Чета вброд перебралась на поросший березняком островок и засела там, ожидая худшего. Но, кроме пары вельботов, проскользнувших над рекой, ничего опасного или даже просто подозрительного не появилось.
Олег пришёл в себя оттого, что Йерикка положил ему на лоб мокрую тряпку.
— За-ачем?? — простонал он, садясь. И тут же снова застонал — уже без слов, показалось, что в оба виска сразу вогнали тупые колья, и голова сей час лопнет.— Мы ушли? Что со мной? Ой, как больно-о...
— Ушли, — спокойно ответил Йерикка. Сидя рядом, он чистил пулемет. — А у тебя контузия. Пройдет.
Придерживая голову рукой, словно опасаясь, что она оторвется, Олег осмотрелся. И сказал с отвращением:
— Местечко так себе.

* * *

Надо сказать, что Олег выразился слабовато. Местечко оказалось очень поганым. Горцы просидели на островке двое суток, питаясь мокрыми остатками сухих пайков и пойманной в реке рыбой — в основном, форелью — которую приходилось жрать сырьем, так как разводить огонь было опасно, вельботы барражировали вокруг слишком часто. Вкус сырой рыбы, казалось Олегу, будет преследовать его до конца дней... и временами возникало ощущение, что этот конец чем скорее наступит, тем лучше.
Из раненых больше всего беспокоил Святомир. Раны его были не опасны, но двигался он по-прежнему как кролик с перебитыми задними лапами. Сильнее остальных страдал от своей беспомощности сам мальчишка — ему казалось, что он связывает чету, хотя остальные все наперебой и убеждали: мол, все равно надо пересидеть!
Но Олег видел, что Гоймир недоволен задержкой вообще. По его мнению, была она просто бездельем — в то время, как остальные партизаны воевали вовсю и весьма успешно. Судя по радиоперехватам, данваны перебрасывали в горы добавочные силы — и не маленькие. Это было похоже на жест отчаянья. Стремясь уничтожить горцев любой ценой, всемогущие правители Мира становились смешны. Почти двухсоттысячная армия с мощными средствами усиления, гоняющаяся едва за двадцатью пятью тысячами не ахти вооруженных партизан — такая армия вызывала уже не страх, а смех и презрение. Тем более, что даже трупы врагов попадали в руки данванов крайне редко, чаще же горцы наносили обидный удар — и растворялись в окружающем мире прежде, чем их настигала вся нешуточная мощь данванов. Из неудач «взмятения» были сделаны неплохие уроки... Операция, казавшаяся прогулкой, втянула в себя вдвое больше солдат, чем предполагалось, а результаты?! Пройти дальше Длинной Долины оказалось не возможным. До пяти тысяч горцев и лесовиков взорвали почти все ущелья, заняли перевалы и дороги — и с методичным хладнокровием отбивали все атаки. За их спиной была Горная Страна, снабжавшая защитников всем необходимым, а войска данванов снабжались плохо — тыловые коммуникации рвались, как нити. Огромное количество войск приходилось держать на их охране, причем это все равно плохо помогало, так как поддержка местного населения обеспечивала скрытность и быстроту действий... Приходилось начинать утюжить горские города — крепости, чего первоначально хотели избежать...
...Все эти события проходили мимо четы Гоймира, и это никого не радовало. Поэтому, когда вечером третьих, суток Гоймир заговорил о том, что надо идти на полночь, к озеру Текучему, его поддержали все. Гостимир предложил сплавиться по реке, а там пешком, но от этого всех удержала простая мысль: ночи такие же светлые, как дни... До Текучего пришлось добираться пешком. А на озере Гоймира неожиданно стукнула мысль — навести порядок!
Это оказалось сложнее, чем предполагалось. Провонявшие потом рубахи, драные плащи и куртки, окаменевшее нижнее белье и по месяцу немытые волосы способны были привести в отчаянье самых стойких. Немного смешно было видеть, как отважные юные рубаки слоняются вдоль берега, ища место для постирушек, или со стенаниями орудуют иголкой, вонзая ее по большей части себе в пальцы. Но посмеивался Олег лишь до того момента, когда, обнаружил, что его собственные носки приобрели стойкость бумерангов. Плавки сделались задумчивыми и разорвались в шагу. Ковбойка утратила первоначальный цвет, джинсы поблескивали экзотическими оттенками металлика от въевшейся грязи...
А деньки по-прежнему стояли, как по заказу. Горцы уверяли, что такая погода в последних числах лета — в порядке вещей, и предыдущие дожди были исключением. Но Олег видел только это лето — и исключением казались ему именно эти дни — теплые, прозрачные, тихие и солнечные.
Озеро Текучее лежало во впадине, окруженной скалами, поросшими могучими соснами — со всех сторон, кроме небольшого галечного пляжика, полого уходившего в прозрачную, чистейшую воду. Напротив пляжика падал с высоты рассеянный водопад — в озеро вливалась маленькая речушка. А к самому пляжику подступали дубки. Почти одновременно с четой Гоймира на берегах появилось еще несколько отрядов — оставалось лишь разворачивать их в менее романтичные места. Пакостить озеро постирушкой было прямо-таки кощунством. К счастью, неподалеку протекал ручей...
...Когда мальчишка вырывается из ада — веселье, остроумие, юность просто-таки фонтаном прут из него, вышибая любые пробки сдержанности. Он не думает, что спасся от смерти — точнее, НЕ ЗНАЕТ, что думает об этом. Я жив — а раз я жив, значит, не умру никогда. И кто сказал, что я не герой?! Конечно, жаль погибших — но я-то жив!
К первому вечеру на озере чета привела себя в порядок. Конечно, весьма относительно — матери пришли бы в ужас, попробуй кто-нибудь доказать им, что этот очень иррегулярный отряд состоит из их сыновей.
Олег как раз выкручивал свои носки, когда его отвлек от этого полезного занятия задорный свист. Он вскинул голову — прямо над ним на скале стоял и смотрел вниз Богдан.
Несколько секунд Олег просто моргал глазами. Потом заорал:
— Братва! Бог дал нам Богдана! Вернулся!
Богдан спрыгнул вниз и, приземлившись прямо перед Олегом, обнял его. Со всех стороне приветственными возгласами бежали остальные, но мальчишка успел шепнуть:
— То тебе...— и сунуть в руку Олегу свернутый листок бумаги...
...Это было письмо от Бранки. Богдан привез их несколько и сейчас весело рассказывал, как нашли его приехавшие с восхода запоздавшие к общему веселью воины, передали письма, как он искал чету по следам... Но его рассказ мало занимал Олега. Лежа на песке подальше от общего шума, он вчитывался в скоропись глаголицы. Да, скоро нужно будет куда-то идти, стрелять, что-то взрывать, но сейчас — да простится мне. К черту. Есть я — и Бранка, до нее можно дотронуться, она живая и пахнущая солнцем и горькой травой с пустошей. Бранка есть, и не нужно отбиваться от накатывающего временами страха, что говоришь со своим воображением...
«Тяжко ждать. Легче самому дело делать. Лечу к тебе мыслью, песней лечу к тебе — где ты, как ты, любый мой?! Одно не тронет тебя Морана. Я так хочу! Хожу на стену, в туманы гляжу — осень горами шагает — где ты, солнце мое?! Не уходи уходом, слова не сказав — вернись, в глаза мне взгляни хоть мельком, промельком, мигом единым сыта буду — где ты, жизнь моя, Вольг?!»
Смаргивая слезы с ресниц, шмыгая носом и не стесняясь этого, Олег снова и снова вчитывался в поспешные, набегающие друг на друга — не на бумаге, СМЫСЛОМ! — строки-зов. И шептал что-то, веря — Бранка его слышит.
Не может не слышать!!!

Интерлюдия: «Эхо любви» 

Покроется небо пылинками звезд, 
И выгнутся ветви упруго. 
Тебя я услышу за тысячи верст, 
Мы — эхо, 
Мы — эхо, 
Мы — долгое эхо друг друга. 

И мне до тебя, где бы я не была, 
Дотронуться сердцем не трудно. 
Опять нас любовь за собой позвала, 
Мы — нежность, 
Мы — нежность, 
Мы — вечная нежность друг друга. 

И даже в краю наползающей тьмы, 
За гранью смертельного круга, 
Я знаю — с тобой не расстанемся мы. 
Мы — память, 
Мы — память, 
Мы — звездная память друг друга... 

* * *

В блаженном состоянии Олег вернулся в лагерь. Большинство читали принесенные Богданом письма, сам он спал, завернувшись в плащ — устал. Навстречу Олегу попался Йерикка, чинивший оковку на ножнах меча, и Олег обратился к нему с бездельным вопросом:
— А где Гоймир?
— Не знаю, — поднял Йерикка спокойные глаза. — Да тут где-нибудь. Ему-то не от кого получать письма.
Хорошее настроение Олега испарилось. Мысленно он плюнул. Да чтоб они провалились, эти горцы с их гипертрофированной гордостью! Почему он должен чувствовать себя, словно... словно совестливый барон рядом с парнем, девчонку которого он выбрал для права, первой ночи?!
— Н-н-н-ну, козел...— процедил он и выдохнул: — Все, блин!
— Сто-ой! — Йерикка очень вовремя перехватил его за пояс. — Пр, жеребчик! Куда рванул, можно спросить?
— Сейчас найду Гоймира, — нарочито медленно, чтобы голос звучал спокойно, ответил Олег, — и снесу ему башку. Или пусть он мне снесет. У меня терпелка не из стали, меня эта тень отца Гамлета задолбала, если честно — это, блин, плюнуть нельзя, чтобы в него не попасть! И мне положить на то, что он князь, если он даже проиграть достойно не умеет!
— Ха, какие речи! — не потерял хладнокровия и ироничности Йерикка. — Прямо дуэль Пушкина с Дантесом!
Он рассчитывал, что Олег задаст обычный вопрос: «Откуда ты это знаешь?» — но землянин рванулся, и усаживать его силой означало нарваться на драку. Драться Йерикка не боялся, но и не хотел, а если отпустить Олега — он вполне может в таком состоянии найти Гоймира и без предупреждений начать и кончить разговор ударом меча по шее. Йерикка знал одну скверную сторону войны — она прививает любовь к простым выходам... и это не всегда хорошо.
Но проблема решилась сама собой — Гоймир появился, и на его лице не было ни скорби, ни тоски. Больше того, он потрясал связкой огромных рубин и вопил:
— Там-то, ручьем ниже, та-акенная рыба гульмя гуляет!
— А вот Горда-то нету, — откликнулся Резан, — то-то он бы распорядился! — и, переждав смех, спросил: — Чем притянул?
— Так руками! — Гоймир шлепнул добычу на песок.
— А то, — согласился кто-то: — «Й-ой, плечо-от мне вправьте, браты, хотел показать, какую прошлым днем поймал, да вот вывернул!»
— Так гляньте пойдите, — не обиделся Гоймир, поднимая свои куты с песка.
Йерикка увидел, как пальцы Олега медленно разжались на рукояти меча, и лицо его приобрело обычное выражение. И рыжий горец в который раз уже подумал, что зря не воспрепятствовал Олегу присоединиться к чете..
...Около костра Олег рассказывал про конкурс пирогов, который девчонки устраивали в апреле в школе.
— ...последнее место?!» «— Да вот, — говорит, — неудача.» «— Ты что, даже пирог испечь не смогла?!» «— Почему, — отвечает, — испекла как не фиг делать!» «— А сама пробовала?» «Заставили...» — и, переждав смех, вдруг спросил: — Я вот не пойму. Нас — хорошо еще если двадцать пять тысяч. Их — двести. С техникой. Я воюю и не врубаюсь, почему они нас с маху не сомнут?
— Ну, это как раз просто,— Йерикка, обхватив колени руками и привалившись к сухому древесному стволу, бездумно рассматривал огонь. — Ты на тура ведь еще не охотился?
— Бог миловал, — ответил Олег.
— А я охотился. Он всадника с конем через себя бросает. Рога — как мои руки в размахе, а я охотился, и было мне тринадцать лет. Но со мной были собаки... Тур вылетел на меня саженей за десять, и была бы то моя последняя охота, только он и половины расстояния не прошел. Собачки осадили, он завертелся, рогами бил... В одиночку он бы любого из моих псов затоптал. А так — даже задеть никого не мог. Но и они его свалить не могли. Ничья, понимаешь? Тут я и вогнал рогатину ему под лопатку...
— Тур — это данваны, — определил Олег. — Собаки — мы. А где охотник с рогатиной?
Вместо ответа Йерикка поднялся и бесшумно пошёл в сторону скал. Его провожали, недоуменными взглядами.
...Гоймир сидел на камне над озером, невидимый со стороны костра. Он шевельнул плечом, давая понять, что слышит Йерикку, но не обернулся, даже когда тот начал беззаботно:
— Я вот подумал...
— Не надо говорить, — глухо сказал Гоймир. — Не надо...

* * *

Противотанковые мины походили на зеленые консервные банки очень большого размера — в таких бывает селедка.
— Когда я ставлю мины, — Олег ловко надрезал камасом квадрат земли и аккуратно отвернул его, как крышку люка, — я себя чувствую Санта-Клаусом,
— То тот, что в трубу печную с гранатометом прыгает да «хо-хо-хо!» криком кричит? — с интересом спросил Краслав, державший в руках ПТМ, готовую к установке. — То я книжку с картинками видел.
— В трубу-то он прыгает, — возразил Ревок, — да, сдается мне, без гранатомета...
— Так на что в трубу? — присев, Краслав уложил мину в приготовленную Олегом ямку. — Верно говорю, то и есть данванский воин из военной книжки.
— Нет, он, по-моему, подарки детям носит, — неуверенно оспорил Ревок. Олег, все это время наблюдавший за ними круглыми глазами, тяжело вздохнул и приказал:
— Закапывайте...
...Когда мины были заложены и аккуратно засыпаны землей с куртки, а потом — прикрыты дерном, Олег безбоязненно похлопал ловушки сверху ладонью и, махнув рукой, двинулся назад, к лагерю, а горцы неспешно зашагали через лес в противоположную сторону, просто прогуливаясь. Они шли и негромко разговаривали о девчонках, ждущих в Рысьем Логове, пересказывали, друг другу письма, недавно полученные — за исключением, конечно, самых сокровенных мест, предназначенных только для двоих.
И успели только почувствовать, как что-то тяжелое обрушилось им на головы сверху...

...Уже сутки вся чета перечитывала письма снова и снова. Не было слышно ни шума, ни споров, ни даже разговора на повышенных тонах. Все разнеженно улыбались миру, обращались друг к другу исключительно изысканно, а Гоймир плюнул на все и большую часть суток проспал.
Йерркка, Богдан и недавно вернувшийся Олег только что выкупались и сохли на пляжике. Олег думал, закрыв глаза ладонью. Богдан, лежа на животе, смотрел на него влюбленными глазами. Йерикка лениво развивал свою концепцию ведения войны с данванами — вопреки обыкновению, его никто не слушал.
Гостимир, сидевший неподалеку с гуслями, напевал лирическо-приключенческое, и Олег сквозь дрёму удивлялся, до чего странно звучат знакомые по отцовским записям строки, которым аккомпанируют на этом инструменте...

— Был развеселый, розовый восход 
И плыл корабль навстречу передрягам, 
И юнга вышел в первый свой поход 
Под флибустьерским черепастым флагом. 

Наклонившись к воде, парусами шурша, 
Бриг трехмачтовый лег в развороте. 
А у юнги от счастья качалась душа —  
Как пеньковые ванты на гроте... 

— Гостимир оборвал пение и спросил: — Вольг, а то что — «флибустьерский»?
— Это морских разбойников так называли, — лениво пробубнил Олег, — ну, типа морских анласов, про которых вы говорили...
— А бриг — это корабль? — уточнил слушавший песню Рван. — Такой, что коч да снек?
— Больше, — припомнил Олег когда-то любимого Крапивина с его воспеванием парусного флота. — Здоровенный, двухмачтовый... А грот — вторая от носа мачта... а ванты — это веревки на мачтах... — голос Олеге угас, и Гостимир запел снова:

— И душу нежную под грубой робой пряча, 
Суровый шкипер дал ему совет: 
«Будь джентельменом, если есть удача, 
А без удачи — джентельменов нет.» 

Олег лениво подумал, что сейчас его спросят, а что такое «джентельмен», но вопроса не последовало...

— И плавал бриг туда, куда хотел, 
Встречался — с кем судьба его сводила, 
Ломая кости веслам каравелл, 
Когда до абордажа доходило... 

Был однажды богатой добычи дележ, 
И пираты бесились и выли. 
Юнга вдруг побледнел и схватился за нож, 
Потому что его обделили. 

Стояла девушка, не прячась и не плача, 
И юнга вспомнил шкиперский завет: 
Мы — джентельмены, если есть удача, 
А нет удачи — джентельменов нет. 

И видел он, что капитан молчал, 
Не пробуя сдержать кровавой свары, 
И ран глубоких он не замечал, 
И наносил ответные удары. 

Только ей показалось, что с юнгой беда, 
А другого она не хотела, 
— Перекинулась за борт. 
И скрыла вода, золотистое, смуглое тело. 

И прямо в грудь себе, пиратов озадачив, 
Он разрядил тяжелый пистолет. 
Он был последний джентельмен удачи, —  
Конец удачам — джентельменов нет... 

— Что-то мы слишком расслабились! — явно с усилием встрепенулся Йерикка. Олег со стоном откинул руки в стороны, с наслаждением потянулся и, приоткрыв один глаз, сказал:
— Спокойно, рыжий. Знаешь анекдот?
— Меня всегда бесит этот вопрос, — фыркнул Йерикка. — Ну что на это можно ответить?! Рассказывай.
— На птичнике меняют петуха, — возвестил Олег. — Старого — в отставку...
— В варево, — уточнил Богдан.
— В отставку, — Олег строго взглянул на него. — А новый вылез на трибуну...
— Петух? — изумленно спросил Йерикка.
— Это анекдот, — уже с легким раздражением пояснил Олег. — Я могу и дальше спать.
— Да нет, давай уж, раз начал. Петух вылез на трибуну...— напомнил Йерикка.
— ...и обещает полное сексуальное удовлетворение всем курам птичника. Ну, там кудахтанье, хлопанье крыльями... А после этого митинга старый отозвал новичка в сторону и говорит ему тихо: «Ты, Петь, не надрывайся. Их тут до хрена, сдохнешь ведь...» Молодой ему: «А иди ты!» Проходит неделя. Сначала все куры обслужены, потом утки, гусыни, индюшки... Старый петух забеспокоился: «Перетрудится, дурачок, ведь точно сдохнет!» — ну и пошел его вразумлять, молодого. Подходит к птичнику, видит — на дороге в пыли лежит молодой, крылья разбросал, клюв раскрыт, глаза закачены... Старый к нему бросился: «Я ж тебе говорил, Петя, эх, как же ты...» А молодой на него покосился краем глаз а, кончиком крыла шевельнул и говорит еле слышно: «Уйди, старый дурак. Ты же мне всех ворон распугаешь.»
Богдан весело рассмеялся. Йерикка тоже захохотал — резко, взрывчато, потом спросил:
— Ага, значит, мы здесь вроде того молодого петуха... А если вместо ворон спустится коршун?
— Ну, мы-то не петухи, — подытожил Олег и вновь закрыл глаза ладонью: — Ладно, каникулы продолжаются...
Богдан — он как раз сел — поднялся на ноги. Приложил ладони к бровям, чуточку привстал на цыпочки:
— Лодка озером гребет, — сообщил он. — Вольг, бинокль возьму?
— Бери, — Олег сел. Он тоже видел лодку. Йерикка свистнул, вокруг зашевелились прочие отдыхающие.
— Мальчишка, гребет! — раздался звонкий голос Богдана. — Скоро так!
Гребец в самом деле наддавал. Рвал одним веслом, стоя, и разогнал свою посудину так, что выбросился на песок. Это и вправду был мальчишка из прибрежной веси. Он тяжело дышал, рубашка промокла от пота.
— Двоих ваших... — глотая слова, обратился он к замершим горцам. — Там... в лесу... недалеко....
— Коршун, — отчетливо сказал в тишине Йерикка.

* * *

Если бы это помогло, Краслав разбил бы себе голову о борт грузовика, в котором их везли к побережью. Но и он, и Ревок лежали на грязном дне неподвижно и молча, лицами вниз. Скрутили их профессионально, рваться было бесполезно, грозить или ругаться — смешно.
В кузове было двое хобайнов. Они сидели у заднего борта, поглядывая на дорогу, то пустынную, то внезапно заполнявшуюся техникой. Ни с пленными, ни друг с другом они не говорили, отчего возникало жуткое ощущение, что конвоиры и не живые вовсе.
   Плен — самое страшное, что может случиться с человеком на войне. Плен — это отрицание человеческой личности в еще большей степени, чем смерть, потому что смерть меньше унижает человека; недаром сказали предки: «Одно лучше смерть на поле, чем жить позором в неволе!» Плен страшен даже у благородного противника, который «за столы-то велит сажать, а сажать-то не слугой, не из милости — а сажать-то велит, как брата родного!»
А если ты в руках у настоящего ВРАГА?
Вольг с Богданом попадали в плен. И ребята из других чет — тоже. Кого-то выручили, как тех же Вольга и Богдана. Но большинство были убиты и замучены.
Плен чаще всего — не свидетельство трусости. Но от этого не легче. А при мысли о том, что ждет впереди, становилось так тошнотно, что хотелось вцепиться зубами в гладкий пол и грызть его.
Ехали долго. Вечно мучиться нельзя, и мальчишки уснули, а разбудили их лишь когда развязали ноги и приказали встать. Грузовик был неподвижен.
Их вытолкнули на подъездную дорогу, спускавшуюся в прибрежную котловину с практически отвесными стенами — насыпь, по которой вела вниз дорога, была единственным пологим местом.
— Гляди, — Ревок толкнул Краслава локтем в бок. Но тот уже сам увидел сбоку от дороги виселицу, на которой за левую ногу был подвешен голый человек. Как раз когда мальчишек подняли на ноги, по телу висящего волной прошли судороги, и он вытолкнул струю смешанной с ошметками внутренностей крови в большое болото кровавой грязи под виселицей, поблескивавшее жирно и маслянисто.
Край котловины обтягивала поблескивающая нить проволоки, натянутой на высоте человеческого роста — от нее до самой земли стояла мерцающая лиловая стена. Внизу, на дне, друг против друга выстроились шесть бараков — два поменьше, один совсем маленький, три больших. На четырех вышках по краям котловины — тоже внизу — виднелись прожектора и счетверенные установки.
Грузовик ждали четверо хангаров — в легких кожаных доспехах и с винтовками наперевес. Они заученно приветствовали хобайнов, один из которых сказал:
— Кум йар зегн ан Ольвитц йорд Ратта, — и кивнул в сторону бараков. Старший из хангаров, указав стволом туда же, отозвался:
— Энер ава земис, герета. Вир зоу вирдинг.
— Кам зиннен найва най дарга байн! — тон хобайна стал резким, угрожающим. — Тардинг виспер ту бинни айни форвостен! Диз айна стод!
Хангар несколько раз поклонился, скрипя оружейной кожей. Мальчишки переглянулись. Они достаточно хорошо знали язык данванов, чтобы понять — их ведут к какому-то анОльвитцу, который находится в бараках, и конвоировать будут хангары, но хобайн предупредил, что вечером завтра приедут его начальники, и с пленными — добычей хобайнов! — ничего не должно случиться. Уже хорошо. Время — это всегда, спасение... А надежду нельзя терять до последнего мига.
Их провели совсем рядом с виселицей. Ревок отвернулся, а Краслав, всмотревшись в черное лицо висящего, шепнул:
— То не наш, — и получил удар прикладом в спину. Горец обернулся, ожег взглядом того, кто ударил. Хангар завизжал по-своему, замахнулся прикладом, но старший удержал его, сказал, несколько слов, и все кочевники покатались от хохота. Краслав презрительно сплюнул: — Нечисть...
Старший хангар, повернувшись к остальным, ударил пальцами правой руки о ладонь левой, вызвав еще один взрыв хохота. Ревок, вертевший в это время связанными руками, признал, процедив:
— Умеючи вязали...
...Предки нынешних славян Мира называли данванов «безликими». Название употреблялось и сейчас, хотя давно уже все знали — у пришельцев с неба есть лица, и вполне обычные. АнОльвитц йорд Ратта ничем не отличался от своих соплеменников — рослый, бледнолицый, с большими зелеными глазами на узком лице с прямым носом, рыжий и слегка веснушчатый. Но это только с первого взгляда. Чем ближе подходили мальчишки с конвоем, тем острее чувствовали: этот человек — сумасшедший. От ясного понимания этого хотелось закричать — так воет собака, когда в доме покойник.
Старший из хангаров заговорил с данваном на своем языке. На анОльвитце не было шлема, но выяснилось — он и понимает и говорит не только по-хангарски, но и по-славянски. Выслушав своего раба, он кивнул, почему-то сожалеюще смерил мальчишек взглядом и заговорил с Ревком:
— Теперь ты понял, что заниматься бандитизмом глупо? Обязательно поймаем. И посадим сюда.
Ревок пожал плечами:
— Так старший брат у меня есть.
— А мы и его посадим и поймаем, — ответил анОльвитц, заложив руки за спину.
— Так и младший брат у меня есть, — спокойно ответил Ревок. АнОльвитц дернул углом узкого рта:
— Поймаем и посадим и его.
— Да там-то и я, будет час, сбегу, — улыбнулся Ревок. И чуть не упал — ладонь данвана хлестнула его по лицу, разбив губы. Но удержался на ногах, не закричал и ответил спокойно, только чуть косноязычно: — А теэ-от и беать стаэт неуда.
— В барак, — махнул рукой анОльвитц, повернулся и зашагал прочь...
...В бараке не было пола — просто железный домик, поставленный на почву. Но, когда Краслав попытался копнуть, ямка сразу заполнилась водой.
— Срам Кощеев, — подвел он итог и уселся в угол, сложив руки на коленях. Ревок какое-то время кружил по камере, исследуя ее, потом уселся рядом:
— Как станем?
— А посидим тут, дверь выпнем да и уйдем уходом, — серьезно ответил Краслав. — По-меж делом — глянь, глазок там.
Действительно, в двери был широкий, с экран телевизора, глазок, позволявший видеть, все внутри. Как раз когда мальчишки на этот глазок посмотрели, в нем возникла мрачная рожа охранника, обозрела камеру и исчезла. Горцы переглянулись, и Ревок, поняв, что им обоим одновременно вспомнились рассказы Вольга, поднялся:
— А то похохочем...
...Через какое-то время охранник доложил анОльвитцу, что славянские щенки каждый раз, когда он, выполняя долг, заглядывает в камеру, просто умирают со смеху, даже по полу катаются. Так в лагере себя еще никто не вел, и анОльвитц поспешил в барак.
Реакция на его появление в глазке выразилась в визге, икоте и судорожных телодвижениях. АнОльвитц в сопровождении двух хангаров ворвался внутрь. Он с удовольствием разорвал бы маленьких негодяев в клочья, но завтра должны были явиться за ними. Кроме того, СЕГОДНЯ вечером намечался небольшой праздник с несколькими командирами ночевавшей неподалеку колонны — и портить себе настроение не хотелось. АнОльвитц убрался — напоследок заглянув в глазок и вызвав еще один приступ смеха...
...Да, рассказы Вольга не пропали даром. Изнутри глазок был жирно обведен грязным квадратом. Ниже той же грязью было тщательно выписано совместно припомненными буквами латиницы: коротко и убойно: 
SAMSUNG 

* * *

Вечерело, когда на подъездной дороге появились шестнадцать молодых парней в форме горных стрелков. Они шагали по обеим сторонам дороги, провожая похабными замечаниями любое проносившееся транспортное средство, появлявшееся навстречу или догонявшее их. Грязная форма, драная и попаленная, раздрызганные ботинки, угрюмо-бесшабашные лица, сбродное оружие — все говорило о том, что ребятки долго уже бултыхались в дерьме, чудом из него выбрались и сейчас стремятся отдохнуть...
...Когда Йерикка предложил это, Гоймир задумался и возразил:
— Молоды.
— У горных стрелков молодых полно, — ответил Йерикка. — Прорвемся.
Тогда Гоймир согласился и послал в одну из весок за трофейным барахлом.
Вроде бы и в самом деле сошло. Хангары у входа подтянулись и заозирались. В негласной «табели о рангах» данвансних войск они стояли на последнем месте.
Ребята остановились шагах в пятнадцати и тут же устало поплюхались на обочины, нарочно отворачивая лица. Кто-то завалился на спину, кто-то начал переобуваться, кто-то глотал воду из фляжки... Йерикка, Олег и Гоймир пошли на пропускной пункт.
В таком напряге Олег давненько не был. И удивлялся, как спокойны его спутники — в полной уверенности, что сейчас именно по нему определят подлог, что он не выдержит...
— Тут есть данваны? — Йерикка обратился к старшему хангару. — Срочно и любые.
— Гаспадин анОльвитц йорд Ратта, — ткнул хангар в бараки, — но у них там ивыстыреча...
— Не важно, — поморщился Йерикка и пошел мимо так, словно хангарами тут и не пахло.
Вот тут началось слегка наперекосяк. Очевидно, те получили строжайшее указание никого не пускать, потому что хангар почти умоляюще сказал, заступая дорогу:
— Бамаги... бамаги, документы покажите...
«Абзац», — подумал. Олег, невольно оглядываясь на дорогу, по которой как раз перла колонна грузовиков с солдатами.
И вот тогда-то Олег и оценил Йерикку в полной мере. Рыжий горец повел себя с потрясающим хладнокровием и пониманием обстановки — им можно было только любоваться. Сперва он застыл, словно не понимая, кто ему заступил дорогу и что это, собственно, значит?! Потом он сбычился и набрал воздуху в легкие — этого было достаточно, чтобы хангар посторонился, но, раздраженный недосыпанием, усталостью и человеческой тупостью командир горных стрелков выхватил из кармана блокнот и заорал, пересыпая рев матерной бранью:
— Ты, ублюдок, б...я, видишь этот блокнот?! Я, б...я, сейчас тебя заставлю его в зубы взять и к этому вашему анОльвитцу раком, раком, на х..., ползти! Мы, б...я, за этим блокнотом... А ну-ка!..
Йерикка зашагал дальше. Гоймир и Олег, все это время стоявшие с устало-непроницаемыми лицами, двинулись следом.
— Что там? — спросил Гоймир, когда они отошли шагов сорок, имея в виду блокнот.
— Мои записи, — спокойно ответил Йерикка. — А ведь чуть не влипли... До чего поганое место!
Олег был о ним согласен на все сто. Пахло сыростью и — слабо, но ощутимо — гнилой кровью и нечистотами. Котловина напоминала декорацию к фильму о концлагере, но для декорации она была слишком реальной.
— Так, начинаем, — Йерикка достал из-под куртки свой «парабеллум» с кустарным глушителем. Такой же был на «нагане» Олега, а Гоймир позаимствовал второй «парабеллум» у Святомира. — Вольг, вышки... Куда? — это относилось к хангару, появившемуся из-за штабного барака. «Тв!» — выплюнул «парабеллум», и хангар грохнулся наземь. — А мы внутрь.
Он и Гоймир взбежали на крыльцо — изнутри, когда Йерикка распахнул дверь, донеслись сдержанный, но веселый шум, позвякиванье... а потом все разом стихло.
Дальнейшее, происходившее внутри, Олега не интересовало. До вышек с того места, где он стоял, было шагов по восемьдесят — предел для нагана. Олег всмотрелся — все четверо на вышках смотрели на подъездную дорогу, где торчали остальные горцы. Ну и хорошо.
Мальчик положил массивный надульник «глушака» на сгиб руки, поерзал. Он знал, что надо действовать быстро, но эта неспешность помогала ему успокоиться.
"Тв!Тв!» Двое на вышках, находившихся дальше от дороги, вскинулись, пораженные в головы, и сползли внутрь своих коробов. Олег повернулся, подул в ствол, снова устроил его на предплечье.
"Тв!» Но четвертый обернулся примерно в эту секунду — и, увидев, как падает предпоследний, сел. Наверное, даже не осознанно, а от страха — это его спасло.
Олег оценил все моментально. К скорострелке эта мразь не подберется. Но может начать стрелять из автомата и всполошить охрану в бараках. Или даже тех, кто проезжает по дороге...
Додумал он все это, уже привалившись спиной к одной из холодных стальных опор вышки. Мальчишка смотрел вверх, держа «наган» обеими руками у щеки.
Хангар наверху не двигался. Но сейчас он очухается — и...
...— Файле! — резко крикнул Олег, вспомнив одно из двух десятков выученных при помощи Йерикки данванских слов военного обихода. Грохнуло наверху упавшее на доски тело — хангар выполнил приказ автоматически, даже не поняв, кто приказал падать.
"Тв! Тв! Тв! Тв!» Олег выпустил сквозь пол все четыре оставшихся пули. Раздался какой-то странный звук, стук... а потом через две из четырех дырок закапала кровь.
— Упс, — Олег вздохнул и огляделся. Горцы, перерезавшие охрану, уже мчались в лагерь по спуску. — Парни! — он поспешил им навстречу. — Давайте к охране. Всех, кто там есть — перерезать, и чтоб без стрельбы. Потом выпускайте пленных, но тоже тихо!
Поднявшись на крыльцо штаба, он потянул на себя дверь. Та открылась с явным трудом, да и не удивительно. Изнутри к ней был пришпилен под левую лопатку брошенным камасом данванский офицер.
— Неплохо, — «заценил» Олег, оглядывая разгром. Йерикка сидел за столом и кушал какой-то салатик из не забрызганной мозгами миски. Валялись еще три данванских трупа.— Я там распорядился... Не понял?!
— От то и я! — воинственно подтвердил Гоймир. Он стоял, опираясь на стол, рядом с третьим живым в этой комнате. Больше того — живым этим был горец, в котором Олег узнал Морозко из четы Святобора. — Ты мне отвечай стать кровь Перунова, каким ветром ты тут?! Да что молчишь, одно рыба?!
— Я в плену, — еле слышно ответил, мальчишка.
— Й-ой, Род и навьи наши! — застонал Гоймир. — Часом уж и не в плену ты! Ну да хоть разумное слово слышу...
— Гоймир, — так же тихо сказал Морозко, — по-завтра об вечер тут будут со штаба фронта...
— Какого фронта? — поднял голову Йерикка. Олег, присев, подцепил кусок красной рыбы, кинул в рот.
— Нашего...
— О, против нас уже открыт фронт?! — оживился Йерикка. — Поздравляю, нас признал враг.
— А то — когда будут тут? — заинтересовался Гоймир. — Й-ой, Морозко, да ты голову-то вздень! Так сильно били, что ль? Ну и ушло все, сгинуло, на воле ты...
Морозко то ли всхлипнул, то ли усмехнулся, но головы так и не поднял, лишь сказал:
— По-завтра об вечер, говорил уж...
— Би-или, — протянул Йерикка. — Сволочи...
По ступенькам простучали шаги и, упираясь ладонями в косяки, внутрь всунулся Яромир — веселый, как на величанье:
— Тут вот оно...— начал он. — Й-ой, то себе! А что спразнуем?!
— Ты что-то хотел сказать, — напомнил Йерикка.
— Да...Тут вот оно. По-первых, нашли мы Краслава да Ревка, часом отмыкать не стали...
— ?! — изумился Гоймир.
— Так что ржут, как кони! — обиженно ответил Яромир, отпихивая локтем АК103. — Холод там в глазок глянул, а они-то легли посмехом!
— Пойду посмотри, — Йерикка встал. Яромир махнул рукой:
— Годи, годи, вот еще дело-то, вот оно...
— Третьим разом твердишь — забыть боишься?! — рявкнул Гоймир. — То ли кто из выжлоков бегу задал?!
— Скажешь! — возмутился Яромир. — Тут в закуте двое наших. Терн из четы Вийдана — ну, помнишь того Орла, что о прошлое лето плечо Мирославу порубил? И Ростислав из четы... Й-ой, Морозко?! А, Гостислав из четы Святобора. Глянутся так, то меня нажалость взяло — попусту мы выжлоков быстро свели. А прочие пленные — из здешних лесовиков.
— Я взгляну, — встал Олег, подхватив еще ломать холодного мяса.
— Кличь сюда прочих, — сказал ему вслед Гоймир...

...— Й-ой, новым-новая передача! — завопил Ревок, тыча в глазок. — Смотри, Краславко! Вот то прозванием: «Лицо в стене»!
Йерикка открыл камеру и, войдя, безошибочно развернулся лицом к двери, которую толкнул ногой. Хмыкнул:
— И долго вы этих бедняг так мучили?
— А сутки считай, — Ревок вскочил и, раскинув руки, шагнул к Йерикке. — Ждали-жда...
Йерикка посадил его наземь коротким, точным ударом «под ложечку». Краслав вскочил, крикнул изумленно:
— Ты что?!
— Как попались в плен, дурачье?! — резко выкрикнул Йерикка, беря его за плечи, и подтягивая ближе. — Думаешь, я следы не умею читать?! Болтали, шли друг рядом с другом — гор-р-рцы! Вон! — он пнул проскочившего мимо Краслава. — Хохмачи недоделанные! — подняв Ревка, Йерикка выволок его наружу, как куклу, послал вслед за Краславом, рявкнул: — Ищите оружие?
Он сам не знал, с чего так разошелся. Нет, он был зол на самом деле, но вовсе не так сильно! Прислонившись затылком и лопатками к стене, Йерикка сквозь зубы цедил холодный вечерний воздух с явным привкусом дождя. Да, дождя. Висевшее над горизонтом солнце скрыли тучи, они ползли все дальше, дальше по небу, наползая на Око Ночи... и где-то на северо-западе уже штриховал мир холодный ливень.
— Все, — сказал Йерикка. Не о дожде. Он сам не знал, о чем — но настроение из пакостного вдруг стало тревожным...
...Он увидел Олега. Тот шел, словно слепой, ведя рукой по стенке барака. Потом поднял голову — Йерикке бросились в лицо его глаза — недоуменные глаза, человека, ничего не понимающего в жизни.
— Эрик? — опросил Олег, словно не веря тому, что видит.
— Как там наши? Живы? — спросил рыжий горец. Олег секунд десять смотрел на него, потом заторможенно ответил:
— Живы... Знаешь... там, в этих баранах... трупы гниют... и черви в них... а живые — тут же... и гнилая кровь... — Олег поднял ладони к лицу. — Так пахнет...
— Это война, — не подумав, ответил Йерикка. Олег вскрикнул:
— Война?! Этих людей забивали насмерть! Даже не казнили, как вы пленных, а забивали какими-то палками! Резали, как скот, выпускали кровь и оставляли лежать там, в этой крови! Как это может быть?! — недоумевающе и тонко вскрикнул он.
Йерикка обнял друга и прижал к себе.
— Тихо, тихо... — зашептал он. — Это правда, это не война, они не воины, они убийцы... но из боя нельзя уходить, потому что воины — МЫ. Мы уже не можем все это бросить, как бы страшно не было...
— Да мне не страшно, — Олег не отрывал лицо от плеча Йерикки, и слова звучали глухо, — мне ничуть не страшно... Я не по-ни-ма-ю, как такое можно делать?! Они люди — или нет?!
Олега трясло. И Йерикка... успокоился. Тоскуешь и боишься, когда думаешь о себе... А когда беспокоишься за другого — беспокойство и страх за себя уходят. Другое дело, что не все могут ощущать это беспокойство за других....
— Ладно, — грубовато сказал Йерикка, — пойдем.
Олег поднял лицо. Не плакал он. Но на его щеке вдруг появилась капля. Поползла вниз, на подбородок.
— Дождь, — сказал Олег. И сморгнул: — Смотри, дождь начался.

* * *

Почти все горцы собрались у штабного барака. Ревок и Краслав отмахивались от шуток и тычков, хохотали счастливо, очевидно так и не поняв до конца, что спаслись от смерти. Всё произошло, как и должно было произойти. Как в былине. Наши успели вовремя. Как надо!
Терн и Гостислав выглядели не столь радужно. Нет, они тоже радовались и даже улыбались, и хлопали в ответ по плечам ребят, и целовались с ними. Но вид у них был... Ясно, что они оголодали и предельно измотаны пленом, да еще и отчетливо видно — избиты неоднократно и жестоко. Оба мальчика были бледны, глаза, провалились, волосы висели грязными космами.
Морозко почему-то сидел на земле, широко расставив ноги и свесив голову. Он совершенно не реагировал на вопросы, разговоры, толчки... Пока на это как-то не обращали внимания, настроение у всех оказалось приподнятое, и разошедшийся дождь не очень мешал, не казался противным и нудным.
Гоймир с остальными, пока Йерикка и Олег ходили по лагерю, заминировал штаб и вышки. Так сказать, подарок намечающимся гостям. Как говорил Олег, в таких случаях чувствуешь себя Санта-Клаусом...
— Лады, прыгаем отсюда! — Гоймир тоже смеялся. Он толкнул в плечо сидевшего на земле Морозко. — Да вставай же! Все, уходим! — он повернулся к остальным. — Одрин, где лесовики!
— Уходят, оружие разобрали со склада, — ответил художник.
— Добро... «Пленных», — он усмехнулся, — под стражей ведем. Хорош веселья, уходим отсюда!
— Морозко, вставай ты, — Резан тронул сидящего мальчишку за плечо, — будет тебе, вольно дырку просиживать!
Тот даже не пошевелился. Почти все уже пошли к дороге, но Терн, Гостислав, Олег, Гоймир и Йерикка все еще стояли возле Морозко.
— Верно, что отбили, — озабоченно определил Гоймир. — Терн, помоги ему.
Ни Терн, ни Гостислав даже не пошевелились...
— Терн! Гостислав! — рявкнул Гоймир, видя, что Морозко, как и прежде сидит на земле, совершенно безучастно глядя перед собой, а ребята не спешат ему помочь. — Вы иль вовсе сдурели в плену-то?! Помогите ему, уходим!
Красивое лицо Терна перекосилось, он сплюнул и пробормотал:
— Я к тому говну и за все богатства Оземовы не коснусь...
— Что-о-о?! — взревел Гоймир. — Да ты не ополоумел ли, Орел?!. — но Гостислав тихо сказал:
— А не кричи, князь-воевода. Веры можешь не давать, да только правда Тернова. Так сталось, что Морозко-то — перемет, перескок. Вот оно то.

* * *

На пляже перед озером остались только освобожденные пленные, Гоймир, Йерикка и Олег. Послушать, конечно, хотелось всем, но Гостислав, которому Терн предложил рассказывать, замялся и, умоляюще глядя на Гоймира, попросил:
— Ты скажи им, князь-воевода, уйдут пусть. И обиды не держат. Нет мочи... нет мочи при всех-то говорить про то.
Его голос звучал так, что все, не дожидаясь слов Гоймира, один за другим потянулись куда-то в стороны — молча и почему-то не глядя друг на друга. Йерикка не двинулся с места — посвистывая, он шлифовал затвор своего «дегтяря» промасленной тряпочкой — и никто ему ничего не сказал. Олег наоборот — было пошел, но тут вдруг подал голос Морозко, сидевший на плоском камне с подтянутыми к подбородку коленями. Он был без плата, но не жаловался ни не холод, ни на сильный ветер с озера, словно ему уже было все равно:
— Пусть землянин останется, — очень тихо попросил он, глядя на свои ноги.
Олег остановился — удивился и даже испугался. Глядел во все глаза на Морозко, а тот, поднял голову, взглянул в ответ, и в его глазах увидел Олег такое, что сел обратно.
— Заступников ищешь? — зло спросил Гоймир. Он стоял, расставив ноги и уперев в песок между них меч в ножнах. — Ступай со всеми, Вольг.
— А вот хрен тебе, — мгновенно отреагировал Олег, — мы сейчас не в бою, и положил я на твои приказы с прибором.
Гоймир резко повернулся к нему, но тут Йерикка перестал свистеть и сказал спокойно, продолжая полировать затвор:
— Вообще-то Прав велел, чтобы человека считали невиновным, пока не докажут его вину. То общий закон.
— А мы в поле, а не в городе! — огрызнулся Гоймир. — Мы воинским судом судимся!
— Ну и что? — пожал плечами Йерикка. — Судья есть, видоки есть, обвиняемый есть, должен быть хоть один защитник...
— Тебе и быть, — решил Гоймир. Йерикка улыбнулся:
— Я? Ну нет. Я тут просто на камешке сижу. А защитником пусть будет Олег.
Он назвал Олега его настоящим именем, а не тем, которое дали в племени. Словно напоминал, что тот — землянин. Кому? Гоймиру? Или самому Олегу?
Гоймир то ли зашипел, то ли ругнулся сквозь зубы, но повернулся к Терну и Гостиславу, сидевшим плечо в плечо на песке, на одном плаще — орленок и рысенок, дети племен, разделенных кровной враждой в дни мира...
— Как станете?
Гостислав кивнул. Терн сказал:
— Вольг? А пускай его... Ты починай, Гостиславко, не тяни...Мутно и так.
— Часом...— Гостислав запустил пальцы в густые волосы, подергал их, потом выпрямился и заговорил: странным, механически-безжизненным голосом, Олег сперва удивился. Но потом сообразил: парню так просто легче было говорить — отстранившись от себя самого. Уж слишком омерзительно было все, им сказанное...
— Из одной четы Терн да Морозко. Я — из другой, и племя мое другое. А попались мы одним днем. Я — так по дурости, от своих отбился, ночь в стогу ночевал... там и цапнули меня, сонного. Восемь дён тому. Терн... сам говорить станешь? — обратился он к другу. Тот махнул рукой. — Добро... Напал ваш Святобор на грузовики промеж Кровавых и Смеющейся. Граната склоном выше разорвалась, их и столкнуло камнями-то — разом в лапы выжлокам, и отбить их не поспели... А перевиделись мы трое уж тут, в лагере, чтоб его Кощей уволок. Били нас — это ясным делом, и крепко били, и плевали в нас, как в грязь...— он коснулся еле поджившего грубого шрама на скуле. — И не спросом били, а так — одно веселили себя. По обычаю, скажем, своему. Ну от ваших на ярманках да по лесным тропкам мне крепче бывало. Потом били в лагере, а за главного тут зегн анОльвитц йорд Ратта, то его ты, Гоймир, приколол-свел, да и не добро сотворил...
— Й-ой?! — Гоймир явно удивился.
— А потом станет — разуметь будешь, что так... Держали в лагере и лесовиков — кого за вину, кого за взгляд, кого за собачий лад... Нас наособицу охраняли... Вы уж не сбивайте, и без того мерзко... — Олег заметил, что Йерикка с совершенно отсутствующим видом перешел к разборке дисков, но был уверен — рыжий горец слышит больше, чем Гоймир и он, Олег, вместе взятые. А Гостислав продолжал: — Ум-то тому анОльвитцу Кощей обсел. Я так мыслю — сами же и данваны его рядом терпеть не могли, то и поставили душегубкой водить... Стража — выжлоки хангарские. Сам лагерь видели вы. Уходом уйти...— Гостислав поморщился. — Там, краем, обок дороги, виселица стояла. На ту виселицу беглых и вешали, да не за шею, а за ноги. На сутки, на двое — иной и по трое висел, а все умереть не мог. Глаза лопнут, кровь ими идет, носом идет, ртом, ушами... Так мы первым же днем ушли... честью — пробовали уйти, уразумели, что место не для людей. Уйти ушли, а из ямины не выбрались. Волоком нас волокли обратом, да и в комнату к анОльвитцу, как тряпье, швырком швырнули. Взялись током пытать. Одного жарят, двоих остальных выжлоки из угла в угол гоняют, что шары для гулы — добрая игра вышла! Мы тем часом держались, пока мочь была. Сволок тот аж два жда передых брал, пока мы в крови валялись — упарились бить... Уж не упомню, сколь били — а только гордости не стало, принялись мы криком кричать. Я и закричал первым. Что там кричал — тож не упомню... Не ведал, что так это больно — ток, одно пламя ледяное, и по коже, и внутри... А тут разом анОльвитц музыку включил. Нас урабатывают, а он-то за столом сиднем расселся, ест и как на скомраший погляд смотрит. И с того раза почал он нас переламывать, как пруты. Вторым днем то же угощение нам поставил — ток да дыба. Да и говорит: «А тут вам не фронт. Фронтовики с вами работать не умеют. Я-то вас научу по-собачьи тявкать.» И верно — подойдет, торкнет пистолет в лоб-от и смехом смеется: «А ну, погавкай?» Раз! Курок спустит, а ствол-то пустой. Шутил весело. Но видно — зло его ело, мы-то молчком... а то и кричим, заходимся,но без слов, или ругнёй... По третий день я левым глазом считай ослеп, Морозко — понемел, мыком одно говорил, без слов. Терн прямей всех был, — Гостислав посмотрел, на друга, тот покраснел и дернул плечами: — Как свечереет, он песни петь принимался, басни говорить... А в ночь плакал, думал — не слышим.
— Больно страшно было, — признался Терн. — Я словом говорил — выручат нас, а сам-то мыслью не верил, думал — умучают ведь... — В бараке холод, сырость, вонь... — Гостислав переглотнул и пояснил беспощадно: — Как пытать станут, так отовсюду течет... А мыться — швырком в барак запхнут да на полу водой со льдом отливают... Ну и до отхожего места нас, ясен день, не водили. А ночами лесовиков пытали — мы и слышали, стенки-то в палец-от да и близким-близко. От нас ему не сведения были нужны, сведения что — поломать он нас возмечтал! Ну и четвертым днем по ночь он нас не в барак вернул, а велел посреди лагеря в землю зарыть, по шею зарыть, и выжлоки на нас мочились... К утру были мы никакие. Откопали нас по свету, как солнышко от окоема вверх пошло. И до бани — с теплой водой баня, мы с Морозко часом только не растеклись от удовольствия, а Терн-то на скамью сел да и сбледнел, говорит: «Вот то самое страшное с нами почнется.»
— Я угадал, — явно через силу сказал Терн. — Только веры себе не давал, боялся той веры. Ты говори, Гостиславко, говори... рассказывай ребятам...
— По след того поволокли нас к выжлокам в их берлогу вонючую — и чего мылись? Выжлоки-от толпой вкруг, ржут, как кони, криком кричат, в нас тычут. Часом дошло до меня, что с нами станет. Я в драку — мыслил, пусть хоть убьют... Где там, какие из нас тем временем бойцы... Так я все одно первому хлебало на сторону свернул, а другого-т коленом в хозяйство приласкал — ему тем вечером никакой радости, мыслю, не было...Там у них лежаки такие — кровати, что ли? — в два ряда, один над другим, спинки высокие... Так меня — животом на ту спинку, перегнули надвое, ноги — к ножкам, руки — к спинке, на шею — петлю и к верхней кровати, да не удавку, чтоб не задавился случаем чего... Терна — тоже напротив, лицо в лицо...
Олег почувствовал, что у него пересохло во рту, а дыхание обжигает носоглотку, как при сильной температуре. Мальчику было плохо. Гоймир стоял с каменным лицом, лишь глаза из синих стали черными от гнева. Йерикка вдруг мягко сказал:
— Хватит, Гостиславко. Все ясно...
— Нет, слушайте, — так же механически возразил Гостислав. — Я одно главного не сказал разом... Я тем часом глаза закрыл. Нет, не со страху — мне не хотелось на Терна смотреть.
— Я так же, — добавил Терн.
— Думалось — будет больно. Да только разом почти сознания лишился. Опамятовался, как мне зубы разжимать начали. А Терна еще...— он закусил губу, потом облизал ее, закончил через силу: — То ясно. Он уж и тоже без сознания был... Я зубы-то стиснул, выжлоки побились да и отступились. Отвязали нас, волоком в барак сволокли... Потом и Морозко притащили, он-то лег на живот, и все. Так-то и лежал. Утром уж пришел сам анОльвитц. И от порога кличет нас троих, а за ним те нечисти лыбятся. Зовет, а зовет нас женскими именами. Я в него плюнул. Терн — тот и не отозвался. А Морозко... встал и пошел.
Морозко уткнулся лицом в ладони. В наступившей тишине шуршал дождь, и слышно было, как мальчишка плачет.
— Одно сперва мы его так просто... жалели. И как сказал нам анОльвитц на следующем допросе, что переметнулся Морозко — веры не дали, а что к нам больше не приводили — так мы думали: умучили. АнОльвитц нас прежним обычаем — что ни день, пытал, а ночами выжлоки радовались. Да только им нас, что ни ночь, скручивать приходилось, и на имена те мы не отзывались. А разом перед тот вечер, что вы пришли, Терн сумел в барак стекло принести. Как нас улицей тащили с допроса — увидал да и наступил, что оно в ногу вошло, а в бараке достал. И мне-то говорит: «Будем?» Я размыслил и в ответ: «Будем.» И сговорились, что вот этой-то ночью, прежде чем потащат нас к выжлокам, жилы на шее перережем... Так тут — вы...
— Так, — словно черту подвел Гоймир. — Морозко, ты говори.
Казалось, что тот давно ждал этого приказа. Он оторвал голову от ладоней и заговорил — голос был тусклым, как дождь.
— То неправда, что Терн поперёд нас догадался. Я с изначала того и боялся. Заставлял себя: «Не мысли про то!» — а все равно... Как увидал, что привязывают ребят-то, так я... я обделался. Прямо там. Выжлоки-то все это меня с пола слизать заставили, меня сорвало, так они и это... заставили...
— Что то «заставили"?! — заорал Гоймир. — Что то «заставили»?! Силком зубы растиснули, да и влили?!
— Н-н-нет...
— Так то ты сам, сам лизал, ты, с-с-с...
— Гоймир, дослушать надо. Спокойно, — услышал Олег свой собственный голос. И — с неменьшим удивлением! — голос Гоймира:
— Добро. Конечно. Добро.
— Дальше в баню толкнули, вымыться велели. А по... после — стать... стать... — Морозко потрогал горло рукой: — Я стал.
— А точно как? — сухо спросил Гоймир. — СТАЛ? Одно ПОСТАВИЛИ?
— Стал, — как зачарованный, сказал Морозко.
— Ясен свет. Дальше? — кивнул Гоймир.
— Я мыслил... верил — сознания лишусь, и ладно... Да нет. Первым один, там — второй, третий меня снасильничали. А четвертый-то встал передом и... Гоймир, мочи нет, мочи нет, Гоймир...
— Князь, — поправил Гоймир. И завершил жестко: — Встал, да и велел тебе рот открыть. Ну, ты?
— Открыл... Дальше... ушли они... Я там-то лежал, пришел анОльвитц. Верно он спервоначала видел, что боюсь я. Встал в дверях и говорил, говорил... Я и поклонился.
— Чем? — хрипло спросил Гоймир.
— Жить с ним. С ним одним. То не так страшно было...
— Точнее, — Гоймир покачал головой: — Я бы тебя и пожалел. Грязь то, но не переметчество. А говорил, ли ты анОльвитцу тайные вещи — сколько в четах людей, да кто воеводы, да кто бойрами в племени и другое? — Морозко снова опустил голову: — Ответ держи!
— Что знал — то сказал, — Морозко снова заплакал: — Он грозил — вернет к выжлокам...
— Ну и довольно, — с облегчением прервал его Гоймир: — Что солнышко ясно в небе, то и допрос наш, — и добавил не зло, а презрительно: — Сука ты, не сучонок, ей-пра. Как там они тебя кликали? Вот ты она и есть — подстилка, и не в том соль-то, что снасильничали тебя. Девка ты продажная.
— Прекрати его унижать, — хмуро, но решительно сказал Олег. Гоймир повернулся к нему:
— То ль жалкуешь?!
— Жалею,— твердо ответил Олег. — Презираю... и жалею. И вот не знал, что горцы упавших топчут.
— Так как станем? — крикнул Гоймир. — Так как — простим его?! Пусть и дале в одной чете... вон, с Терном войну воюет, оружие носит?! Знал он, кого в защитники выпросить!
— Прекрати, — вмешался Йерикка. — Вольг прав.
— Ты следом его простить просишь?! — спросил Гоймир.
— Не предлагаю, — парировал Йерикка,— и Вольг, по-моему, тоже не предлагает. Но унижать нельзя.
— Так он сам, сам — хуже некуда!..
— Тем более, — непреклонно ответил Йерикка и вернулся к пулемету.
— Так как — простим? — уже спокойнее поинтересовался у Олега Гоймир.
Олег посмотрел на Морозко. Ему было очень жаль этого мальчишку. Искренне жаль. До глубины души. Но простить его?.. Олег знал совершенно точно, что скорее бы умер, чем превратился в добровольную подстилку. И понимал, что Морозко — больше не воин. И не человек. Он обломок, исковерканный, ненадежный обломок, который больше не выпрямить... Такова была безжалостная логика Мира, войны и правды, которой живет воин. Не придуманная правда томов законов, а правда Верьи и Рода, говорившая, что жить человек может, ЕСЛИ он человек. А не ПОТОМУ ЧТО.
Морозко поднял голову и встретился глазами со взглядом Олега. В глазах землянина читалась жалость. Но она была холодная, как здешний дождь. Такая же грустная и обрекающая. Как приговор строгого, но справедливого судьи. Как взгляд Права. Как единый для всех закон, не учитывающий обстоятельств и слабостей. Как война — как сама война, на которой предателей убивают.
Левой рукой Олег достал камас и бросил его к ногам Морозко. Тот спустил ноги с камня:
— Благо тебе...
Гоймир показал рукой — Терн и Гостислав поднялись и молча пошли прочь, не оглядываясь. Морозко поднял камас. Посмотрел на всех по очереди:
— Ребята, ничего вы...
— Молчать все станут, — хмуро, но твердо пообещал Гоймир. — То для тебя честь не по чести, да только есть у тебя и родители, и братья младшие... Умрешь — и все концом пойдет. Весь ужас с позором. Скорее, Морозко. Не тяни дело.
— Да. Йерикка, Вольг — благо вам. Княже, прощай.
С этими словами Морозко вогнал камас себе в живот. И повернул.
Он застыл, держа рукоять обеими руками и чуть пригнувшись. Странно, но ни боли, ни страха не отразилось на его лице. Он еще раз толкнул, камас, содрогнувшись всем телом и тихо кашлянув. Глаза стали спокойными и сонными, ноги Морозко подломились, он сел и осторожно привалился спиной к камню. Потом дернул камас из себя, подался за ним... и обмяк совсем. Оружие, выпав из его руки, бесшумно упало на песок.
Олег заставил себя подойти, взять камас и, тщательно вытерев его, опустить в ножны. Вздохнул. Гоймир молчал. А Йерикка, поднявшись и закинув вычищенный пулемет за плечо воронкой ствола вверх, негромко прочел:

— Но в этой жизни каждый день и час 
Становятся убийцами мальчишки. 
Пускай победа оправдает нас —  
Но это слишком, мужики. 
Но это — слишком... 

— Так что?! — почти враждебно спросил Гоймир.
— Ничего, — ответил Йерикка. — Это Звенислав Гордятич.
«Его любимый писатель», — отметил Олег. Машинально.
За фоном звучавшего в мозгу немого крика.

* * *

Морозко похоронили, как хоронили всех погибших — в могиле над водами Текучего, над водопадом. Шел дождь, и не верилось, что два дня назад тут было веселье, и читали письма от девчонок... Терн и Гостислав ушли, ничего не дожидаясь — и, если добрые пожелания способны охранять и защищать, то их в пути не возьмут даже авиабомбы...
В эту ночь Олег не мог уснуть. Он пытался. Странно это — пытаться уснуть. Все равно, что пытаться дышать. Раньше он просто ложился и сам не понимал, как наступает сон. И задумывался о том, что такое сон, не больше, чем что такое дыхание.
А вот теперь он не мог уснуть. Он ХОТЕЛ уснуть, он ЗАСТАВЛЯЛ себя спать — и не мог.
То, что произошло, не укладывалось ни в рамки гуманизма, ни в рамки жестокости. Хотелось закутать голову плащом, заползти в угол и больше никогда не двигаться. Иначе завтра снова надо будет куда-то идти, что-то делать и вообще жить. Олег поймал себя на дикой мысли, что завидует Морозко. Его больше нет, и нет для него ни страшных мыслей, ни непроглядной беспросветности...
Подошел Йерикка и сал рядом:
— Не спишь?
— Да и ты, я вижу, тоже, — Олег, лежавший на животе, повернулся на спину. — Думаешь?
— Угу. А ты?
— А я пытаюсь не думать. Плохо получается...— Олег тоже сел. — Жаль, что этот анОльвитц мертв.
Очевидно, сказанное удивило даже Йерикку, потому что он спросил, покосившись на Олега:
— Это почему еще?
— Я бы убил его, будь он жив... Йерикка, что будет дальше?
— Ничего хорошего. Кончились наши каникулы.
Йерикка умолк и молчал долго. Очень долго. Наверное, часа два молчал, сидя рядом с молчащим Олегом. Ночь кончалась, и озеро было подернуто рябью от ударов бесчисленных капель.
Поднялся Гоймир. Подошел к выходу, долго смотрел вокруг, потом подставил ладони под струйку воды, стекавшую с карниза над входом в грот, умылся. И, повернувшись, резко скомандовал:
— Подъем!
Олег почти обрадовался команде. Показалось ему, или правда, но, кажется, многие тоже не спали.
— Кончилась ночь, — сказал Олег, вскидывая на плечо автомат.
— Кончилась? — непонятно спросил Йерикка...
...Через какое-то время две цепочки горцев уже уходили прочь от берега озера — по тропинкам, не оглядываясь.
...Богдан вышагивал за Олегом. Он был непривычно угрюм и задумчив, и в конце концов Олег, не выдержав, обратился к нему, стараясь говорить бодро:
— Чего такой мрачный?
Богдан ответил не сразу и не очень охотно:
— Да рассказал мне все Гостислав-то, друзья ведь мы с ним...
— Испугался? — понимающе, без насмешки, спросил Олег. Богдан возмущенно дернул плечами:
— А вот сейчас! Одно тошно... То ж такие трусы! Как резали мы их в бараке, охрану-то, двое не то трое проснулись — да никто и рта не раскрыл, своих упредить. Лежали молчком, не то думали, что, коли молчат, так мы их не тронем, тряслись трясучкой... А случись их сила — тут они одно зверье делаются...
Богдан еще что-то хотел сказать, но только махнул рукой, и Олег хлопнул его по плечу.
Чета тут же остановилась, словно это был сигнал. На самом-то деле Гоймир как раз вскинул руку, и все сразу присели, разворачиваясь стволами в стороны.
Никого не было. Лишь откуда-то спереди взлетели, тяжело взмахивая крыльями, несколько воронов. Один сел на верхушку сосны, скосил на людей блестящий черный глаз и, подняв перья на шее и голове, хрипло каркнул:
— Кр-рок... рэк...
— Что там? — Олег подбежал на секунду раньше Йерикки. И ответа в сущности уже не ждал. В сыром воздухе густо пахло уже остывшей кровью, кислятиной выстрелов — тем, что указывает на окончившийся ожесточенный бой.
Гоймир и не ответил. Он напряженно всматривался сквозь ветви в широкую прогалину, похожую на коридор, где вместо стен — подлесок.
— Йерикка, — хриплым, своим голосом попросил он, — да скажи мне, что то все скаж уводневый...
— Это на самом деле, — Йерикка встал с колена. — Пошли, надо убрать... это.

* * *

Бывает так, что судьба начинает наносить человеку удар за ударом, без передышки, без пощады. И, если он падает, судьба затаптывает его в грязь.
ГОВОРИТЬ, что человек должен держаться любой ценой — легко.
А вот не упасть — трудно...
...Такого никто из ребят еще не видел.
Очевидно, чету поймали в ловушку. То ли зная заранее, где она пойдет, то ли на какую-то приманку. Во всяком случае, огневой мешок был подготовлен загодя, прогалина пристреляна, а кусты переплетены колючей проволокой, укрытой листвой. Проклятья, рыданья, крики повисли над страшным местом — мальчишки узнавали ребят из племени Снежных Ястребов, своих побратимов, родных по крови, друзей, которых помнили, сколько себя. Казалось, что легче было бы самому лежать в сырой траве, чем стоять над трупами и смотреть на них — еще недавно живых, веселых, о чем-то мечтавших... И непереносимой была мысль, что, пока они отдыхали у озера, на этой прогалине погибали их соратники, казалось, можно услышать стоны, бессвязные команды, призывы о помощи — все, что сопровождает такую засаду...
Прогалина была истоптана, залита кровью и усыпана гильзами. Горцы, конечно, отстреливались, но чужую кровь нашим только в одном месте. В засаде сидело человек пятнадцать, и подставились они отлично. По следам было ясно, что чета Квитко — а это была именно чета Квитко — отстреливаясь и унося двух или трех раненых, ушла по прогалине, бросив трупы, и противник их преследовал. Рыси достаточно хорошо представляли себе, как это было: группа бойцов, тащащая товарищей, лупит во все стороны очередями с искаженными тоской и яростью лицами, а почти невидимый враг, следуя за ними через кусты, жалит, жалит, жалит, и еще кто-то падает, и кто-то истошно кричит, раненый... Сколько раз они сами вот так преследовали врага, играя с ним, добивая последних за сажень, за шаг от спасения...
Нашли шестерых убитых, всех — опознали. Богдан, братан Кетика, Домко и Добрила лежали прямо на прогалине — их, очевидно, срезало тут же, Добрила еще улыбался. Одрин висел на проволоке, запутавшись в ней — наверное, метнулся в сторону и врезался в заграждение. Внутренности из распоротого живота свисали с колючек черной от загустевшей крови студенистой массой, из спины торчал перебитый позвоночник и выпирали выбитые ребра, вокруг пролома в затылке вязко подрагивало желе мозга. Судя по всему, в него ещё стреляли уже после того, как он умер.
Подальше лежал Родан. Его взорвали гранатой — наверное, когда он прикрывал остальных. Судя по следам, он — уже с развороченным пахом и оторванными по бедра ногами — еще прополз, мучаясь и истекая кровью, сажени четыре, словно стараясь уползти от смерти, пока кто-то не прошил его очередью крест-накрест, словно зачеркивая.
Войко сидел у дерева возле самого выхода с прогалины. Кажется, он был ранен в живот и правое бедро, но умер не от этого. Руки мальчишки оказались скручены за деревом, а отрезанная голова стояла у него между. раскинутых ног. Рот был забит землей, глаза уже выклевали скорые на дело вороны...
— Восемьдесят пять...— услышал Олег шепот Йерикки. Одними губами переспросил:
— Что?..
— Им на шестерых было восемьдесят пять.
— Засада, — с трудом сказал Олег и пошевелил, носком ногу Бойко. — Помнишь, как он приходил к нам на озеро?
Йерикка не ответил. Он махнул Гоймиру:
— Князь! А ведь бой был недавно!
Гоймир повернулся всем телом, словно волк. Улыбнулся, но глаза были безжизненными, и показалось, что улыбается труп.
... — Говорят: врага в слезах не потопишь.
В ответ на слова Богдана Олег молча кивнул. Йерикка угадал точно. Огрызаясь и отплевываясь огнем, Квитко со своими выбрался на каменную осыпь, поросшую соснами, за которыми и залегли его ребята — отстреливаясь уже просто потому, что бросать оружие было невозможно. В них били снизу — противник залег гораздо более удобно, за каменными глыбами, у него оказались два данванских пулемета, стрелявших сплошной массой мелких игл, а Квитко бросил все тяжелое оружие. Десятка полтора хобайнов — в полной форме, в глухих шлемах — не давали горцам даже менять место.
Однако они увлеклись, и Гоймир занял позицию шагах в восьмидесяти за спинами нападавших. Трудно передать это чувство, если не испытывал его сам: когда видишь врага, когда ненавидишь его всей душой, когда можешь его убить — и главное, ЗНАЕШЬ, что убьешь. Это даже не наслаждение. Это опьянение, эйфория! Видеть пятнистую широченную спину, плечи, подергивающиеся от выстрелов — и знать, что все это сейчас будет тобой уничтожено, превращено в безопасную груду мяса... Месть! Неотвратимая и беспощадная, стократ более сладкая от того, что она настигает врага в момент его торжества...
Гонцы выбрали себе цели. И, когда все они застыли, готовые стрелять, Гоймир прокричал полубезумным голосом, в котором смешались ярость и слезы:
— Рысь! Бей!
Но все уже стреляли, все начали стрелять еще до крика «бей!» Видно было, как кто-то из хобайнов падает сразу, кто-то вскакивает, стреляет и падает все равно, а кто-то корчится, пришитый раскаленным металлом к камням, захлебывается кровью и умирает тоже, и кто-то бежит — и падает, падает, падает!!!
Олег, кажется, кричал. Кажется, плакал от радости, видя, как падает тот, в кого он целился, а другой ползет, машет в воздухе обрубком правой руки, брызжущим кровью, и пули находят его и приколачивают к стволу сосны, как раскаленные гвозди... Потом Олег встал, все еще стреляя с одной руки — веером, просто на малейшее шевеление среди камней, но Йерикка, опомнившийся первым, резко проорал:
— Прекратить огонь! — и тот начал стихать. Не сразу, до многих медленно доходило... Горцы спешили вниз, и мальчишеские лица — с налитыми кровью глазами, белогубые, с раздутыми ноздрями — казались нечеловеческими, и Краслав, чей двоюродный брат остался лежать не прогалине внизу, улыбаясь в мокрое небо, с перекошенным лицом метался среди вражеских трупов, дергал их, переворачивал, встряхивал и плачуще восклицал:
— Й-ой! Да как то?!. Всех! Ни единого!.. Да хоть да один!.. Й-ой! Да что то всех?!. Единого мне!.. Единого!.. — и швырял в убитых камнями, а потом рухнул наземь и зарыдал с визгом...
— Так то, в домовину их! — рявкнул Гоймир, стреляя в небо. — Так то, в домовину, и часом и поперед! Так то!

* * *

Когда Рыси увидели Снежных Ястребов, Йерикка шепнул вслух то, что подумал, но не посмел сказать Олег:
— Кровь Перунова... они разгромлены!
Да. Чета Квитко была разгромлена, и дело тут не в количестве убитых. Дух боевой дух четы переломился, как перекаленный меч при слишком сильном ударе врага. Это виделось сразу, с первого же взгляда. Неожиданное нападение, гибель товарищей, безнадежное бегство, окружение — все это превратило чету Квитко в кучку растерянных и усталых существ.
Еще один из ребят, брат обезглавленного Войко, погиб во время перестрелки, ему снесло череп. Другой был ранен в голову и позвоночник и, похоже, смертельно. Тяжело ранены были еще двое, в том числе — сам Квитко, а из оставшихся восьми не зацепило только одного.
Квитко лежал на вересковой подстилке. При виде подходящих к нему друзей он приподнялся на локтях и криво улыбнулся. Свежие бинты показывали места ранений — в правый бок, в правую ногу на середине голени. Сидевший рядом с воеводой красивый мальчишка вскочил — и Гоймир тихо выругался, а Олег заулыбался: это оказалась коротко остриженная девчонка. Небрежным движением маленькой руки, грязной и исцарапанной, она поправила на бедре ППС.
— Оксана, — Квитко переглотнул, — то Гоймир, князь-воевода Рысей, да Вольг, он с Земли...
— Здрава будь, — Гоймир пожал ладонь девушки, а Олег, снова улыбнувшись, галантно сказал:
— Рад видеть у постели нашего друга такую красивую девушку. Если ты и дальше останешься с ним, то он поднимется на ноги вдвое быстрее.
Лесовичку тоже ни разу не зацепило. Она вновь уселась и занялась своими продранными кутами. Гоймир показал на нее глазами, но Квитко покачал головой. Гоймир кивнул:
— Добро... Как дальше станешь?
— Я... — лицо Квитко вдруг перекосилось, но явно не от боли в ранах. А вот... — заговорил он спокойно, пряча за каждым словом выворачивающую душу боль. — Так ты и сам видишь — не стало у меня и половины четы... а те, кто полегли, они друзья мне были... — подошел Йерикка, оперся на пулемет, просто стоял и слушал. — Нет у меня мочи и этих тем же побытом — как дрова в костер!
— Как дальше станешь? — терпеливо повторил Гоймир.
— На полночь пойду, в Кровавые Горы, — тихо, но решительно ответил Квитко. И посмотрел с вызовом, словно ждал — станут отговаривать.
— Вольному по воле, — ответил Гоймир.
— Так мыслишь, верно, что бросаю я вас...
— Не то говоришь, — Гоймир коснулся плеча Квитко. — Не думаю так. Да ты дорогой не напорись, дойди, коль решил.
— Гоймир, ты пойми...
— Не надо, — покачал головой Гоймир.
И тогда Квитко заплакал. Просто вдруг скривился и зарыдал. Это был до такой степени нелепо и почти страшно, что ребята окаменели. Оксана захлопотала вокруг парня, а Олег вдруг понял, какое бессилие, какую боль надо ощущать, чтобы вот так разрыдаться. Смотреть на это было нельзя.
— Пошли, ребята, — смущенно сказал он. Гоймир согласился:
— Пошли, пошли... — но Квитко окликнул их:
— Повремените... Как с Видоком? Йерикка, смотрел ли его?
— Да, — рыжий горец кивнул.
— Как с ним? — Квитко пытался во что бы что ни стало остаться воеводой, и это его желание следовало уважать.
— День, максимум — два, и он умрёт, — хладнокровно доложил Йерикка. — Его уже сейчас, считай, нет. По-моему, его надо убрать.
Вот тут на Йерикку уставились все сразу. Квитко подался вперёд и вверх, закусил губу:
— Что говоришь?! Как можешь?!
— Я сказал, что его надо убрать, — Йерикка резко побледнел. — Я говорю тебе, что он умрет много — через два дня. Сейчас он в коме, он на кромке, ему совершенно все равно. А вам его тащить — еще и двух тяжелых — тоже.
— Й-ой-ой... — Квитко унял обратно на вереск и закрыл лицо дрожащей рукой.
— Князь? — хмуро спросил Йерикка. Гоймир понял, о чем спрашивает друг и, кивнув, ткнул пальцем туда, где лежал Видок. — Сейчас.
Он повернулся и пошёл в ту сторону. Несколько секунд Олег смотрел ему в спину, на шевелящийся локоть руки, которой Йерикка расстегивал потертую большую кобуру своего «парабеллума». Потом бросился следом, обогнал и встал на пути:
— Ты... что?! Ты спятил?!
— Пусти, — Йерикка не стал ждать, обошел его. Олег схватил друга за плечо:
— Да стой же ты!
— Сделай это сам, — не оборачиваясь, сказал Йерикка. Олег отдернул, руку, словно обжегся:
— Я?!
Йерикка передернул плечами и пошел дальше. А Олег — за ним, хотя делать этого не стоило, он понимал.
Видок лежал один. Собственно, ему было все равно — где, как, с кем, сколько. Его голова была замотана бинтами, насквозь промокшими кровью, глаза смотрели в небо, и на них падали капли дождя, скатывались, как по стеклу. Редкое и неглубокое дыхание ясно говорило о коме.
— Эрик, может, ты попробуешь помочь? — умоляюще попросил Олег, понимая, что говорит глупость, что, если бы Йерикка мог бы помочь — помог давно...
— Уйди! — тихо, но с осатанелой яростью выдохнул Йерикка, становясь рядом на колено. Олег остался, обхватив себя за плечи, чтобы успокоить озноб. Йерикка левой рукой закрыл глаза Видока, потом выдохнул и, приставив пистолет ко лбу лежащего, нажал спуск.
Олег успел отвернуться.

* * *

Они не вернулись на ту прогалину, где лежали тела убитых. Даже Краслав не настаивал на том, что братана нужно похоронить. Наверное, это было трусостью, но все понимали, что над трупами уже поработали вороны и лисы — смотреть никому не хотелось.
Чета Гоймира ушла на Каменный Увал.
Веси не было.
...Они издалека поняли, что произошло. В лесу пахло бедой — мокрым, нехотя горящим деревом. Пожаров в такую погоду не бывает, и лишь человеку под силу разжечь костер — но дело тут было не в костре...
...Очевидно, Каменный Увал сожгли уже давно, потому что уже почти нигде ничего не горело. Черные, обугленные остовы домов гнилыми зубами торчали из земли, истекая мокрым, вялым дымом. Колокольня над церковью стояла покосившаяся, с вырванным взрывом боком.
Кто здесь побывал — становилось ясно уже на околице, куда, спеша, спустились горцы. В размешанной в грязь земле с травой валялись окурки и отпечатались следы широких колес, а рядом — множество конских копыт...
...Очевидно, весь окружили ночью и атаковали сразу со всех сторон. Хотя слово «атаковали» слабо к этому подходит. «Напали» — точнее. Они подожгли дома кольцом и, оставив за пылающей линией кордоны, ворвались внутрь, в центр. Несомненно, кое-где оказали сопротивление, но слишком слабое и разрозненное. Те дома, в которых забаррикадировались защитники, поджигали тоже. Из остальных людей выгоняли и убивали во дворах — или убивали в домах. Бессмысленность и жестокость убийства становились еще более яркими и страшными, когда выяснилось, что расстреливали скотину в хлевах, кур, уток...
Как потерянные, ходили горцы по страшному пепелищу, пытаясь найти живых, окликая людей и растаскивая, где это было возможно, бревна — лишь затем, чтобы найти обгорелые останки.
На центральной площади, у церкви, стояла П-образная виселица. На груди повешенных священника и войта болтались одинаковые таблички: «Предатель», — гласили буквы глаголицы. К левому столбу был приколот официально отпечатанный лист с номером приказа и строчками линейного письма: «В связи с бандитскими действиями горских славянских отрядов, а также поддержкой, которую оказывает им местное население, местность от побережья Ан-Марья до Светлых Гор будет санирована в недельный срок.»
...Йерикка, Олег и Богдан держались вместе. Богдан плакал в открытую и просил, чтобы из веси скорее ушли. Йерикка, казалось, что-то ищет. Олег просто ходил и часто сплевывал кислую слюну, а потом — широко зевал. Его вырвало в начале, когда, они сунулись в дом, где всю семью — от седого, как лунь, старика до грудного младенца — порубили саблями на кухне. Олег успел завернуть в чуланчик, никто ничего не заметил, но сейчас желудок крутило спазмами, а горло жгло...
...Около будки, оскалив зубы, лежал здоровенный кудлаш, пробитый очередью. Босые ноги маленького мальчика, пытавшегося спрятаться в будку, под защиту пса, были залиты кровью — будку прошили навылет, походя...
...Колодец, почти доверху наполненный окровавленными раздетыми трупами. На срубе — следы сабель, кто-то рубил руки людей, цеплявшихся за край, туда их бросали еще живыми...
...Превращенный в бойню хлев, груды сизых кишок и недоумевающие глаза все еще живой коровы, стоящей в собственных внутренностях...
...Распятая на обеденном столе восьмилетняя девочка — в руки и широко раскинутые ноги вбиты подковные гвозди. Очевидно, она была на редкость живуча, потому что в конце концов ей вбили между ног кол из затесанной ножки стола...
...Ряд других кольев — во дворе — с насаженными на них головами, тут же обезглавленные тела: старуха, овца, молодая женщина, двое мальчиков лет 10-12, крохотная девочка...
...Торчащий из земли ряд обгоревших черепов — кого-то закопали по шею, полили горючим и сожгли...
...За хлевом — просто вал из тридцати либо сорока расстрелянных людей, лежащих друг на друге...
...Котенок со свернутой шеей, голова мучительно смотрит за спину. Рядом — почти надвое разрубленная саблей пятилетняя девочка. «А у нас кошка вчера окотилась. Один котенок весь беленький, а остальные четверо все серые...»
...Скрюченные в судорогах тела удавленных на воротах — подросток с отрубленными половыми органами и его собака, ремни конской упряжи захлестнуты на шеях...
...Над остатками костра — зажаренные на листах железа неузнаваемые трупы, тут же — колода со спущенной, сгустившейся кровью, отстоявшейся уже плазмой...
...Телега, в оглобли которой впряжены шесть девушек. Они лежат в мокрой пыли, плечи и спины вздулись от ударов кнутом, ноги в крови. Кто-то катался, а потом, когда наразвлекался, просто перерезал всем горло...
...Выгребная яма с сорванной крышкой, в ней плавают утопленники...
...Кто-то из горцев нашел на развалинах дома щенка с обожженными задними лапками. Завернув плачущего кутенка в плащ, парень шал по улице, плакал и выкрикивал в небо, плачущее вместе с ним:
— Что ж то?! Где ж боги?! Что ж то?! Что?! Да ответьте мне, боги!..
... Ободранные, в струпьях засохшей крови, скрюченные тела — и тут же снятая с них кожа, вытянутые на палки внутренности...
...Превращенная в плаху колода для рубки мяса, горка голов рядом, руки, ноги я остатки четвертованных тел...
...Просто трупы на улице — этим повезло, их срезали очередями...
...Пепелище, из которого торчат, словно черные сухие ветки, обуглившиеся человеческие руки со скрюченными пальцами...
...Несколько девочек, посаженных животами на колья плетня...
...Трупы с вырезанными позвоночниками...
...Трупы с распоротыми животами, в которые кто-то оправлялся...
...Трупы изнасилованных мальчиков — изрубленные саблями...
...Трупы, трупы, трупы...
— Йерикка, Эрик,— кусая губы, спросил Олег, — за что же это?
Они стояли во дворе дома. Около расщепленной пулями стены лежали тела старика, старухи и двух мужчин. По всему двору валялись ошметки еще нескольких, совершенно уже неузнаваемых, тел. Отрубленная коровья голова, вся в сосульках крови, безумными глазами взирала на мир с воротного столба.
— Весь помогала нам,— угрюмо ответил Йерикка.
— Выходит, их убили мы?! — сипло и тонко спросил Богдан. — Так стало?
— Посмотри, — Йерикка повел вокруг ладонью, — вот это — Рысье Логово.
Богдан огляделся, словно увидел все заново. И побелел — представил. Потом — кивнул.
Олег увел младшего друга со двора. Йерикка стоял, пощелкивая ногтем по кобуре пистолета. Стоял, смотрел, запоминал... Коровья туша, лежавшая у дверей хлева со вспоротым брюхом, вдруг зашевелилась, заколыхалась, и из нее выбрался человек.
Это был старик, ярко-алый и голый. Борода, усы, волосы слиплись от крови. Несколько секунд он стоял, качаясь и поводя стеклянными глазами. Потом увидел неподвижного Йерикку. Рыжеволосый горец смотрел на старика, и тот двинулся к мальчишке, странно приседая. В алой маске прорезалась черная щель:
— Зачем вы пришли? — каркнул голос. — Зачем пришли, кто вас звал?! Мы тихо жили. Мы мирно жили. Зачем пришли?! Из-за вас это! Из-за...
Подхватив камень с земли, он заковылял к Иерикке, булькая и сипя. Горец спокойно смотрел на него, на то, как текут по щекам, превращаясь в капли крови, слезы, на то, как прыгает кровавый колтун бороды... Когда старику оставалось сделать два шага, и он замахнулся, Йерикка выхватил «парабеллум» и выстрелил от бедра, не поднимая руки.
— Тихо жили. Мирно жили, — задумчиво сказал Йерикка. И добавил совсем по-другому, с ожесточенной, тяжелой злобой: — По законам божиим!
— Ты что тут?!. — во двор вбежал Олег, следом — Богдан, оба с автоматами наперевес. — Чего палишь?!
Они не заметили старика. Тот совершенно не выбивался из окружающей картины.
— Салют, — криво усмехнулся Йерикка. Олег глядел, на него непонимающе. — Очередной салют человеческому смирению... — и забормотал, словно молился: — «...и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...» Кого же из нас сделали за шестьдесят всего лет...
Лицо Олега стало в с тревоженным. Он осторожно спросил:
— Ты хорошо себя чувствуешь?
И тогда Йерикка захохотал. Он смеялся искренне и весело, глядя на друзей, таращащихся на него, и смеялся снова, покачиваясь, а потом спросил, все еще хихикая:
— Ты сам-то понял, что спросил?! «Ты хорошо себя чувствуешь?» ! — передразнил он Олега. — Да великолепно! Приятная погода, приятное место... Ты мне лучше скажи, глупый землянин, можно ли остановить ненависть, не отвечая на зло — злом и милосердно простив ЭТО?!

* * *

Гоймир не отдал никакого приказа. Ребята собрались у виселицы на площади, все была взбудоражены, все орали, и каждый орал свое. Кто-то — что надо уходить отсюда, как ушел Квитко. Кто-то — что он лично хрена уйдет, не отыскав тех, кто все это учинил. Кто-то просто сбивчиво пересказывал увиденное, словно другие не видели того же. Тогда Гоймир криком установил тишину и предложил говорить по очереди. Сразу же закричал Хмур:
— Уходить часом! До гор, как Квитко... как чета его...
— Четы Квитко больше нет, — возразил Йерикка.
— Как то нет?! — вскинулся Данок. — Верно Хмур говорит, уходом уходить, отдохнуть — сколь сделали...
— Молчком будь, брат, — оборвал его Резан. — Йерикка прав, Квитко побили. Сам он от боя отошел — отрезанный ломоть делу нашему. Я так за то, чтоб тут драться!
— Без ума ты! — крикнул Холод. — Без ума, Родом клянусь! Как драться станем?! Писано — вычистят тут все окоем, как метлой пройдут! Пожгут все, а кто и уцелеет — нас возненавидит люто, недели не простоим!
— Так, — поддержал брата Морок.
— Так разом сколь сможем драться надо! — закричал Одрин. — Не неделю — так день единый, а там как будет, то и пусть!
— Верно! — взмахнул мечом Краслав. — Месть мстить! Кто Белой Девки боится — у печи сиднем сидеть стало!
— Никто не боится, — возразил Твердислав. — Тут за другое — не без ума ли сгинем? Что сделать успеем?
— Хоть малость! — ответил Мирослав. — Мы было рвали погань тут, как тряпку гнилую. Все видели — бьем мы их! Так и дальше станем!
— Налетом побеждали, — отмахнулся Ревок. — А часом они в разум вошли. Пожмут нас тиском к Светлым Горам — то ли сведут всех, то ли и так уйти понудят.
— То может, — Святомир поглаживал щенка, уснувшего у него на руках, — но про то мы им не один зуб вышибем, все труднее станется родину нашу грызть. В разум не возьму — как можно от борьбы отречься?
— Не мажь, — возразил, покачав головой, Рван, — никто не отрекается. Прошлым — не мы ли в горы уходили, как подожмет?
— Верно, — кивнул Яромир.
— Это ты мажешь, — возразил Олег. — Ребята, вы еще вот о чем подумайте — ведь это мы местных в войну втянули! Поймите — уйдем, нет, а их все равно убивать будут! Мы должны остаться и хоть попытаться помочь, хоть попробовать!
— За лесовиков шею подставлять? — фыркнул Гостимир.
— Так не за лесовиков! — вскочил Богдан. — Не за лесовиков! За землю нашу, за тем ведь шли сюда! Драться надо, пока силы есть! Здесь драться — не за тридевять земель!
— Все, тихо-т, — Гоймир тоже поднялся и оперся на меч, поставленный меж ног. — Все слово сказали? Восемь уходить не хотят. Девять — уходом мыслят. Княжий голос по Верье за два тянет — так ли?
— Так...
— Так...
— Верно то...
— Говори, князь...
— Так...
— Точно...
— Ну и слушайте меня, — он развернул, достав из крошна, листок из блокнота. — Часом вы весью ходили, а я рацию Гостимирову слушал. Вот то и записал — мнится мне, что непрестанно передают. Вот... «Всем, всем, всем в пределах слышимости. Говорит Стрелково. Руеня 7 числа, — это по-вчера! — наша весь подверглась нападению карателей. Нападение отбито силами жителей. Войско противника, до четырех тысяч человек с техникой окружает весь. Понимая, что сопротивляться тщетно, мы решили все же не оставлять врагу землю дедов и наши дома на разграбление. Встаем всем миром. Отбиться не сможем. Прощайте, братья, помните нас, павших за веру и отечество в бою неравном против нечисти данванской и их выслугов. Слава славянам!» — Гоймир сложил листок и добавил: — И вот то — заново и заново.
О чем думали остальные — Олег, если честно, не догадывался. А перед его мысленным взором, если так можно сказать, промелькнули лица женщин, накрывавших стол для двух десятков голодных парней — как для своих сыновей. Лица — и все.
— Теперь, — Гоймир оглядел всех, — я свои два голоса кладу за уход в горы. Все. Идем.
Олег увидел, как Йерикка недоуменно вскинул голову. И хотел сам заорать что-нибудь злое... Но его опередил Гостимир:
— Нет! Нет, Гоймир!
— Веди на Стрелково, Гоймир! — закричал Рван. — Веди, князь!
— Не подмогу братьям! — крикнул Хмур.
— Поможем! — заорал, подбрасывая пулемет, Ревок. — А поможем!
— Нас всего и есть восемьнадесят! — крикнул Гоймир, вздевая руки. Но в ответ слышалось:
— Веди!
— Стать так!
— Добро — ляжем, не будет нам позора!
— Веди, Гоймир!
— Явный перевес большинством голосов, — удовлетворенно заметил Гоймир и выхватил меч. Взметнул его над головой: — Рысь!..
....Кольцо-коло горцев неслось то в одну сторону, то в другую — в вихре развевающихся плащей. Мечи искрами вспыхивали над головами. «Рысь! Рысь! Рысь! Рысь!» — уже исступленно выхаркивали мальчишки, убыстряя темп. И вместе со всеми несся в кольце Олег. Он и раньше плясал эту пляску — боевую пляску горцев. Но плясал просто так... просто так...
Он вообще многое раньше делал просто так — говорил какие-то слова, в чем-то клялся, кого-то ненавидел, во что-то верил... Смысл, настоящий смысл, все это начало. Обретать лишь теперь. Оказывается, то, что он просто твердил, как заученные истины — Родина, любовь, братство по оружию, честь — и вправду имеет его, этот смысл. Только он не для повседневного употребления.

* * *

Бабу Стешу сожгли на костре. Очевидно, не слишком старались — черты обугленного лица еще были различимы. Старая ведунья смотрела пустыми глазницами на пепелище своего дома.
Олег встал на колено возле развалин и соскреб слой гари с крайнего бревна.
— Не-ет, — протянул он, поднимаясь на ноги, — это они уже зря. Честное слово, они это зря... — он вытер ладонь о другую и, достав меч, коснулся рысьеголовой рукоятью обгоревшей груди старухи.
Сосенкин Яр постигла, та же судьба, что и Каменный Увал, и еще несколько весок, попавшихся на пути горцев. Весь была вырезана и выжжена с той же бессмысленной и беспощадной жестокостью, что и все остальные. В живых не осталось никого.
— Припасы пропали, — сообщил Резан, вместе с несколькими парнями обшаривавший развалины. Гоймир плюнул. Охота в этих местах просто не могла быть удачной. За прошлые сутки чета ничего не ела, кроме ягод, а это для нормального мальчишки не еда.
— По вечеру консервы доедим, — решил он. — На варево хватит? 
— Хватит.
— Да уймется этот поганый дождь-от?! — раздраженно процедил, подходя, Святомир. Йерикка, проверявший чехол на стволе пуле мета, ответил:
— Ага. Когда снег пойдет.
— Я часом не слишком шутки понимаю, — ответил Святомир.
— Как и вчера, — добавил Твердислав, — и по жизни.
Святомир посмотрел на него волком, но ничего не сказал. А Гоймир вздохнул, и в голосе его прорвалась усталость:
— Пошли.
Олег подумал — в словах Твердислава ему что-то показалось странным и знакомым. Они успели отшагать полверсты, прежде чем он понял — Твердислав сказал: «По жизни». Слова из прошлого Олега. Из другого мира.
...На этот раз они шли не по тропкам, показанным Володькой, а напрямую, не очень опасаясь — даже скорее желая! — встречи с врагом. Неясно оставалось, везло им, или еще как, но за двое суток пути не встретился вообще никто, кроме нескольких трупов, хотя выстрелы они слышали часто, а какие-то дымы, размытые дождем, почти непрерывно тянулись по горизонту. Хотя — что значит «какие-то»? С дымами все было ясно...
Консервы были доедены. Сожрали и какую-то спятившую птицу, попавшуюся на пути, начали посматривать на щенка, который уже сам бежал рядом со Святомиром — но пока больше в шутку. Грибы и прочая съедобность, на которую, вопреки распространенному мнению, щедра северная природа, помогали все-таки не очень оголодать, хотя Олег засыпал и просыпался с незнакомым ранее сосущим чувством в желудке. Это и был ГОЛОД — ощущение для Олега совершенно новое, никогда ранее не испытанное.
Спокойная жизнь окончилась вечером третьего дня, когда до Стрелково оставалось совсем немного. Большинство парней уже устроились под кустиками и упросили Гостимира спеть, только Одрин и Рван еще рыскали где-то по кустам, выискивая жратву.
В том, что запел Гостимир, Олег тут же узнал стихи своего деда — он читал их в книге «Нас не нужно жалеть»...

— Руки по швам! Руки по швам! 
Дождь моросит, дождь моросит. 
Девчонок и писем не будет вам. 
Дождь моросит, дождь моросит. 

Три дня и три ночи во сне не спишь. 
Лицо моросит, а глаза глядят. 
Руки по швам! Перед кем стоишь?! 
Сухие пайки моросят, лейтенант! 

Сухие пайки с четырех сторон! 
Стой! Кто идет?!. Дождь моросит!.. 
Меняю письмо на сухой патрон!.. 
Эй, лейтенант!.. Лейтенант убит. 

— А то самое то,— подвел итог Ревок, когда песня закончилась. — Ужин наш где?
— Подбегает к Светлым Горам, — хмыкнул Олег. — Кто за ним погонится?
— За чем? — Йерикка, читавший всю ту же Библию, поднял голову.
— За ужином, — пояснил Олег, подстилая часть плаща под себя. — На кой палец я это делаю, все равно уже промокло все сквозняком...
— За каким ужином? — не понял Йерикка. Олег вздохнул:
— Попал в вагон для курящих...
— Идут наши-то, — подал голос Яромир.
Но это был только Одрин — и он не шел, а бежал, причем со всех ног.
— Хангары, выжлоки! — выпалил он, еще не добежав. — Десятков аж шесть! За полверсты отсюда, тропой едут!
Повскакали сразу все. И Олег отчетливо увидел снова — встало из памяти — следы сабель на трупах и конские копыта, испятнавшие грязь...
...Хангары застряли на тропке по каким-то лишь им известным причинам. Большинство сидели в седлах, но двое или трое рыскали вокруг общего строя на своих кривых двоих. При этом все непрестанно сопели, хрюкали, визжали и хрипели — разговаривали, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг.
— Это вам за Квитко с его мальчишками, золотые мои, — сообщил Йерикка злорадно, устраивая пулемет в развилке деревца. «Дегтярь» загремел ровно и четко, словно выговаривая один дробный слог, а уже через секунду к его скороговорке присоединились остальные стволы.
— Хр-р-ра-а-а-а! Салаван! (Славяне!) — раздался истошный сакраментальный вопль. И сменился нечленораздельными криками, руганью и стонами, которые забивал огонь.
Хангары метнулись врассыпную — самое умное, что можно было сделать в их положении. Кони визжали, рушились с разбегу на мокрую землю, вышвыривая всадников в тяжелых бесполезных доспехах из седел. Кое-кто, не разобравшись, поскакал на огонь — очереди порвали их в клочья. Выбегая на тропу, горцы стреляли вслед спасающимся.
Около сорока трупов осталось лежать на месте с полутора десятками конских туш. Несколько коней ржали, силясь подняться, да и среди «убитых» наверняка были живые. Горцы занялись поисками.
Олег в них не участвовал. Он знал, чем все это кончится — но больше не жалел, тех кого найдут его друзья.
— Зачем ты снайперку с собой таскаешь? — поинтересовался Йерикка. Вопрос был странным, и Олег, пожав плечами, ничего не ответил. Он действительно еще ни разу не воспользовался «мосинкой».
Удалось разыскать троих легкораненых. Восьмерых раненых тяжело горцы добили на месте, даже не поднимая с земли. А этих троих, поставив на подгибающиеся ноги, вытащили на середину тропы, и Гоймир подошел к ним, держа в руке меч, опущенный книзу.
— Так что молчком стоите? — спросил он, зло улыбаясь. — Что не скажете ничего? Хорошо ли гостили по вескам да починкам, добро ли вас хозяева, принимали, чем за постой расплачивались? — концом меча он поднял подбородок пожилого хангара, стоявшего в центре. — По нраву ли земля наша, козлобородый? Полюбилось гулять по ней? Так мы вам честь великую окажем. Навечно часом в ней поселим. Мы не жалуем. У нас земли про всех припасено... А ну, парни, отешите-ка колышки дорогим гостям — чтоб повыше сиделось да подале гляделось!
Несколько мальчишек бросились выполнять приказание. Олег, прислонившись к дереву, грыз сосновую иголку, равнодушно глядя на происходящее. Еще три месяца назад он пришел бы в ужас от того, что предстояло увидеть. Неделю назад — достал бы наган и застрелял пленных раньше, чем горцы приготовят колья. Сейчас все поменялось. Война перечеркнула, все цвета, оставив черный и белый — два настоящих цвета, только и существующих в мире. Война стерла все знаки вопроса, оставив лишь точки. Он взял меч из руки Перуна. Нечего жаловаться и ужасаться.
С тем же равнодушием он смотрел, как его друзья сажают воющих хангаров на колья, как эти колья с раскачивающимися телами поднимают над тропой... А потом над деревьями с воем распустился цветок ракеты.
— Похоже, мы тут задержались, — процедил Йерикка. — Подваливает Кощеево отродье!
— Уходим! — махнул рукой Гоймир, но Олег схватил его за рукав:
— Погоди! Зачем бежать?
— Что хочешь? — сухо и деловито спросил Гоймир.
— Подшибу нескольких, — Олег подбросил на плече снайлерку. — Оставь мне вон Ревка с пулеметом. Выжлоки на меня повалят, он их посечет. Потом побежим — так, чтобы они нас видели. Не может же быть, чтоб им не захотелось нас живыми взять! А вы будете ждать в полуверсте во-он туда. Они как раз выйдут правым краем на ваш огонь.
Несколько секунд Гоймир смотрел в лицо Олега. Потом резко кивнул:
— Добро. Делай.

* * *

Устроившись у корней сосны, Олег разметал и пересыпал опавшие иглы, протирал оптику, вслушивался в то, как Ревок мурлычет в десятке шагов очень знакомое:

— Вправо, влево руль —  
Правду говорю, в руль... 

— и вдруг сразу заткнулся, а Олег увидел далеко впереди мелькающие между деревьями силуэты конных. До них — идущих шагом — было с полверсты.
Вытерев внезапно вспотевшую ладонь о мокрую от дождя штанину, мальчишка взялся за винтовку и, вжав приклад в плечо, припал к удобно закрытому резиновой «гармошкой» четырехкратному прицела.
Словно одним скачком враги приблизились на две сотни метров. Сперва Олег никого не увидел — качались сосны... Неспешно и плавно он повел винтовкой — в прицел попало темное лицо под плоским шлемом, украшенным пучками перьев. Хангар не боялся — поблизости врага не было, а вдали он не опасен в лесу.
Олег ощутил, что дрожит. Слишком близко было это лицо, слишком спокойным оно выглядело... Но дрожал он не только от этого — на миг пришло ощущение, что он, Олег — бог. Он может помиловать или убить. И с великодушием бога он отвел винтовку, прицелился в другого хангара... Подумал: «Черт с ним, пусть живет!»— и повел винтовку дальше... а потом поймал себя на мысли, что просто тянет время, чтобы не убивать ничего не подозревающих живых существ. Он вернул прицел обратно. Задержал дыхание, выбирая холостой ход спуска.
Крах! Не отрывая глаз от прицела, Олег рванул удобный, отогнутый книзу затвор. Крах! Ехавший позади хангар недоуменно вскинул глаза на своего падающего из седла товарища — и свалился тоже, успев судорожно схватиться рукой за левый бок. Крах! Выпустив бунчук, грохнулся на сырую хвою третий, совсем молодой.

— Куда вам деться? Мой выстрел — хлоп! 
Девятка в сердце, десятка в лоб... 

— усмехнулся Олег, вновь передергивая затвор. — А по-дож-де-ом...
Хангары соскакивали наземь, неловко ложились за деревья. Некоторых можно было подстрелить уже сейчас, но Олег ждал. Их командиры должны понять — впереди только снайпер. Тогда они попытаются смять его натиском. Олег молил всех богов, чтобы у хангаров хватило смелости наступать. Глупо выйдет, если они вот так просто и будут лежать... Мальчишка хихикнул. Вот будет картинка!
Хангары начали подниматься. Стреляя наобум из винтовок — даже не туда, где лежали ребята. Доносились их крики, и вот уже все прыгают в седла, гонят коней вверх по склону среди сосен и стреляют на скаку... Пули распевали песенки очень высоко, хотя и густо — Олег мог бы, пожалуй, встать в рост, все равно не зацепит.
Крах! Богато одетый хангар полетел с седла. Крах! Еще один — в расшитом халате поверх тусклого мерцания доспехов — улегся на конскую гриву. Хангары тут же спешились вновь.
Олег перезарядил винтовку. Хангары снова вскакивали в седла, и Олег расстрелял по ним вторую обойму, ни разу не промазав и заставив вновь попадать.
— Лечь-встать, лечь-встать, — пробормотал Олег, вставляя третью обойму и дергая затвор. — Игрушки в детском садике...
«А ведь страшно, наверное, вот так бежать на огонь и знать, что не можешь ответить, — подумал Олег. — Ладно, они там что — опять вскочили?»
На этот раз он дал им подбежать на шестьсот шагов. Крах! Еще какой-то начальник кувыркнулся через круп коня. Крах! Схватился за живот, роняя свое оружие, упал в папоротник пулеметчик. На таком расстоянии захочешь — не смажешь с прицелом...
Но тут уже следовало опасаться. И винтовка и пулемет вполне могут достать. «Пусть сделают еще перебежку, — решил Олег, — только одну. Глупо поймать пулю здесь и сейчас.»
Крах! Свалился пулеметчик. Крах! Еще один. Хангары скакали вверх по склону, прячась за конскими гривами. Олег поднял ладонь над плечом и махнул в сторону Ревка. Тот хладнокровно выждал момент и нажал спуск РПД.
Он стрелял с трехсот шагов — для пулеметного кинжального огня это идеальная дистанция. Почти весь первый ряд атакующей конницы был скошен — и всадники и кони. Теперь хангары залегли гарантированно и все.
— Уходим, — махнул рукой Олег. Ревок почти сожалеюще посмотрел в сторону лежащих и вздохнул так, что Олег услышал:
— Пошли.
Точнее, они поползли — и, проползши саженей тридцать, вскочили на ноги. Их заметили почти сразу. Олег не ошибся — судя по злобному и торжествующему вою, хангары решили взять мальчишек живыми.
— Ой судьба, да по кочкам вразнос поскакала, — выдохнул Ревок, закидывая девятикилограммовый РПД на плечо. — Рванем? Одно догонят — побьют.
— А рванем — отстанут на конях лесом,— логично заметил Олег, и мальчишки побежали в хорошем, но не особо взвинченном темпе. Уже на бегу Олег посоветовал: — Главное — не отрываться. Увидят, что уходим — изрешетят.
Так и бежали они сквозь мокрый лес — двое мальчишек, а в сотне саженей за ними путались в подлеске, но не отставали конные хангары.
Горцы замаскировались так хорошо, что Олег и Ревок фактически выскочили на линию огня и опомнились только после того, как голос Гоймир рявкнул в полусотне шагов впереди:
— На землю-т!
Они еще не успели упасть, когда раскатисто забухал ТКБ. Он стрелял длинными очередями, навесом, как некий фантастический автоматический миномет, и гранаты ложились, разрываясь точно в цепи скачущих. Крик боли и ужаса пронесся над хангарами.
— Железный капут, секретное оружие четвертого райхсмахта, на необъятных просторах Зуруссии, — пропыхтел Олег, подмигивая Ревку. Тот ничего не понял, но важно кивнул:
— А то.
Огонь автоматического оружия полностью тонул в грохоте разрывов, дым от которых совсем скрыл мечущихся хангаров. Стрельба продолжалась около минуты. Ни единого выстрела в ответ так и не раздалось и, когда повисла звонкая тишина, голос Гоймира, поднявшегося в рост, показался в ней громче разрывов гранат:
— Й-ой засранцы! Поднимайся, кто там часом живой, бить не станем! — и он оскорбительно засмеялся.
Стало слышно, как там, среди взрытой, дымящейся земли, стонут и крича раненые — на разные голоса. Тогда Гоймир сказал:
— Выжлоки не могут умирать молчком. Дорежьте тех, кто пищит. И нам в дорогу!

* * *

Орудия били неподалеку — бум-бум-бум, тишина, бум-бум-бум, тишина, и огонь не казался ни страшным, ни навязчивым. Он стал такой же частью мира, как дождь.
Зажав кутами банку консервов, Богдан распорол её камасом и, подцепив кусок мяса, передал банку Олегу. Тот поступил так же, передал банку Йерикке. Все трое молча, жевали, бездумно глядя перед собой.
Бум-бум-бум. Бум-бум-бум.
— Жаль, — вдруг сказал Йерикка.
— Что? — осведомился Олег, цепляя из банки еще кусок мяса.
— Стрелково. Хорошее было место... Где там Резан?
Резан с Даноком и Хмуром свалились на полянку почти сразу после этих слов. К ним, повскакав на ноги, подошли остальные. Вытерев грязную ладонь о штанину, Резан молча достал блокнот с карандашом. Подумал и сказал:
— Вот так... Весь разрушили вполовину. Тут, тут и тут дома часом еще горят. Завалы на улицах видно, рвы...
— Вот то, — Данок добавил несколько штрихов к плану.
— Верно... Шесть орудий — больших — стреляют во-от с этого места. Враги в лесу, на открытом месте пусто. У дороги горят броневая машина да грузовики, три числом... Полями, огородами — с дюжину еще машин и два ста, не меньше, мертвяков. Тут и тут, — он указал на карте, — вельботы погоревшие, уж чем их завалили — не ведаю.
— Пройдем? — деловито спросил Гоймир. Резан скривился, долго молчал, потом сказал:
— Так все одно боем прорываться станем. Далеко, пробежим полпути — заметят, вот слово.
— Ползком, — предложил Йерикка. — Не пойдет?
— Можно, — кивнул Резан. Ребята вокруг застонали на разные голоса. Гоймир кивнул:
— Порешили. Значит...
— Тихо! — Яромир вдруг приподнялся. — То что?
Все обернулись в ту сторону, куда он указал. И в полнейшем изумлении увидели, как в сотне шагов от них — в ложбину — въехали три мощных грузовика и остановились колонной. Словно бы чего-то ждали.
Горцы поплюхались в траву. Резан зашептал в ухо Гоймиру:
— А давай тишком экипажи выбьем, погрузимся, да и напропалую... Давай, а?
— А идея-то хорошая,— заметил Йерикка. — Подберемся, посадим их на клинки и... Давай, а?
Гоймир раздумывал. Грузовики вели себя как-то странно. Из них никто не выходил... да и что им вообще тут понадобилось? Однако план Резана Гоймиру нравился. Юный князь уже готов был согласиться, но тут на подножку, а потом — капот переднего грузовика выбрался и поднял к глазам бинокль парень в головной повязке Рысей!
— Боги! — воскликнул Хмур. — Бодрый!
Не узнать брата он, конечно, не мог. Из второй машины выскочил могучий усач, пошел, к переднему грузовику, неся на плече ПК...
— И Люгода, — добавил Гоймир, — князь-воевода Косаток... Да то ж наши!
Бодрый опустил бинокль. И Гоймир, встав на колено, негромко свистнул. Люгода распластался у колеса. Бодрый соскочил за машину. Изо всех кабин тут же выставили стволы.
— Князь? — раздался не очень уверенный голос Бодрого.
— Да уж и нет, коли по встрече судить, — Гоймир встал в рост. Бодрый высунулся из-за капота и расплылся в улыбке:
— Навьи-предки! Тебя-то кой ветром сюда занесло?
— Думается — что и тебя. Мы — витязи по вызову.
— А мы шишевали промеж Лесным Болотищем, Светозарным да Моховыми Горами, услыхали крики о помощи, ну и порешили — промнемся. А уж дорогой Люгода с машинами нас нагнал...
— А еще восемьнадесят витязей поместите?! — завопил Хмур, вскакивая. — Добро, братишка!
— Здоров будь! — махнул рукой Бодрый. — Что за вопрос? Прыгайте сюда!..
...Водитель — из Касаток — включил зажигание. Олег, сидевший с ним, удобнее устроил на коленях автомат.
— Что это? — спросил, останавливаясь у дверцы, пробегавший к передней машине Йерикка. — Вольг, слышишь?!
Отдаленная, но густая, бешеная стрельба донеслась с востока — похоже, там шел бой.
— Кажется, кто-то еще ломится к нашему столу, — весело заметил Олег. Йерикка засмеялся и показал большой палец — нездешний жест, а потом побежал дальше.
— Едем, — сообщил водитель, поправляя около дверцы штатовскую М16 с длинным подствольником...
...Видимо, появление грузовиков оказалось настолько неожиданным, что, пока они мчались, огибая воронки, по ним не сделали ни единого выстрела. Зато, едва они выехали на околицу, как тут же оказались под прицелом дюжины стволов, и грозный голос откуда-то потребовал:
— А ну! Выходи, вашу мать! Кто там?!
— Чего прищурились? — невозмутимо поинтересовался Олег, спрыгивая наземь и потягиваясь: — Своих не признали?

Интерлюдия: «Единственный выход»

Не вдоль по речке, не по лесам —  
Вдали от родных огней —  
Ты выбрал эту дорогу сам, 
Тебе и идти по ней. 

Лежит дорога — твой рай и ад, 
Исток твой и твой исход. 
И должен ты повернуть назад 
Или идти вперед. 

Твоя дорога и коротка, 
И жизни длинней она, 
Но вот не слишком ли высока 
Ошибки любой цена? 

И ты уже отказаться рад 
От тяжких своих забот. 
Но, если ты повернешь назад, 
Кто же пойдет вперед? 

Хватаешь небо горячим ртом —  
Ступени вперед круты, —  
Другие это поймут потом, 
И все же сначала — ты. 

Так каждый шаг перемерь стократ 
И снова проверь расчет. 
Ведь если ты не придешь назад, 
Кто же пойдет вперед?!. 

* * *

Нельзя сказать, что осада оказалась для Стрелково подарком.
Воды и запасов продуктов хватало. Были и места, надежно скрывавшие даже от данванов и их бомб. Нашлось автоматическое оружие и даже минометы, пара ЗРК, легкое орудие-безоткатка. Восемьсот человек населения и вправду дружно встали под ружье, уже отбили пять атак, нанеся врагу немалый ущерб.
Но не хватало медикаментов. В боях и во время частых обстрелов погибло около ста человек — в их числе женщины, дети, старики... Больно смотреть было, как рушится налаженная жизнь и сама весь, да и заведомо проигранной была вся оборона.
Впрочем, мысли о сдаче ни у кого не возникло. Стрелковцы хорошо знали, какая судьба постигла жителей весей, «очищенных» данванскими прихвостнями. Все от мала до велика готовы были погибнуть, но врагу не сдаться, и готовность эта была замешана на присущем славянам спокойном, не патетичном мужестве.
Еще на второй день осады в весь прорвался — тогда кольцо окружения было еще не столь плотным — со своей четой один из воевод племени Снежных Лисов Стахор. А сегодня — одновременно с Гоймиром, Бодрым и Люгодой — пришел еще и Хайнц Хассе с отрядом добровольцев-землян, в основном — профессиональных военных. Вот только русских среди них не оказалось — но Хассе, белокурый ариец с фигурой легкоатлета, когда Олег робко к нему подошел, сентиментально прослезился, назвал мальчишку «кляйне руссиш зольдат», предложил перейти к нему в отряд, обещая после окончания заварухи доставить на Землю, когда же Олег отказался — обнадежил его, заявив, что русских в Мире довольно много.
Во всех пяти четах было около 90 бойцов. Их сюда, в Стрелково, собственно, никто не звал, и это уже означало, что они будут драться отчаянно... Да и вооружены они были лучше, чем лесовики.
А это было не лишним! После неудачи первого штурма — точнее, неожиданного нападения — враг сосредоточил под Стрелково до пяти тысяч бойцов при поддержке бронетехники, артиллерии и вельботов, имея более чем пятикратный перевес в живой силе над защитниками... даже если считать тех вместе с грудными детьми, женщинами и стариками.
...Как бы Олег не относился к Гоймиру, но в командирских талантах отказать ему можно было, лишь явно погрешив против истины. Он вытребовал себе и своей чете центральный участок обороны.
На несведущего человека оборона как таковая произвела бы впечатление мощной. Но Гоймир сразу просек несколько стыков, в которых ее линию можно было прорвать. Он создал три маневренных группы, включив в каждую пулеметчика, гранатометчика, стрелка-подносчика боеприпасов и снайпера. Впрочем, снайперская винтовка имелась только у Олега — да и в остальных горских четах была еще только одна — у парня из четы Бодрого, застенчивого мальчишка помладше Олега с нежным, почти девичьим лицом и подходящим именем — Милок. Его Гоймир, беззастенчиво пользуясь княжеской властью, вытребовал себе на время. Третьим снайпером он взял лесовика, которым оказался старый знакомый горцев — Хлопов.
— О! — обрадовался Олег, увидев, что к ним приближается радушный хозяин. Вместо охотничьего ружья у него сейчас был карабин с оптикой — «медведь» калибра 9,3 мм. — Как там ребята?..
...— Вы, наверное, считает нас виноватыми, — сказал Олег, когда охотник закончил говорить о своих сыновьях. Хлопов грустно усмехнулся и вдруг, протянув руку, провел по волосам Олега:
— Что ты, парень... Вашей вины тут нет.
...Йерикка, Олег, Богдан и Твердислав составляли одну из маневренных групп. Выяснилось, что ночевать придется на позициях. Эту новость принёс Йерикка, пройдясь по веси.
— Места нет, — пояснил он, вернувшись. — Вернее, они нашли бы. Но у меня совести не хватило навязываться. Вы бы посмотрели, в каких трущобах они прячутся! — лицо Йерикки ожесточилось, он пробормотал: — Сволочи... Такую красоту...
— Переночуем, не размокнем! — весело сказал Богдан. У Олега вид был не столь радужный, но он тоже был согласен. Твердислав вообще ничего не сказал по этому поводу.
Но им повезло. На околице — за крайними разрушенными домами — обнаружилась просевшая от взрыва клуня. Часть ее держалась на прочных досках навеса. Там было мокро и холодно, но хоть сверху не текло.
— Случаем чего и хоронить не беспокойтесь — тут и присыпет, — не терял жизнерадостности Богдан.
— Я одно по обычаю хочу, — возразил Твердислав, и все умолкли, вспомнив тех, кому и не по обычаю могилы не досталось. — Поганца того честью схоронили, — продолжал Твердислав, — а добрые воины без погребения лежать остались...
— Хватит, — мрачно буркнул Йерикка.
В клуне обнаружились остатки еще крепкой морковки. Все четверо дружно принялись ее грызть, отплевываясь от песка и вслушиваясь — неподалёку кто-то пел под настоящую гитару, Олег сразу узнал ее перезвон. Песня была заунывная и протяжная, о том, чего никто на Мире не видел, потому что тут никогда этого не было...

— Там, по зыбучим пескам, 
Где бродит один джейран, 
Тюки везет караван. 
В тюках — кашгарский план. 
Тюки везет караван. 
А в тюках — кашгарский план... 

Сам караванщик сидит 
С длинной чирутой в зубах. 
Тонкие ноги поджав, 
Качается на горбах. 
Тонкие ноги поджав, 
Качается на горбах... 

Сам караванщик богат —  
Богаче нет в мире паши! 
Только сгубил его план, 
Да сто сорок две жены. 
Только сгубил его план, 
Да сто сорок две жены... 

— Что волынка воет, — вздохнул Богдан.
— Про что песня? — поинтересовался Твердислав. — Что то — кашгарский план? Бумаги секретные?
— Кашгар — это у нас на Земле, где-то в Азии, — пояснил Олег, — то ли Тибет, то ли еще какой Памир...
— Предгорья Тянь-Шаня,— пояснил Йерикка. Олег покосился на него и продолжал:
— А план — это не бумаги, это дурь такая курительная. Травка.
— Так песнь про больного? — разочарованно спросил Твердислав. — Я-то мыслил — про разведчика, ведомца...
— Что-то стрелять перестали, — насторожился Олег. — Слышите?
Точнее было бы спросить «не слышите?» Ни выстрелов, ни разрывов больше не было. Мальчишки недоуменно вслушивались, не понимая, в чем дело. А потом в эту тишину врезался мегафонный голос, аж звенящий от мощных усилителей:
— Гоймир! Гоймир Лискович, князь-воевода Рысей! Есть у вас такой?!
— То что новости?! — изумленно хлопнул глазами Богдан. Остальные просто ждали в недоумении. А мегафонный голос продолжал:
— Гоймир Лискович, ты меня слышишь?!
Голос Гоймира ответил — слабее, очевидно, он говорил через обычную переноску, которую ему где-то спешно отыскали:
— Я — Гоймир! Кто со мной говорит, нужно что?!
— Не узнаешь меня?! — голос помедлил и отчеканил со злой радостью: — Я командир Чубатов, щенок! Ты сжег мою колонну и убил моих ребят на перевале, помнишь?!
Смешок:
— Так ты не сдох, командир, на перевале-от?! Сюда пришёл, чтобы ЗДЕСЬ сдохнуть?!
— Я пришел сюда, чтобы убить тебя, щенок! Я пообещал тебе, что найду и убью! Ты зря явился в эту весь, из нее тебе уже не сбежать!
— А мне и не по нраву бегать, командир! Я часом в настрое надрать мягкое место и тебе, и всем твоим пугалам в форме!
— Ну нет, щенок! — слышно было, как командир засмеялся. — Вот на этот раз ты погорел! Скоро твою башку прикатят ко мне, слышишь?! Я ее привяжу на передок своей машины, чтобы тебе было виднее, когда мы войдем в Рысье Логово и чтобы ты мог сполна полюбоваться, что мы там сделаем!
— Поглядом на собственные уши любуйся — то скорей увидишь, чем мою голову! — смеялся Гоймир. — Но коль уж ты так резво охоч до голов, так я тебе их буду подсылать — жди, только будут это головы твоих бойцов, а подсчитывать я их зачну с первой вашей вылазки! Жду!
— Тебе недолго остались ждать, щенок! И жить — тоже! Готовься подохнуть!

* * *

Как ни странно, утром атаки не последовало. Йерикку и его команду вообще разбудили женщины, притащившие на позицию завтрак.
— То война добрая, — заявил Богдан, поедая копченое сало с хлебом — на закуску после гречневой каши со здоровенным кусищем свинины. Олег подтвердил согласие мычанием. Йерикка и Твердислав вообще были слишком заняты, чтобы даже мычать.
Ви-и-иу-ум-м... трах! В пятнадцати саженях левее встал черный куст разрыва.
— Фугас! — Йерикка поперхнулся, бросил миску и крикнул присевшим женщинам: — Марш отсюда! Началось...
К счастью, артиллеристы противника не засекли людей в клуне — разрыв снаряда, был пристрелочным, остальные ложились в саму весь. На глазах у Олега один из домов разлетелся — словно карточный домик, по которому щелкнули пальцем — на сотни пылающих обломков. Выглядело это скорее странно, чем страшно. Мальчишка заставил себя отвернуться от деревни и посмотреть вперед — туда, где проходила линия обороны.
— Да что ж они весь палят, а не завалы да не окопы? — спросил Богдан. Видно было, что ему не по себе. Олег понимал друга. Обстрел унижал. Со снарядом нельзя воевать. Он попадает... куда попадает. И убивает труса и отважного, ветерана и новичка... Он низводит умение воевать до пустого места. До тупого, равнодушного ожидания...
— По веси лупить выгодней, — криво усмехнулся Йерикка. — Там склады, там припасы, укрытия, а главное — там семьи. Удар по ним — удар по боевому духу.
— Мразь нечистая, — процедил Твердислав. Йерикка усмехнулся:
— О, так ты только сейчас это понял?
— Танки, — нарочито спокойным голосом сказал Олег. — Не, я не знаю, как у вас их называют, но по виду — танки... — он лежал на краю ямы, придвинув винтовку. — И пехота, горные стрелки. Три этих танка, человек двести пехоты. Полто... ну, короче, верста.
— Так мыслишь, что и нам дело сыщется? — Богдан вложил в подствольник осколочный тромблон.
— Вам — не знаю, мне — точно, — Олег подтянул винтовку. — Славная будет охота! — дурачась, он тявкнул, и завыл, как волк в осеннюю ночь, но трое горцев совершенно серьезно подхватили его завывание. Твердислав, вставляя выстрел в ствол РПГ, замурлыкал знакомое:

   — Пусть лают собаки, таков их удел. 
Восстаньте волками, кто весел и смел! 
Кто верит в удачу и лютую смерть, 
Кому бы хотелось в бою умереть!.. 

По всей линии обороны начался огонь. В ответ затрещали десятки стволов и свистяще взвыло ливневое оружие врага, осыпая позиции защитников потоками металлических сверхскоростных стрелок.
Олега все это мало интересовало и пугало. Он преспокойно целился, выбирая мишень. К его сожалению выяснилось после первого же выстрела, что «мосинка» при всех её достоинствах (и его — тоже) не предназначена для стрельбы на полтора километра даже с оптикой. А от дальнейших экспериментов его отвлек голос Твердислава — озабоченный:
— Что творят-то? Вы гляньте!
Плоские, с широченными башнями, утыканные стволами машины — «танки», как окрестил их Олег — почему-то стреляли в землю шагов за полсотни перед собой. В одном месте словно бы прямо из взрытой очередями земли ударил вверх фонтан огня...
— Так мины там, — высказал догадку Богдан. — Ей-пра, ми... Собаки!!!
В самом деле — всмотревшись, можно было различить двух собак. Точно таких, как в Вересковой Долине, большие и мохнатые, прижав уши к головам, они ползли навстречу танкам, распластываясь по земле. На широких спинах висели парные ящики, укрепленные специальной упряжью.
Йерикка, как и Олег, смотревший в бинокль, увидел, что землянин пытается не заплакать. Пулеметы с башен зашлись вновь, одна из собак вскинулась, но продолжала ползти, волоча задние лапы. Человек послал их навстречу страшным машинам — и, верные голосу преданности, они ползли, превозмогая страх, чтобы выполнить долг. Последний долг перед хозяевами на земле...
Второй сноп разрыва обозначил место гибели еще одного пса. Олег вытер лицо рукавом ковбойки. Йерикка услышал его шепот:
— Доползи... песик...
И пес — пес дополз. Олег увидел, как он свалился под левую широкую, шире, чем у земных танков, гусеницу — и отвернулся поспешно. А Йерикка смотрел, как машину всей левой стороной оторвало от земли, гусеница потекла стальной змеей, полетели вверх какие-то горящие клочья...
В сущности, атака на этом закончилась. Оставшиеся два танка повернули, следом побежала пехота. На позициях защитников заулюлюкали, засвистели, заигогокали от избытка чувств, кое-где возникли обращенные к врагу голые задницы и другие, еще более нескромные, места...
— То все? — разочарованно спросил Богдан.
— Погоди, то ли еще будет... — пообещал Йерикка. А над полем боя уже издевательски звучал голос Гоймира:
— Й-ой, Чубатов! Позоришь меня что? Слово не даешь что держать? Не стать мне бегом бегать за твоими храбрами, чтоб головы им резать! Пусть хоть две-то трети до нас ногами пройдут! Молчишь что, прихвостень данванский?!
— Зря он это, — мрачно заметил Йерикка. Олег насторожился:
— Ты что-то чувствуешь?
— Та-ак... — Йерикка пожал плечами.
Несколько минут царила почти полная тишина. Потом на опушке начали появляться еле различимые фигурки.
— Они что, головой ударились? — удивился Олег. — Без прикрытия, без артподготовки!
— Стреляй, щенок! — послышался неприкрыто торжествующий мегафонный рев. — Ну, давай, стреляй! Как-то на это навьи твои посмотрят и что за место тебе определят? К Кощею без возврата — так вы говорите?! Ни одна радуга тебя не выдержит!
Олег недоуменно поднял бинокль. Чубатов как-то странно пугал Гоймира. Души умерших славян для нового воплощения в людях своего племени поднимаются в вир-рай по мосту-радуге. Тем, кто в жизни делал немало зла, помогает идти Прародитель — живое существо, давшее начало племени. Но если человек совершил, запредельное Зло — мост подламывается, и сквозь царство Озема и Сумерлы проваливается преступник законов Права еще ниже, в безвозвратное царство Кощея... Но...
— Не стреляйте! — закричал еще кто-то через усилитель. — Никому не стрелять! Никому!
— Они что, крезанулись всем коллективом?! — зарычал Олег. — Как не стрелять?!
— Он прав, — не отрываясь от своего бинокля, ответил, как огрызнулся Йерикка. — Протри стекла!
А по всей линии обороны уже слышались крики, ругательства и проклятья...
...Горные стрелки — не хангары, славяне, хоть и с юга!!! — наступали цепями, пригнувшись и прикрываясь живым щитом. Перед своим строем они гнали... детей.
Не меньше сотни раздетых догола и буквально черных от побоев детей лесовиков — от совсем маленьких до 12-14-летних. Олег напрасно метался прицелом по строю — он не мог найти ни единой фигуры в форме: то разбитое лицо мальчика-подростка, то плачущая маленькая девочка, то девчонка постарше, не сущая на спине младшего братишку... Смотреть на это было невыносимо.
— Ближе пустить — да и гранатами, навесом! — возбужденно предложил Богдан. Йерикка покачал головой:
— Не успеем... Бросятся, добегут...
— Что ж не ложатся?! — застонал Твердислав с такой мукой, словно его пытали огнем. — Что ж не лягут, глупые?! — и закричал, срывая голос: — Ложитесь! Ложитесь, стрелять нам дайте!
— Ложитесь! Ложитесь! — ревели отовсюду десятки глоток. Пугливо вздрагивая и оглядываясь, живая стена шла.
— Не лягут, — напряженно сказал Йерикка. — Боятся...
Чувство беспомощности захватило Олега. Беспомощности и гнева, причем тоже беспомощного. В который раз осознал он, что враги не имеют ничего общего не только с кодексами чести воина, но даже просто с обычной человеческой жалостью — данваны исковеркали и перекроили их души, превратив в массу тупых скотов, не утруждающих себя мыслями, и кучку умных подонков, этими скотами управляющую... Управляющую по воле данванов же.
— Обидно... — процедил Олег. — Ах, обидно... Перехитрили...
— Переподлили, — с мучительной улыбкой поправил Йерикка. — Ну что? Пойдем к нашим?
— Станем тут, место гожее, — возразил Твердислав.
— Останемся, — легко согласился Йерикка. — и может... — он помедлил: — Может, влупим, возьмем, как говорится, грех на душу?
Три пары глаз. Таких, словно им предложили мочиться на могилу самого родного человека. Нет, даже не возмущенных — непонимающих.
— Хорошая компания, — с чувством сказал Йерикка. И улыбнулся уже по-настоящему.
И тут загрохотали, не меньше дюжины винтовок.
...Никто ничего не понял.
Наверное, даже не поняли те, кто стрелял. В таких случая за человек решает его совесть.
Просто гром винтовок перекрыл крики, и дети начали падать, побежали, кто куда метнулись, садились, снова кричали — и стало видно, как человек пятнадцать стрелков, повернувшись лицами к СВОИМ, стреляют в них почти в упор из винтовок, и падают сами, и стреляют, и падают... И кто-то отчетливо кричит — громко и надрывно:
— В весь бегите! Бегите! Мы не суки! Бегите! Не суки! Слышите?!
— А вот теперь надо быстро, — Йерикка отложил пулемет и выхватил меч и камас. — Не увлекаться и не жалеть. Пошли.
Олег вскочил, словно его позвали на день рождения к другу, на праздник. Да и было так. За несколько минут в нем успело скопиться столько ненависти к невидимым, безликим существам, что расправу с ними только как праздник и можно было расценить. Из окопов и домов выскакивали горцы и лесовики — с мечами, кистенями, чеканами, рабочими топорами-секирами — и неслись через небольшой остаток поля, отделявший их от стада зверей, волей какой-то злой силы походивших на людей обличьем.
Олег перескочил через мальчишку (лежа на земле, тот прикрывал собой девчонку), оттолкнул еще одного (этот завизжал, как животное)... и почти столкнулся со стрелком, который вертел головой. Увидел Олега, открыл рот, и Олег полоснул его прямо по этому рту, срубая всю голову над нижней челюстью.
Стрелки оказались совершенно не готовы ни к стрельбе своих же, ни к бешеной, неудержимой контратаке-рукопашной. Неразбериха мешала встретить врага, огнём, у многих даже штыки примкнуты не были...
Лязгала сталь, люди гвоздили друг друга прикладами, клинками, топорами, катались по земле, пуская в ход руки и зубы, и поразительно яркая кровь текла, смешиваясь с дождем и бледнея, по вытоптанной траве. В мальчишку выстрелили в упор, — промахнулись, а он дотянулся до стрелявшего концом меча, закругленным, но острым, как бритва, и распахал тому лицо наискось. Рядом катались, вцепившись друг в друга, Гоймир и офицер стрелков, пытаясь пустить в ход — горец камас, а офицер длинный охотничий нож-засапожник с отделанной серебром рукоятью. Олег вогнал свой камас под лопатку офицеру, словно добивая на охоте подранка, и тот съехал с Гоймира... Олег нагнулся, чтобы помочь князю-воеводе встать, — и пуля вырвала, опалив кожу, клок волос слева на голове, а Гоймир, все еще лежавший на земле, выстрелил из ТТ — и позади Олега рухнул стрелявший в него... Ребята не сказали ни слова друг другу — их разнесло в разные стороны, как щепки в водовороте.
Уцелевшие стрелки просто-напросто побежали, их никто не преследовал, чтобы не лезть под пули. Гоймир с несколькими своими засел за подорванным танком, куда Рван волоком притащил молодого стрелка, бледного, как смерть. Еле шевеля губами, он повалился на колени, не сводя глаз с горцев.
— Поклон князю, тварь! — Рван пнул схваченного в затылок.
— Оставь его, — Гоймир носком кута поднял голову пленного. Тот что-то лепетал непослушными губами, но Гоймир его прервал: — Смолкни и слушай. Чубатова знаешь ли? — стрелок молчал непонимающе, и Гоймир хлестнул его по щеке крагой: — Чубатова знаешь?! — стрелок закивал: — До него пойдешь. Скажешь так: мол, пусть сам приходит — головы собирать, а мне возни помногу. Беги!
Гоймир поднял пленного на ноги и толкнул от себя. Тот попятился, упал. Потом вскочил и побежал, издавая пронзительные вопли. Горцы, хохоча, выкрикивали оскорбления и свистели в два пальца...
...Четверо стрелков, уцелевших их тех, что начали стрелять по своим, принесли пятого на куртке. Ноги парня, обутые в тяжелые ботинки, чертили землю, и Олег без удивления уже различил на подошвах клеймо одной шведской фирмы. Значит, и там выполняют данванские заказы... Стрелок умирал — пули угодили ему в живот, пах и грудь. Положив своего товарища, на раскисшую землю возле развалин, стрелки медленно сняли каски.
Вокруг собрались горцы и лесовики. Все молча слушали, как раненый что-то бормочет, выплевывая кровь, о доме на окраине, парке и матери... Потом он затих, и молодой стрелок с непонятными Олегу нашивками на рукаве закрыл ему глаза, встав на колено. Задержал ладонь на лице умершего, выпрямился и огляделся. Сказал твердо:
— Мы хотим сражаться на вашей стороне. Примите нас...

* * *

Богдан посмотрел на часы. Это были не его часы. Его — механические, которые зимой оставил, уходя сражаться, отец — по за вчерашний день срезало с руки пулей. Часы, сорвавшись, разодрали правую щеку — Богдан как раз целился. После боя Йерикка занимался его щекой, а мальчик, угрюмо посапывая, рассматривал отцовскую «омегу». Так прочитал название на циферблате Вольг — и удивился снова тому, что циферблат сделан под здешний день, который на полчаса короче привычного ему земного... Ровный диск от удара пули превратился в полумесяц, как у нынешнего Ока Ночи...
— Дурак, — сказал Олег, — скажи спасибо, что жив остался. Если бы не часы — получил бы подарочек в переносицу...
Это было правдой. Кроме того, в тот же вечер Богдан снял новые — хорошие — часы с убитого офицера. Они не сходили с руки, и мальчишка отрубил кисть мертвеца камасом, но «омегу» все равно было жалко...
...До конца смены оставалось еще полчаса. Богдан молил Сварожичей, чтобы атака не начинались еще хотя бы час. Тогда еще полчаса можно будет поспать.
Полчаса — за трое суток. Раньше он никогда не думал, что это так тяжело — не спать. Сейчас за полчаса он готов был отдать руку. Левую. Правая нужна, чтобы стрелять...
Мальчишка встряхнулся и шире открыл глаза. Если бы можно было ходить, стало бы легче. Но ходить было нельзя. Он покосился вбок. Там, на обвалившейся земляной стене, спали Йерикка, Вольг и Твердислав. Дождь бил по открытым лицам, все трое лежали фактически в жидкой грязи, но не просыпались и не двигались. Подальше лежал местный лесовик, а у самой клуни — шестеро горных стрелков врага. Тоже неподвижные. Стрелки спали уже почти двое суток, лесовик — часов шесть. А будут они спать вечно.
Потому что они убиты.
Снова закрылись глаза. Богдан зачерпнул ладонью воды из лужи и выплеснул себе в лицо. Стало чуточку легче. Совсем чуточку. Он всмотрелся в поле. Там столько горелой техники, что ОНИ могут подобраться незаметно. Нельзя спать. Надо смотреть. Уже недолго...
За эти трое суток они отбили тридцать семь атак. Вольг утверждал, что тридцать пять. Твердислав — тридцать восемь. Богдан думал, что все-таки тридцать шесть, но точно не мог сказать. Уверен он был лишь в том, что атаки следовали непрерывно. Остальные соглашались.
Защитники Стрелково потеряли убитыми и выбившими из строя больше двухсот человек. Половину обороняющихся составляли теперь женщины и дети младше горцев, которым в целом везло. У Рысей был убит только один человек — Милок из четы Бодрого. Его застрелил вражеский снайпер; Милок обосновался в одном из подбитых танков и расстреливал офицеров и пулеметчиков наступающего врага, как сидячих птиц, пока его не подбили. Вытащить тело пытались дважды — не вышло. Тогда Вольг, расплевавшись с Йериккой, который запрещал ему «свободную охоту», куда-то умотал и вернулся через четыре часа. «Убил этого», — спокойно сказал он.
Но ранены оказались очень многие. Краслав и Морок выбыли из строя, у остальных воевод тоже по нескольку человек отлеживались в подвалах веси. Богдан вновь посмотрел на спящих. Левая рука Твердислава была обмотана разбухшей от крови тряпкой. Вчера осколок снес ему часть ладони с безымянным и мизинцем. Твердислав замотал ладонь куском рубахи и подбил танк прежде, чем лишился чувств от боли и потери крови...
Упорство защитников веси, отвечавших руганью на каждое предложение «не продлевать бессмысленное сопротивление, прекратить кровопролитие и сложить оружие» до такой степени пришлось по душе горцам, что у Стахора дружинника, заикнувшегося о прорыве из окружения в горы, избили. При всем при том эти люди засыпали на позициях в перерывах между атаками, по каждому поводу ругались друг с другом, ели пальцами и мочились там, где спали. Страх, брезгливость, стыд, мечты — все это притупилось и стерлось.
Но сражаться... О, сражаться они не переставали! Это только и оставалось, и люди с соннными глазами дебилов стреляли, без промаха и ходили в контратаки, снова и снова отбрасывая врага... В веси не было бетонных колпаков, пушек, минных полей и противотанковых комплексов... даже гранат к РПГ почти не осталось! Были только люди. Мужественные, как герои былин, непоколебимые, как воины древности, упорные, как... люди. Этого вполне хватало и те, кто командовал операцией, давно бы отступились от этой проклятой веси, под которой уже легло тысячи полторы солдат... Но их тоже гнал приказ — и они передавали его своим солдатам, которые отказывались ходить в атаки и в тылу у которых приходилось ставить пулеметы...
...— Вольг, просыпайся, — Богдан толкнул землянина и, плюхнувшись в грязь на его месте, уснул раньше, чем понял, куда лег.
Олег сел, закрыв глаза и покачиваясь. Он уже уснул снова — сидя, — но толчок страха разбудил его.
В серой пелене дождя вдоль позиций двигались какие-то тени. Они нагибались к земле, выпрямлялись, раскачивались... Олег еще не вполне проснулся и ему вдруг представилось, что это мары плывут над землей, забирая мертвых:... Надо было встать, чтобы его не приняли за мертвеца тоже... Подошедшая совсем близко тень сказала голосом Резана:
— Вольг, ты ли?
«Неужели я так изменился?»— подумал мальчик. И ответил:
— Да.
— Они убиты или спят? — Резан (или мара с лицом Резана) наклонился.
— Спят, не забирай их, — Олег прикрыл друзей рукой. — Убирайся прочь.
— Он спит, — сказала вторая мара голосом Гоймира. — То знал я, что не выдержит он, соснет.
— Смотрит да и спит, — голос Резана. — Зря лаешь, он и не первый... Вольг, проснись!
— Я не сплю, — громко сказал Олег. И... проснулся... Гоймир уже уходил, а Резан смотрел на него, Олега.
— Одно не спи. Часом пойдут наново. Не спи, — Резан тряхнул его за плечо и пошел дальше.
— Я не сплю, — сказал вслед Олег. — Надо лечь на бруствер и... — он мысленно покачал головой и зашарил по карманам. Шарил долго, закрывая глаза и с усилием их разлепляя. Достал зажигалку и, чиркнув ею, поднес огонек к запястью.
Резкая боль проволочной щеткой разом продрала мозги. Застонав, Олег вжал обожженное место в мокрую грязь. Потом оскалил зубы и длинно, мерзко выругался.
Снаряд попал в окопы сотней саженей правее. Олег пнул Йерикку:
— Вставай.
— Да, — Йерикка сел. Глаза у него были бешеные и красные. Он сплюнул и сказал: — Я тебя убить хотел. Когда ты меня толкнул, я тебя хотел застрелить.
— И без тебя пристрелят. Буди Твердислава.
Йерикка потряс раненого за плечо. Тот молчал и не просыпался. Олег бросил другу зажигалку:
— Держи.
— Радикальное средство, — Йерикка спокойно поднес язычок пламени к плечу Твердислава, где в прорехе виднелось тело.
Мальчишка хлопнул себя по плечу левой ладонью, зарычал от боли и проснулся. Через повязку опять цедилась кровь.
— Сдохну, — сказал Твердислав, сев. — С-сдохну...
— Пошел ты, — буднично послал его Олег, пряча зажигалку, перекинутую обратно Йериккой. — Богдана не трогайте, он минут двадцать, как лег.
Впереди разорвался еще один снаряд. В пригнувшихся мальчишек ударило грязью, перемешанной со стылой слизью трупных внутренностей.
— Гадость, — Йерикка сбросил сизые петли со спины, — опять в трупешники всадили.
— Лучше в них, чем в нас, — философски ответил Олег. — Твердислав, тебе что снилось?
— Насмехаешься? — криво улыбнулся тот, ставя перед собой гранатную сумку. — О-от, пара выстрелов — и край... Лады. Застрелиться, что ли, а?
— Давай, — буркнул Олег, — только быстрее, вон они идут, помешают... Богдан!
— Повременю, — решил Твердислав, — часом, и так убьют...
— Восемь машин, до пяти сотен пехоты, — уже привычно подсчитал Йерикка. — Вольг, прополку.
— Да вставай ты, скотина! — Олег пнул Богдана в пах и полез наверх со снайперкой. Танковый снаряд ударил в землю перед клуней, резко взлетел вверх снова и на рикошете разорвался над домами околицы.
— Йа! — выкрикнул Йерикка, выгибаясь назад. Бежавший от веси мальчишка закувыркался на земле, взрывая грязь каблуками ботинок.
— Готов, — отметил Твердислав. — Ты что, Йерикка?
— Ранили, — прохрипел тот. — Посмотри...
Твердислав задрал на нем куртку. Осколок угодил точно в шрам раны, полученной Йериккой в начале лета в бою около тела Ломка — и сидел под самой кожей. Твердислав извлек его пальцами.
— То и добро.
Мальчишка неподалеку все еще дергался, но уже по-неживому. Сверху съехал Олег, поставил винтовку, взял автомат, отщелкнув предохранитель на автоматический огонь:
— Все, пошли. Богдан, сука!
— Все-все-все, я уж не сплю, — Богдан сел с закрытыми глазами, взял свой АКМ и кассету с оставшимися выстрелами к подствольнику.
— А глаза закрыты, чтоб не так страшно было, — пояснил Твердислав. — Тридесять восьмая...
— Тридцать шестая, — возразил Олег и был послан у него же перенятым матом:
— Пошел на ...!
— Кусай за ...! — буднично ответил он.
— Вельботы! — Йерикка, зашипев от боли, перевернулся на спину и, уперев приклад ДП в землю, начал долбить в пару короткокрылых «'корытец», заходивших на удар от солнца. Под плоскими белёсыми брюхами вспухли облачка — и в нескольких местах веси поднялся дым. К вельботам потянулись трассы крупнокалиберных пулеметов, они заходились, но бронированные лохани, быстро маневрируя, дали еще пуск, а потом, поливая все и вся из ливневых установок, ушли прочь.
— Ракету бы сейчас! — зло сказал Йерикка и, меняя магазин, повернулся на живот. Куртка у него на спине вымокла от крови. — Ну, идите, идите сюда!
С этим призывом все были согласны. По крайней мере, в бою не засыпаешь.
Горные стрелки были уже шагах в ста пятидесяти. Так близко они еще никогда не подходили! Два танка горели, но остальные ломились напролом, давя трупы своих же и почти непрерывно стреляя из всего бортового оружия. Пехотинцы группировались за ними.
— Не могу достать! Не могу достать! — орал Олег, поливая ближний танк струями пуль из АК103, словно водой из брандспойта. Отчаянье заставило его разрядить подствольник, но тромблон танковую броню не взял, конечно. — Твердислав, сожги его! Ну же!
— Годи... годи... годи... — Твердислав возил окровавленной рукой по рукояти РПГ7. — Два-то всего счетом и осталось, знаешь ведь...
Бамм! Танковый снаряд, зарывшись в землю, поднял на дыбы здоровенный кусман земли. Олега присыпало (не первый раз за эти дни) и, пока он отрывался (точнее — откапывался, чтобы оторваться), танк с пехотой, группировавшейся за ним, подошел совсем близко. Он перевалил линию обороны, и было видно, как его жирно блестящие гусеницы выхлестывают из-под себя ошметки того, что только-только было живыми людьми.
Пятнадцать саженей. «Тандем» ПГ7ВМ на расстоянии в полтораста саженей пробивает пятидесятисантиметровую броню вместе с добавочной защитой навесного экрана.
— Пригнись! — свистнуло пламя, Олег вжался в землю, успев увидеть, как в солнечной вспышке разлетаются осколками куски брони, штопором свиваются, срываясь с креплений, плитки навесных экранов... — Хвостом в рот, в тык, по голове! Богдан, выстрел, шевелись! Идет, сука-а!!!
Танк с развороченным у носа правым бортом, изрыгая жидкое пламя и снежно-белую пену, продолжал идти. Оба его пулемета стреляли. Йерикка стрелял тоже — по пехоте, бегущей следом. Богдан с очень спокойным лицом заряжал лежащий на плече Твердислава РПГ последней гранатой.
— До хрена же было «мух»! — заорал Олег. — Где «мухи»?! «Мухи» где?!
Двое с пулеметами, поливая все очередями, выбежали из-за танка. Твердислав выстрелил снова — обоих в куски разнесло сорванной броней, танк остановился окончательно. Теперь он горел капитально — весь нос был объят жирным пламенем.
— Через низ уйдут, сволочи! — крикнул Йерикка. — В днище люки!
— Это мы читали! — и Олег швырнул под днище танка ребристую «лимонку». — Вот так! Пехота за танком, Эрик!
— Припечет — сбегут, или зажарятся, — хладнокровно отозвался рыжий горец, — на выбор.
— Еще один! — закричал Богдан возбужденно. Все разом повернулись — второй танк шел к ним через развалины сгоревшего дома, ломая обугленные брёвна, как соломинки и подминая, кроша в пыль саможженый кирпич.
— Мать...— тихо сказал Олег. И пошарил, как во сне, вокруг рукой. — Я говорил — «мухи»...
Огромная, плоская и от того казавшаяся низенькой башня танка была повернута. Он бил по веси снова и снова. Танкисты несомненно видели группу мальчишек возле клуни. И так же несомненно поняли, что у тех нет ничего серьезного.
— Бей по приборам! — Йерикка, положив пулемет на колено, резанул по броне. Олег присоединился к нему.
— Й-ой! — Богдан сложился пополам и скатился вниз, в яму клуни. — О-о... — мальчишка зажимал правое бедро. Олег бросился выволакивать его. Оставаться в яме было смерти подобно — танк наедет, сделает два оборота... и Богдан никогда не выберется из могилы, о которой шутил несколько дней назад только погребен он будет заживо. Олег тащил Богдана, тот, стиснув зубы, помогал руками и ногой, но они срывались... Йерикка, лежа на краю ямы, стрелял вновь и вновь...
— Уходи! — закричал Олег. — Уходи, раздавят! Уходи нахрен отсюда! — но тот лишь дёргал окровавленной спиной, и Олег понял, что Йерикка никуда не уйдет, и закричал отчаянно, умоляюще: — Эрик, дурак, живи! Уходи! Живи, скотина!
«Да-да-да-да!» — соглашался «дегтярь», но Йерикка не слушал свой пулемет, он лежал наверху и стрелял, стрелял в приближающуюся броневую махину. Олег видел, как он сменил диск — спокойно, ловко — дернул затвор и снова ударил огнем.
Олег взвалил Богдана — рывком! — на плечи и, застонав от напряжения, взобрался наверх. Тут же упал — не от тяжести, стоять было опасно.
— Глянь...— захрипел Богдан. Лицо его исказилось.
Сбоку от танка появился Твердислав. Он встал в рост и движением всего тела бросил на корму связку из трех РКГЗ. Мелькнуло тугое, скатанное в яркий ком пламя взрыва, Твердислав дернулся, чтобы броситься в сторону, но правая сторона, танка толкнула его, подминая, как манекен...
— Я-а-а-а!..— бессмысленно и страшно завыл Олег, хватаясь за автомат. Гусеницы танка повернулись, выхлестнув что-то влажное, яркое — и машина застыла. Олег бросился к ней, но Йерикка успел раньше. Он ударил прикладом в висок полезшего из носового люка механика и, едва распахнулся люк на башне, бросил туда гранату.
Твердислав полз в сторону, запрокинув белое с зеленью лицо, и Олег подбежая к нему, чтобы помочь встать. Твердислав двигался, мотая головой, как собака с перебитым хребтом, и следом за ним тянулось что-то мокро-грязное, а сам мальчишка казался слишком... слишком...
Слишком КОРОТКИМ.
Олег остановился, как вкопанный. И сглотнул удушливый ком.
Твердислав казался короче, потому что это мокрое и грязное было остатком его ног, размолотых до самых бедер. Кое-где сквозь грязь весело били ручейки крови.
— Вольг, — глаза Твердислава были спокойными, он облизнул губы, — добей меня. Скорее. Часом не больно мне, но вот станет больно...
— Нет-нет-нет... — попятился Олег, мотая головой. Это было трусливо и даже подло, но то, о чем просил Твердислав, было выше его сил!
Твердислав открыл рот и закричал, колотясь затылком о землю. Вместе с кровью потекла, бурая жижа... Прибежавший Йерикка оттолкнул Олега и, выхватив меч, ударил им сверху вниз в горло кричащего мальчика, а потом, обернувшись, хлестнул Олега по щеке:
— Ты что, спятил?! Ты...
— Ре-бя-та-а-а-а!!!

* * *

Сразу пятеро стрелков выскочили из-за горящего танка, как черти из адской подворотни. Они предпочли не гореть и не бежать, а атаковать растерявшихся горцев. У Богдана заел автомат. Выстрелами из «вальтера» он свалил одного, но тут же был вновь вынужден укрыться в родной клуне и звать на помощь старших мальчишек.
Олег нажал на спуск подствольника, забыв, что он разряжен. Йерикка поступил умнее — бросил во врагов гранату и сам рванул вперед, строча из пулемета; навстречу ему выскочили двое. Высоченный стрелок ударил по «дегтярю» ногой и замахнулся на горца штыком. Олег вскинул свой автомат, чтобы срезать врага, но на него сбоку прыгнул второй — с ножом в руке. Сбитый ударом тела, Олег рухнул наземь.
Упав, он перекатился через плечо и, оказавшись на четвереньках, поймал руку противника с ножом, пнул его в колено и швырнул через себя — нож полетел в грязь. Олег навалился сверху на упавшего, ничком врага и, хрипя от ненависти, всем весом своего тела и злости вдавил его лицо в жижу на земле — и держал до тех пор, пока тщетно пытавшийся сбросить мальчишку стрелок, не перестал дергаться.
Йерикка, сидя на корточках, стирал грязь с пулемета. Его противник лежал на спине, лоб заливало синюшное пятно, глаза были закачены под веки.
Дым от горящих танков мешал смотреть, но, судя по звукам, атака захлебнулась. Олег, ругаясь, извлек Богдана из ямы и перевязал сильно кровоточащую, но не опасную рану в бедре. Йерикка,стоя над телом Твердислава, медленно сказал:
— Он погиб, как герой, бедняга... Два танка сегодня. Спас нас всех...
— Похороним его? — спросил Олег. Спать не хотелось, но мальчишка знал по опыту — сейчас схлынет напряжение, и...
— Пожалуй, — Йерикка кивнул на снарядную воронку неподалеку.
Олег поднял убитого друга. Друга? Нет, пожалуй. Своими друзьями в чете он мог назвать Йерикку, Богдана... ну, еще — Гостимира. Просто этот парень был ОДИН ИЗ НИХ. Может, и не друг. Но боевой товарищ, погибший своем посту.
Твердислав был легче, чем при жизни, хотя с мертвецами вообще-то наоборот. Олег бережно опустил его в воронку, не замечая, что пачкается в крови. Закинул, лицо убитого остатками его плаща. И кутами начал сгребать землю в воронку.
— Погоди, — подошел Йерикка с лопатой, бог весть где взятой, — я быстрее.
Он еще не успел закончить свою работу, когда из веси прибежал мальчишка — он тащил котелок тушеного с овощами мяса, а за плечами — аж четыре одноразовых американских М72А2. Бухнув все это добро наземь, он сообщил:
— Принес, вот.
— Где ты раньше был?! — вдруг взорвался Олег, сжимая кулаки. — На десять минут раньше, и... а теперь — видишь?! — он в осатанении ткнул в сторону засыпанной воронки. — Там мой друг лежит! Он танк гранатами взорвал! Гранатами, потому что траханых РПГ...
— Будет, что он-то виной? — угрюмо спросил Богдан. — Есть станем лучше... Да и ты садись, — обратился он к хмурому парнишке.
Одних лет с Богданом — но мельче, босой, в куртке на голое тело, висевшей мешком, и подвернутых штанах, мальчишка был голоден, если судить по тому, как он ел. Горцы же снова начали засыпать, но по всей линии опять зашумело, залязгало — начиналась атака, и не с кем Олегу было спорить, какая по счету...
— Так, — Йерикка прикрыл кастрюлю трофейной каской, — потом доедим... Молодые люди, дым меня раздражает, предлагаю выдвинуться за эти горящие гробы.
— Принято единогласно, — Олег вытер ладони о траву и подхватил все четыре РПГ.
Они перебежали под прикрытием дыма саженей на двадцать вперед и залегли среди перепаханной земли рядом с тремя лесовиками. Олег только теперь заметил, что мальчишка поперся следом за ними — он нес «архар» убитого Твердислава, обоймы рассовал в глубокие карманы куртки.
— Шел бы ты к родным, домой, — уже беззлобно посоветовал Олег, раздвигая трубы РПГ для стрельбы.
— Я из Панкова, — мальчишка нахмурился сильнее прежнего, потом с каким-то вызовом взглянул на Олега: — Сообразил, городской?
— Въехал, — пожал плечами Олег. Собственно, ему было плевать — в веси, возможность погибнуть была не меньше, а то, что мальчишка решил умереть с оружием в руках, не заслуживало ничего, кроме одобрения.
На этот раз Олег опоздал со снайперкой — пока пробирались на новую позицию, враг оказался уже на дальности действительного огня из автоматов.
— Две танка, еще две машины, две скорострелки, двести сажен!— выкрикнул Богдан.
— Подпустим на семьдесят, — решил Йерикка.
Олег выпустил навесом по пехоте два тромблона. Один из лесовиков молча сунулся лицом в приклад своего карабина — пуля угодила ему в левое ухо. Одна из машин, объезжая широкую воронку, подставила бок — Богдан выстрелил почти мгновенно из РПГ и со смехом отбросил использованный выстрел; машина загорелась, пехотинцы-десантники посыпались через люки...
— Беречь для танков! — предупредил Йерикка. Но один танк уже горел — его подожгли откуда-то слева. Сперва загрохотал АГС, его поддержал второй, но тут же пара вельботов, вырвавшись откуда-то из-за деревьев, начала утюжить позиции.
— Сволочи! Ах, сволочи! — застонал Йерикка, перекосишись. Олег его вполне понимал. Вельботы безнаказанно и красиво ходили над позициями — когда же они ушли, то АГС больше не подавали голоса.
Потом все начало куда-то подниматься, взлетать — и рухнуло...
...Олег очнулся оттого, что его кто-то целовал и при этом зачем-то бил кулаком в грудь. Мальчишка открыл глаза — и увидел над собой Богдана. Тот заулыбался и что-то сказал, но Олег не понял, что. Его стошнило. Отплевываясь, он попытался сесть, но Богдан придавил его к земле:
— Лежи, что ты!
Только теперь до Олега дошло, что бой идет, и вообще, наверное, прошла минута, а то и меньше. И ещё — что Богдан делал ему искусственное дыхание
— Жив? — раздался голос Йерикки. Олег приподнял голову. Йерикка стрелял из-за выброшенной взрывом земли. Рядом с ним отстреливался лесовик. В паре шагов — мальчишка. Второго лесовика не было видно.
— Живой он! — весело откликнулся Богдан, хватая автомат. — Ты лежи, лежи одно, — он коснулся плеча Олега, и бросился к остальным.
— Танк, танк! — заорал лесовик, хватая РПГ. Олег повернулся на бок, нашарил автомат, сменил почти опустошенный магазин и пополз вперед.
Танк был саженей за двадцать. Еще ближе двигалась легкая машина, возле нее бежали и стреляли солдаты, Олег видел их лица, нашивки на форме и даже цвет глаз. Лесовик выстрелил из РПГ, но танк шел... и лесовик встал на колено, подхватывая вторую «трубу», а потом — упал, упало то, что выше пояса, срезанное очередью пулемета. Олег достал из мешанины посеченных кишок склизкую трубу и выстрелил в танк. Одновременно Богдан выстрелил во вторую машину и поджег ее. Олег тоже попал, но танк шел, хотя пушка его молчала, и из дыры в маске валил дым. Зато пулеметы захлебывались, и гусеницы мощно взрывали землю, гипнотизируя Олега — он хорошо помнил, как они обходятся с живым человеком и сейчас чувствовал, что готов бежать, ноги напряглись против воли. Вскочить и бежать. Бежать, бежать, пока не стихнет за спиной этот тупой, мощный лязг, заполнивший собой весь мир! На месте остаться помогло трезвое понимание — стоит оторваться от земли, и он будет тут же убит.
Мальчишка скручивал каким-то тросом три противотанковые гранаты и брикет тротила — с трудом удерживая на весу четырехкилограммовую связку. Олег не сразу понял, зачем он это делает. Понял, лишь когда взглянул в лицо паренька — упрямое, злое, с черными на белом пятнами веснушек, но в то же время вдохновенное. Поняв же, заорал:
— Дай сюда! Я поползу! — но мальчишка, вывернулся почти из самых рук, больно звезданул Олега босой пяткой в глаз и выкатился из-за земляного холма. Полежал, перевернулся на живот и быстро, ловко пополз, вжимаясь в землю.
— Стой! — Олег рванулся за ним, но Йерикка дернул его назад:
— Прикроем его!
В самом деле — пехотинцы сообразили, что к чему. Но три ствола размели мальчишке дорогу. Он на секунду задержался у подбитой машины, поправляя свою связку, махнул рукой горцам и пополз дальше.
— Он же не сможет ее кинуть, то тяжко, — прошептал Богдан.
— Он не станет ее кидать, — тихо ответил Йерикка.
— То как? — расширил глаза Богдан. Вместо ответа Йерикка обнял его за плечо и, помедлив, сказал:
— Смотри, горец, как надо умирать.
Мальчишка поднялся в рост в шести шагах перед носом танка. Видно было, как пули прошили его насквозь, а потом он упал под гусеницы, вскинув над головой руки со связкой, ударившей по броне.
Олег, Йерикка и Богдан видели, как мальчишку разодрало в куски гусеницей... а потом сверкнуло пламя — ослепительно-магниевое, не гранатное. Подброшенная сдетонировавшей боеукладкой, башня танка взлетела и закувыркалась прочь, вращаясь, как тарелочка-фрисби...
— Имя-то его как? — спросил. Богдан. — Как имя-то его?!
И тогда Олег оказал слова, которые десятки раз слышал на Земле, но не воспринимал всерьез — они были далекими, эти слова, они не имели отношения к его, Олега, повседневности... а сейчас вдруг придвинулись, дохнув в лицо сталью, гарью и кровью, сделавшись близкими... Олег сказал:
— Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен... Что еще тебе, Богдан?

Интерлюдия: «Вальс Гемоглобин»

Из серых наших стен, из затхлых рубежей нет выхода, кроме как  
Сквозь дырочки от звезд, пробоины от снов, туда, где на пергаментном листе зари  
Пикирующих птиц, серебряных стрижей печальная хроника  
Записана шутя, летучею строкой, бегущею строкой, поющей изнутри.  

Так где же он есть, затерянный наш град? Мы не были вовсе там.  
Но только наплевать, что мимо, то — пыль, а главное — не спать в тот самый миг, когда  
Придет пора шагать веселою тропой полковника Фосетта,  
Нелепый этот вальс росой на башмаках нести с собой в затерянные города.  

Мы как тени — где-то между сном и явью, и строка наша чиста.  
Мы живем от надежды до надежды, как солдаты — от привала до креста.  
Как расплавленная магма, дышащая небом, рвется из глубин,  
Катится по нашим венам Вальс Гемоглобин.  

Так сколько ж нам лет, так кто из нас кто — мы так и не поняли...  
Но странный сей аккорд, раскрытый, как ладонь, сквозь дырочки от снов все ж разглядеть смогли — 
Так вслушайся в него — возможно, это он качался над Японией,  
Когда последний смертник запускал мотор над телом скальпированной своей земли. 

Ведь если ты — дурак, то это навсегда, не выдумаешь заново  
Ни детского сна, ни пары гранат, ни солнышка, склоняющегося к воде,  
Так где ж ты, серый волк — последняя звезда созвездия Иванова?  
У черного хребта ни пули, ни креста — лишь слезы, замерзающие в бороде.  

А серый волк зажат в кольце собак, он рвется, клочья шкуры оставляя на снегу,  
Кричит: "Держись, царевич, им меня не взять, держись, Ванек! Я отобьюсь и прибегу.  
Нас будет ждать драккар на рейде и янтарный пирс Валгаллы, светел и неколебим, —  
Но только через танец на снегу, багровый Вальс Гемоглобин".  

Ты можешь жить вскользь, ты можешь жить влет, на касты всех людей деля,  
Мол, этот вот — крут, а этот вот — нет, а этот, мол — так, ни то и ни се.  
Но я увидел вальс в твоих глазах — и нет опаснее свидетеля,  
Надежнее свидетеля, чем я, который видел вальс в глазах твоих и понял все.  

Не бойся — я смолчу, останусь навсегда Египетским ребусом,  
Но только, возвращаясь в сотый раз домой, засунувши в компостер разовый билет,  
Возьми и оглянись — ты видишь? Серый волк несется за троллейбусом,  
А значит — ты в строю, тебя ведет вальс веселою тропой, как прежде — след в след.  

Рвись — не рвись, но он не пустит тебя, проси — не проси.  
Звездною фрезой распилена планета вдоль по оси.  
Нам теперь узнать бы только, на какой из двух половин  
Будет наша остановка — Вальс Гемоглобин.   

* * *

— Я все равно пойду.
Йерикка молча смотрел в глаза Олега. Землянин выглядел, как оживший мертвец, поднявшийся из могилы ради одного-единственного дела. А у Йерикки просто не было сил спорить. Силы все уходили на то, чтобы быть чуточку бодрее остальных. Да и дела были скверными, — мягко сказано. Во время атаки вельботов погиб Бодрый, лично лежавший за АГС. Хмур, узнав о гибели брата, ушел, сел над его телом и никому не давал не то что хоронить, но и просто к нему приблизиться. А тут ещё этот придурок решил идти и вытащить Милка. Как будто то, что валяется вокруг без числа и погребения, не было еще недавно людьми! Полверсты через поле, то, что атака может начаться вот-вот, собственная усталость — все это не трогало Олега. Похоже, он и не слышал, что ему твердил Йерикка — глядел, себе куда-то в землю отсутствующими глазами, иногда вытирал, рукавом мокрое от дождя лицо, развозя по нему грязь. А потом сказал — как припечатал:
— Я все равно пойду.
Йерикка плюнул с досады:
— Иди, — разрешил он. — Иди, может, там тебя уже ждут.
— Один с топором и двое с носилками, — оказал Олег. Улыбка, которой Йерикка уже долго не видел на лице друга, и странные слова удивили рыжего:
— Что? — спросил он.
— Это у нас в школе так говорили, — пояснил Олег. — «Иди-иди, тебя там уже ждут. Один с топором и двое с носилками.»...
...Ни автомат, ни меч, ни даже камас Олег с собой не взял. Вообще ничего, кроме револьвера. Все остальное помешало бы проползти полверсты. Была глубокая ночь — не стемнело ничуть, но атаки, прекратились. Как надолго — никто не взялся бы сказать, но про себя Олег решил, что в случае чего отсидится в какой-нибудь «коробке».
Сейчас он полз в грязи среди трупов. Кое-где было чисто, но в большинстве мест убитые лежали валом. Четырёх, а то и девятидневной давности — и свеженькие. В давнишних уже вовсю хозяйничали черви, чувствуя себя, как дома. А погибшие недавно походили друг на друга, как две капли воды — той воды, что, казалось, вместе с кровью смыла с них и жизнь...
Олег переползал через них так же равнодушно, как через канавы или бугорки. Он в сущности никогда не боялся трупов. А тут, на войне, перестал испытывать к ним какое-либо вообще чувство. Смерть выключала человека из жизни, превращала его в... камень, в деревяшку, имевшую вид человека, но не более. Во что-то столько же далекое от человеческого мира, как эти вещи. Жаль только, что нельзя прихватить у убитых врагов оружие...
...Танк, в котором сидел Милок, был взорван собакой-смертником. Экипаж, очевидно, сумел спастись, но кругом лежали трупы пехотинцев. Олег подполз к носу и облегченно поднялся на ноги. Тут его было видно лишь со стороны своих.
На броне танка кое-где собралась прозрачная дождевая вода. Мальчик плеснул ее себе в лицо, стукнул кулаков по металлу — он отозвался коротким мягким стуком. Монолит... Олег заглянул в открытый люк механика — никого. Упершись ладонями в края, Олег полез внутрь.
Он раньше был в танке — когда воинская часть устраивала для школьников «день открытых дверей». Сейчас его поразил контраст между утилитарной теснотой Т-80 и почти роскошью этой машины. Но ни кондиционеры, ни мягкие кресла, ни красивая обивка не спасли танк от гибели.
Через внутренний люк он просунулся в башню. И сразу же увидел Милка.
Оба башенных люка были открыты, внутри — светло. Милок лежал на ребристом полу, свернувшись калачиком и уткнув лицо в колени. Одной рукой он все еще сжимал винтовку, другую выкинул над головой. Светлые волосы слева почернели — пуля попала над бровью, Олег видел серое, точно пеплом присыпанное лицо.
Мальчишка не знал, зачем приперся сюда. Милка он знал не лучше и не хуже, чем полторы сотни других мальчишек племени. Может быть, это был всего лишь протест — неприятие беспамятства, поражающего людей на воине...
Убитого легче всего было бы через нижний люк, но его заклинило взрывом. Олег потащил горца через люк механика, попутно думая, как волочь его через поле.
Он уже выбрался наружу сам и наполовину выволок труп, когда услышал хрипловатый, но спокойный и уверенный голос:
— Бог помощь, сосед. Ты чего дохлятину ворочаешь?
Холодея, Олег обернулся.
И умер, умер сразу, умер на месте.
Потому что они стояли за танком — так, чтобы их нельзя было достать со стороны веси. Оба казались грозными, из-за тяжелых жилетов о наплечниками и круглых шлемов, не касок, скрывавших почти всю голову. Широколицый мужчина с ливневым пулеметом — он говорил — был старше, с усталым и надежно-уверенным лицом. Второй — года на четыре постарше Олега — держал мальчишку под прицелом автомата, его лицо выражало нервозность и азарт. Новичок. Хобайны. Раньше их тут не было — встало Стрелково поперёк горла, лучших своих прихвостней данваны сюда бросили... Эти мысли вихрем пронеслись в голове Олега, как уже не имеющие к нему отношения. Если даже он успеет (а он не успеет!) выхватить револьвер — выстрелить ему не дадут. И Олег прислонился спиной к холодному, мокрому танковому носу. Странно, непреодолимо захотелось спать. Он зевнул, получилось судорожно...
Старший непонятно посмотрел на мальчика, на полувыпавший из люка труп. Спросил вдруг:
— Брат? Или товарищ?
— Любовник, — зло ответил Олег. (На злость силы еще оставались, удивительно!). — Стреляй, хватит болтать, — и добавил; — Сволочь, охвостье данванское...
— Он еще лается! — возмутился молодой. — Шлепнуть его и делу конец... — он двинул стволом автомата с узкой щелью формировки потока, нажал клавишу спуска (и Олег умер второй раз...), но старший его остановил:
— Погоди... Горец ты? — спросил он Олега.
— Я с Земли, — с вызовом сказал Олег. — Слышали про такую?
— А он? — хобайн кивнул на Милка.
— Горец.
— Значит, друг... Давай, тащи его. И ползи отсюда.
Молодой хотел что-то сказать, но потом пожал плечами и промолчал. Олег внимательно посмотрел на хобайна, сказал:
— Врага надо убивать там, где встретишь. Это закон.
— Славу свою добывай в бою, — ответил хобайн. — Это тоже закон. Зачем убивать безоружного?
— Это за вас другие делают, — не отвел глаз Олег.
Потом он повернулся и потянул на себя Милка. Он все еще ждал выстрелов.
Но они не прозвучали.

* * *

— Хобайны? — спросил Гоймир задумчиво. — И наряжены полно?
— Да, — кивнул Олег. С усилием поднял голову после кивка.
Гоймир покусал кожу краги. Глаза у него закрывались, словно железные шторы без противовеса.
— Так то значит — брать весь готовятся, — сказал он. — Одно — как? И нам что быть? Вон, — он кивнул на Ревка и Яромира, сидевших неподалеку. Они замерли, привалившись к каменной стене, вытянув ноги и безучастно глядя перед собой, — то видел? Часом спать можно, а они-то не спят. Нет мочи уснуть. А кто еще разное несет, с места на место безделком бегает, патроны перебирает... Другие уж так уснули, что огнем жгли — мычат, а не проснутся! Всем часом выспаться нужно, хоть часов шесть. Так не дадут они нам те часы!
— Дураки будут, если дадут, — подтвердил Олег. А Йерикка вдруг сказал задумчиво:
— Я боюсь, что они не только не дураки, но еще и умнее, чем мы думаем.
— Ясни, — сказал Люгода. На забинтованной голове Касатки оставались открытыми лишь рот и глаза, Люгода громко дышал.
— Они знают, что мы не спим пятые сутки. Шесть часов, чтобы выспаться, они нам не дадут. А вот час-полтора, чтоб ЗАСНУТЬ — дадут вполне. И проснемся мы в плену... или в вир-рае. А что до хобайнов — так их данваны с вельботов прямо в весь высадят, как они с Медведями тогда поступили.
— Нельзя давать ребятам спать, — Олег чувствовал, что едва ворочает языком.
— Так ты и сам спишь одно, — безо всякого укора оказал Гоймир. — Мы все засыпаем. А если кто и нет — тот на малое дело не годен, куда воевать... Хоть четыре-то часа, пусть, и не шесть! — он выругался и ударил по грязи кулаком.
— Ну что же, выход один, — Йерикка встал, подпираясь пулеметов. — Пусть спят ребята, сколько можно. А мы потом разбудим тех, кого получится.
— Хороший выход, — Олег встал тоже. — Пошли бродить. На ходу я пока еще не спал.
Они с Йериккой отошли шагов сто, и рыжий горец сказал, кладя руку на плечо Олега:
— Ты крепкий. Я бы не поверил, хотя Крук мне рассказывал, что твой дед тоже всех удивлял... Но ложился бы ты спать. Ты не воевода...
— Ты тоже, — улыбнулся Олег...
...Ударившись лбом в стену, Олег проснулся и потер ушибленное место, пробормотав:
— Впредь не зарекаться...
Весь дрыхла. Кто где мог и уже часа два. Если и будет атака, то только сейчас...
Шесть больших вельботов шли к деревне под прикрытием двух более мелких, ощетинившихся стволами машин. Олег тупо смотрел на них — силуэты, плывущие через дождь. «Вот,» — бухнула мысль, мальчик перехватил автомат удобнее, сел у плетня и уснул...
...Йерикка сумел собрать полсотни человек. Горцев среди них не было ни одного — женщины и дети лесовиков, которые все-таки худо-бедно спали. Он рассчитывал расстрелять вельботы, когда они зависнут для выброски десанта по канатам. И никак не ожидал, что большие машины с ювелирной точностью сядут прямо в улицы!
Рыжий горец понял, что это — смерть. Люди, казавшиеся неловкими из-за брони и снаряжения, побежали в улицы быстро и ловко. На редкие выстрелы они отвечали лавиной огня из ливневого оружия, ракетных ружей и дробовиков, снаряженных гранатной картечью — таких «стволов» у обычных данванских рабов не было. Причём огонь был такой плотности, что можно было подавить вражескую группу, а не одинокое ружье. На спящих хобайны не обращали ни малейшего внимания — или просто не могли отличить их от убитых, хотя вряд ли; на лицах Йерика различал маски тепловых сканеров.
Он застрелил троих. И видел, как убили еще стольких же. Но за этих шестерых убитых врагов отдали жизни тридцать семь лесовиков. Женщин и детей. С оставшимся — их было не более десятка — Йерикка отступил к импровизированной больнице, где находились раненые.
Тут он получил неожиданную помощь. Человек пятнадцать раненых, превозмогая боль, взялись за оружие, среди них был и Морок. Пробовал встать Краслав, но его сил хватило лишь доползти до порога, где он и остался лежать, задыхаясь от бессильных слез.
Кольцо наступающих сжималось. Йерикка никому не молился. Он только проверил, выведено ли наружу кольцо закрепленной под курткой и рубахой гранаты. Внуку старого князя и сыну казненного данванами подпольщика нельзя попадать в руки врага живым. Когда припрет — он выдернет это кольцо.
И, может быть, через несколько лет в племени Рыси — далеко отсюда — родится мальчик, который вырастет похожим на него, Йерикку.
Он очень хотел в это верить.
Но подлая память, которую он обрел, живя в лживом и безжалостном городе, подсовывала коварные строки...

А время уходит... Куда? 
Может — в вир-рай,  
Где звезд свёт колюч? 
А может быть — просто 
Идет в никуда? 
И мы — в никуда... 

Не по звездному мосту, 
Который — над нами  
В лохмотьях туч. 
Не в вечную жизнь, 
А для вечного тлена. 

Не в звездную высь, 
А просто — под землю, 
Не чтобы вернуться —  
А так вот, навечно. 
Могилы сомкнутся, 
И в Верью нет веры... 

— Замолчи, — прошипел он, прогоняя голос, и повел стволом, выцеливая первую расплывчатую фигуру врага.
Пусть — не похожий. Пусть. Лишь бы родился. Родится — значит, племя останется жить. Ради этого стоило умереть.

* * *

Олег не хотел просыпаться. Он не желал возвращаться в шумный, грохочущий мир, в эту войну, в эту смерть. Он спал — и спать было прекраснее всего, что он знал в жизни.
Мешал только Голос. Он бился в клетках сонного мозга, как рев тревожной сирены. Он кричал и звал.
«Вставай! Да вставай же, подонок, мразь, трус! Надо драться! Ты слышишь — идет бой! Встань, мальчишка, ничтожество! Это предательство — спать! Предательство — спать!»
«Отстань, — отбивался Олег, — я хочу спать, и я не желаю, чтобы мне указывали, что делать! Я...»
«Настоящий Олег — это я! — кричал голос. — Я, а не тупая, ленивая, ничтожная скотина, кусок мяса, который дрыхнет, пока убивают его сородичей! И я, Олег Марычев, не позволю тебе валяться и храпеть!!!»
Огненная боль рванула тело слева под ключицей — словно впился в него клыками какой-то зверь.
Рысь, например.
Олег открыл глаза...
...Хорошо, что он не пошевелился. Широкие спины шестерых хобайнов, согнутые около остатков стены, видны были шагах в десяти. Хобайнн возились с чем-то, похожим на легкое орудие... и Олег услышал команду:
— Выжечь их!
«Хорошо, что автомат не забрали.»
Он поднял оружие, прицелился в крайнего левого и вогнал весь магазин, тридцать 7,62-миллиметровых бронебойных, жал, по дуге — до крайнего правого, прямо в широкие маскировочные спины...
...Йерикка сделал свое дело. Он со своей инвалидной командой, бабами и детьми задержал десант почти на три часа, и хобайнов ждала даже не неожиданность, а нечто страшное. Они оказались в ловушках — невозможно было определить, откуда начнет стрелять очередной проснувшийся. Некоторым показалось, что встают мертвые — а что еще думать, когда лежащее в грязи, перепачканное кровью тело вдруг поднимается и открывает огонь. Рассеянные по веске хобайны вынуждены были вести бой мелкими группами в окружении. В ответ на их требования подкреплений к Стрелково пошли машины и пехота — применять артиллерию и вельботы теперь, когда, бой стал похож на слоеный пирог, было опасно.
Десант, который должен был принести почти бескровную победу, сыграл на руку защитникам Стрелкова...
...— Сволочи, я спать хочу, — бормотал Олег, — сейчас вас всех кончу и досплю!
Под его словами подписался бы любой из защитников. Сейчас они стреляли даже не в данванских слуг, а в тех, кто-таки не дал им выспаться как следует. При малейшем затишье бойцы вновь начинали дремать.
— То добрый выстрел! — похвалил Богдан, когда танк, выпустив снаряд, прямым попаданием накрыл пулеметный расчет хобайнов. — Часом хоть целуй их — до того красно они своих шерстят!
Богдан, Олег и кто-то из местных пацанов держали оборону в развалинах вечевого подворья. Танковый снаряд разорвался на обрезе стены, осыпав обороняющихся щебнем. Мальчишка, стрелявший из окна, грохнулся вниз, но тут же сел и потряс головой:
— Ух!
— Жив? — окликнул его Богдан.
— Так что мне сделается? Я откуда только не падал, не то что с окна! — возбужденно почти кричал мальчишка. — С дерева падал сто раз, с лошади — двести, под танк падал...
— Под танк?! — изумился Богдан, меняя магазин.
— А то, — кивнул мальчишка, — танк до сих пор во-он там за околицей ржавеет!
— То как? — недоверчиво спросил Богдан.
— Ну я ж под него с гранатой падал, — пожал плечами мальчишка и засмеялся вслед Богдану.
Танковый люк откинулся, из него показалась голова танкиста. Он опасливо поворачивался, смотрел вокруг.
Крах! Танкист дернулся и сполз обратно. Олег перезарядил винтовку, процедил:
— Ну, идите сюда!
Танк, похоже, определился. Но, не прошел он и пары саженей, как из подвального окна, на треть засыпанного щебнем, выдвинулся ухват, в котором — очень удобно! — лежала противотанковая мина. Ухват опустился точно под накатывающуюся гусеницу...
Рррах! Гусеница «потекла». Разворачиваясь, словно мамонт-подранок, танк кормой въехал в одни развалины, носом — в другие. Пушка, угрожающе качнувшись, начала разворачиваться. В тот же момент мальчишка, содрав с себя куртку, ткнул ее в ствол и, пропихнув ударом автомата подальше, скатился в сторону, крикнув:
— Ложись!
Вместо обычного гудящего выстрела танка раздался настоящий взрыв. Олег оторвал голову от щебня. Ствол орудия был разворочен «цветочком». Из открытого башенного люка валил дым.
Мальчишка сел и, сплюнув, сказал:
— Вот так вот.
А Олег, перевернувшись на спину, захохотал.
— У... ух... ватом, — стонал он, колотя кулаком по щебню и повизгивая. — Ухватом и ку-ку-ку...
— Лет шесть еще протяну, — с важным видом сказал мальчишка, — жениться успею, ты только подольше кукуй.
— Курткой! — выпалил Олег. — Ухватом и курткой! Танк подбил! О-о, мне нравится эта война!
— Вольг! — Богдан ткнул в сторону развалин наискось: — Гляди! Уходят!
Правильней было сказать «убегают». Группа хобайнов пересекала развалины.
— Поняли, что они тут не в кассу, — довольно сказал Олег. — Ну уж нет, без базара, я вас не отпущу...
Крах! Бежавший первым дёрнулся и, ткнувшись головой в стену, рухнул на землю. Олег выстрелил в последнего — тот, раскинув руки, повалился тоже. Но остальные, похоже, засекли, откуда стреляют.
— Стерегись! — прокричал Богдан. Струя радужного пламени — высокотемпературной плазмы — врезалась в развалины немного в стороне, резко запахло испаряющимся камнем. Вторая струя ударила ближе, но Богдан ответил очередью, пробив висящий за плечами одного из хобайнов накопитель — и часть улицы утонула в нестерпимой яркости вспышке. Мальчишки выскочили, из развалин на параллельную улицу, где горящая машина, словно раненый зверь, ворочалась среди руин. Очевидно, погиб экипаж, а управление заклинило. Неподалеку кучей лежали восемь или десять лесовиков.
Олег приложился и выстрелом из подствольника разул машину на вторую гусеницу. Потом, подбежав к корме замершего чудовища, постучал прикладом в бронедверцу:
— Есть кто живой? Выходи, болезные, по счету три не выйдете — сожжем в Попенгаген! Раз!..
Дверца распахнулась, наружу вылетели две автоматических винтовки, показались двое стрелков. Один из них бормотал:
— Не стреляйте, не стреляйте...
Второй вылез неловко, уже держа руки поднятыми. Олег схватил его за шиворот, бросил к стене:
— Давай, скотина!
Богдан пнул первого в бедро, потом — ниже пояса, крикнул:
— По-внутри — кидай стволы!
Из машины вылетели еще несколько винтовок, один за другим вылезли четверо стрелков. Мальчишка-лесовик, уже заглянувший в башню, доложил:
— Тут мертвые... Эй, ты! — он ткнул одного из стрелков в спину, — Снимай куртку, живо!
— Сейчас, сейчас... — заторопился тот. — Вы только не стреляйте, не стреляйте...
— Хорошая куртка. Барахло у вас хорошее. А сами вы — хорошее барахло, — скаламбурил мальчишка, влезая в куртку. Солдат кивал и улыбался, словно паренек говорил на иностранном языке, и стрелок боялся его обидеть, сказав что-то не то в ответ. Олег с отвращением смотрел на пленных, которым их ужас не давал даже стоять прямо, они гнулись, приседали, корчились, словно нестерпимо хотели в туалет. Славяне, такие же славяне, как горцы, той же крови, почти с тем же языком... Как изуродовали их душу надменные и всесильные господа со звезд — не оставив ни гордости, ни веры, ни чести — только простейшие животные инстинкты, над которыми доминирует главный — страх за свою бесценную жизнь.
— Отойди, — потребовал Олег, двинув стволом автомата. Мальчишка послушно отошел. — Лицом к стене, быстро! — крикнул Олег. — Быстро! — никто не повернулся, стрелки обезумевшим, глазами смотрели на автомат.
Олег прошил их одной очередью. Четверо упали сразу, один — попятился к стене и сполз наземь по ней. Шестой удержался на ногах, но Богдан, подойдя к нему, вложил в ухо ствол «вальтера» и, сказав «бам!», нажал спуск.
— Тебя как зовут? — спросил Олег у спокойно наблюдавшего за этим мальчишки. Тот вдруг засмеялся:
— Не узнали?! Нет, честно не узнали?!
— Не-е... — удивился Богдан. А Олег, всмотревшись в лицо лесовика, сказал уверенно, удивляясь, как он не сообразил раньше:
— Володька! Вот черт! Ну, Богдан-то тебя не узнал, он тебя и не видел, но я, я-то! Жив?! Молодчина!
А про себя подумал, что здорово изменился их проводник...

Интерлюдия: «Легенда»

Среда связок в горле комом теснится крик.  
Но настала пора, и тут уж кричи не кричи. 
Лишь потом кто-то долго не сможет забыть, 
Как, шатаясь, бойцы о траву вытирали мечи. 
И как хлопало крыльями черное племя ворон, 
Как смеялось небо — а потом прикусило язык. 

И дрожала рука у того, кто остался жив, 
И внезапно в вечность вдруг превратился миг 
И горел погребальным костром закат, 
И волками смотрели звёзды из облаков, 
Как, раскинув руки, лежали ушедшие в ночь, 
И как спали вповалку живые, не видя снов. 

А жизнь — только слово. Есть лишь любовь и есть смерть. 
Эй, а кто будет петь, если все будут спать? 
Смерть стоит того, чтобы жить, 
А любовь стоит того, чтобы ждать. 

— У нас убит один, у Бодрого...
— У Святослава.
— Да, у Святослава — трое. То будет живых семнадцать и шестнадцать... У Стахора осталось одинадесять, у Хассе...
— Хассе убит вечор, в его место Джефри Рендалл...
— Так... у Джефри — четырнадесять, у Люгоды — двенадесять... Счетных семьдесят человек, — Гоймир потер переносицу. — Хвала Дажьбогу, думал я — станет мене живых-то...
Йерикка, до сих пор не считавший, хмыкнул:
— Й-ой, зато из девятисот почти лесовиков цело дай бог две с половиной сотни, да и те все... — он махнул рукой.
Они сидели в комнатке, образованной рухнувшим на две уцелевшие стены полом чердака. Пахло дерьмом, мокрой землей, гарью и кровью. Вот уже как семь часов противник не давал о себе знать, только постреливал. Уцелевшие хобайны стянулись к центру веси и окопались в развалинах. Горные стрелки сидели на окраине. Основные силы обороняющихся сосредоточилась у «больницы».
— Патронов хватает, — сообщил Резан, — а вот гранат — что ручных, что тромблонов, что выстрелов к гранатометам — тех не стало считай. — Прорываться станем, — вздохнул Гоймир, — князей, воевод, да бойров прежде на вече сведем... Вольг-то где?
Едва он это спросил, как Олег спрыгнул сверху, устоял на ногах и засмеялся. Богдан и Володька уселись на краю стены, свесив ноги.
— Гони своих оружничих, — мотнул головой Гоймир. Олег щелкнул пальцами — младшие мальчишки переглянулись, хихикнули и исчезли. Олег посмотрел им вслед и начал деловито:
— В общем, так. В сторону гор можно рвать, особенно если мы врежем в одну сторону, а женщины с детьми пойдут туда. Гостимир рацию слушал — подошли Горд и Вийдан, и еще кто-то. Они встретят и прикроют. Горда я видел сам. Он все так же воняет рыбой.
— Не шутковать можешь? — покривился Гоймир.
— Могу, — согласился Олег. — Вопрос в том, кто будет тем идиотом, который останется прикрывать? Лично я не намерен никому уступать этой чести.
— Позитивная оценка своих умственных способностей, — согласился Йерикка.
— Так что, — Гоймир кивнул, — мы и станем. Семьдесят бойцов с ручками хватит. А как уйдут люди, так и мы пойдем. Кто куда. Собираем наших-то. Говорить станем...
... — Я не уйду!
— Куда ты денешься.
— Я сказал — не уйду!
— Скажу — и уйдешь.
Володька стоял перед Олегом, сжав кулаки и сверкая глазами. Землянин совершенно хладнокровно чистил автомат. Богдан, полулежавший неподалеку, в разговор вообще не вступал.
— Что ты меня гонишь? — голос Володьки стал жалобным. — Раньше был хорош...
— Ты и сейчас неплох. Но ты мальчишка. Тебе еще жить и жить. Я тебе сколько накуковал? Четыре — как минимум. А я куковать умею.
— А Богдан? Вольг, ты не шути, пожалуйста! Понимаешь, я воевать хочу, — голос из просто жалобного сделался умоляющим, — я им, гадам, мстить хочу за... — он махнул ладонью под глазами: — Олег, пожалуйста!
— Володька, я тебе сейчас влуплю...
— ...и оставишь?! — с надеждой хлопнул намокшими глазами мальчишка.
— ...и отдам под конвой. Все. Разговор закончен. Иди.
— Вольг, ну же ...Богдан.
— Богдан — родич, воин племени.
— А ты?! — завопил Володька.
— Я — местьник. — сурово ответил Олег. И добавил жестко: — И я твой командир. Ты сам это сказал. И я приказываю тебе уходить.
— С бабами и сопляками, — горько сказал Володька, поправляя на плече ППС.
— Уходят и бойцы, — непреклонно возразил Олег.
— Я все равно буду драться, — тихо, но решительно сказал Володька. — Я в горах останусь, один останусь, если не разрешат!
— Владислав,— тщательно выговорил имя мальчика. Олег и, взяв его за плечи, поставил между колен, — парень, пойми ты. Я тебя понимаю, не думай, но пойми и ты меня. Тут, — он ткнул себе под ноги, — не будет никакой победы. Ничего такого, про что станут былины складывать. Мы дадим вам уйти и уйдем тоже. А тебе еще достанется повоевать. Поживи. Найди себе девчонку, поцелуйся с ней! — Олег встряхнул мальчика. — Черт, с ними можно не только целоваться, я тебе точно говорю! А потом можешь воевать снова.
«Я говорю, как взрослый с ребенком! Вон и Богдан пялится,» — смущенно подумал Олег. И отстранил мальчика:
— Ну, Владислав, давай. Иди и не вздумай обмануть командира. Бойцы так не поступают.
Мальчишка подался к Олегу и, крепко его обняв, почти побежал прочь, оставив землянина посмеивающимся, смущенным и недоумевающим.
— Братишку бы мне такого, — сказал Олег наконец, поворачиваясь к Богдану. Тот сидел, надутый: — Э-эй, ты что, ревнуешь?!
— Что выдумал, клянусь тупиком Перуновым! — хмуро ответил Богдан, не глядя на Олега и пиная ногой мусор.
— Богдан, — ласково сказал Олег, — ты дурак.

* * *

"21 руеня. В школе уже три недели идут занятия, а тут все осень никак не наступит, все деревья зеленые... ЭТО — Я?!?!??''
Мысль, мелькнувшая в голове Олега, была полна недоумением и ужасом. Он поднял руку, чтобы ударить по воде и уничтожить этот кошмар, но тут же с усмешкой опустил ее. Похоже, он превращается в дикаря, который старается уничтожить то, что его пугает — и считает, что этим исчерпывается дело. Олег вновь всмотрелся в отражение.
Резко выступившие скулы... четко очерченный подбородок... темные губы в ещё более тёмных трещинах... загорелая, обветренная кожа... холодный, усталый взгляд покрасневших глаз... волосы — сосульками неразличимого цвета, отросшие, спутанные... (Олег достал из-под жилета подарок Бранки, помедлил и, расправив, стянул пряди надо лбом, чтобы не мешали глазам.) Человек в заводи выглядел усталым и даже больным — но одновременно опасным. Ещё в мае Олег не поверил бы в себя — ТАКОГО.
Он выспался, но усталость не прошла. Она лишь стала незаметной. Хронической. И это было опасно. Такая усталость накапливается и убивает... или сводит с ума...
...Они вырвались из веси и сразу же разошлись в стороны. Просто чтобы запутать следы, еще не решив, кто что будет делать дальше. Чета Гоймира забилась в какой-то овраг и проспала там почти четырнадцать часов. Первое, что они ощутили, проснувшись — боль от ран и дикий голод. Кое-кто просто не смог сдвинуться с места. Остальные, не дожидаясь команд, разошлись вокруг в поисках жратвы...
...Поднявшись на ноги, Олег вброд перешел ручей. Дождь не переставал, мальчишка давно забыл, что такое сухие одежда и обувь, да это его и не слишком волновало. Он был жив — это уже очень много. Как тут говорят: «В бою побывать — цену жизни узнать.» Правильно...
На полянке между сосен и здешних деревьев, похожих на маленькие ели, но с тонкими листьями вместо иголок, росли собранные в шары мелкие бело-зеленые цветы на ножках высотой в полметра. Олег узнал черемшу и упал на колено, доставая камас. Разрыхлив землю вокруг нескольких кустиков, мальчишка выдернул их, отсек небольшие луковички, очистил острием и начал с хрустом жевать, посматривая по сторонам и морщась от скрипящей не зубах земли. Из близких кустов на него смотрела, мигая большущими глазами, мавка — улыбалась, и взгляд ее был безмятежен; оборванный и грязный человек, от которого пахло смертью, ее не пугал и не удивлял. Самое любопытное и доброжелательное создание здешних лесов...
Сейчас, когда голод начал отступать, Олег вспомнил сам прорыв — и замер, неровно дыша и глядя мимо... мимо всего на свете...

...Они ударили единым кулаком и проломили окружение почти сразу — с грохотом, стрельбой, криками; так, что казалось — не семьдесят, а семьсот человек прорываются наружу. Скорей всего, враг так и подумал. Шесть или семь большегрузных машин, набитых взрывчаткой, попались им в руки посреди всего этого хаоса — на них уходили дальше, и Олег, если честно, по сю пору не понимал, как они не взорвались в бушевавшем вокруг море огня, когда неслись через вражеские тылы, лежа поверх ящиков со взрывчаткой и стреляя во все стороны.
В какой-то момент Йерикка вырвал из рук Олега готовый к стрельбе «шмель» и, вскочив, выпустил термобарическую капсулу — проследив ее полет, Олег увидел корытообразные тени вельботов, которые в тот же миг закрыл шар объемного взрыва, а потом Йерикка заорал:
— Попал! Хоть на земле одного кончил!
Они бросили грузовики и подожгли их в трех верстах от веси, в самом лесу. Тут их нагнали хангары. Отбиваясь, чета уходила в лес, заставив врага гоняться за своей тенью... и в конце концов — оторвалась, но ещё долго потом в бешеном темпе уходила по лесам, будто задавшись целью загнать себя насмерть...
Странно, но, когда они спали в овражке, Олег увидел сон. Первый за огромное количество дней. Наверное — за минуту-другую до пробуждения, когда организм отдохнул. Странный сон.
Он видел актовый зал своей школы в Тамбове. Зал выглядел так, словно в нем только что закончился вечер — горел софит над пустой сценой с оставленными инструментами, рисовались в полумраке ряды столов. Олег помнил этот вечер — перед самым отъездом на Эльдорадо, помнил, как готовили его и как он проходил.
Он вошел в зал по какому-то делу — не ТАМОШНИЙ, а ЗДЕШНИЙ — с оружием, в грязной, порванной одежде, с мечом за плечами, как будто так и нужно. Сперва ему показалось, что внутри никого нет. Олег прошел вдоль столов и увидел за крайним, возле самой сцены, где свет софита был достаточно ярким, двух человек. Он подошел ближе — и узнал Вадима и Юрку Юрасова, одетых в военную форму: мешковатые маскхалаты, перетянутые ремнями. Мальчишки обернулись на подошедшего Олега. Странные у них были лица — печальные, спокойные и строгие.
Олег ничего не спрашивал. Он просто стоял и смотрел, и первым заговорил Вадим:
— Куда ты ушел? — ясным голосом, мягко улыбаясь, спросил он. — Я тебя искал, и родители твои. Вот, до начала августа искали.
— И бросили? — поинтересовался Олег. Юрка негромко сказал Вадиму:
— Он же ничего не знает...
— Мы не бросили, — покачал головой Вадим. — Просто война началась.
— Какая? С кем? — непонимающе заморгал Олег. Юрка удивился:
— А то ты не знаешь?
— Я думал... это только здесь, — смешался Олег. Юрка вздохнул:
— Уже нет... — а Вадим пожал плечами:
— Так что не до тебя стало, извини... Почти вся Россия в развалинах. Да и остальной мир тоже... Мы с ребятами в неразберихе по-наглому пролезли в добровольческую дивизию ВДВ.
— Пролезли, ну и что? — хмуро спросил Юрка. — Я и повоевать не успел...
— Были неверные данные, — пояснил Вадим. — Нас сбросили прямо на вражеские позиции, половина ребят погибла ещё в воздухе. Юрка тоже. Его даже и не нашли... Маме написали, что без вести, но мы-то знаем, что он убит.
— А ты? — холодея, спросил Олег. — А ты?!
Вадим молча улыбался. Вместо него ответил Юрка:
— А он получил бы если не Героя России, то уж «Заслуги» с мечами — точно. Он ведь приземлился прямо на капэ врага; перебил охрану, взял в плен генерала и захватил бумаги. Но уже когда доставил, все к нашим — пуля из снайперки прямо в затылок... Он упал в траншею уже мертвый.
— А мама? Отец? — еле ворочая языком, спросил Олег.
И — к счастью — проснулся.

* * *

Олег вернулся в импровизированный лагерь в самом разгаре обсуждения. Горел под унылым дождем небольшой трескучий костерок, на нем жарились тушка косули и грибы. Лежали на листьях лопуха водянистые ягоды, клубни саранки, корни рогоза, черемша — Олег, ни слова не говоря, выгрузил свою, присел рядом со всеми.
— Переждать, отдохнуть дня четыре — и уходить, — говорил Резан. — Отдохнуть непременно — перераненые у нас все, усталые, Йерикка не даст соврать:
Йерикка кивнул. Краслав — еще совсем слабый — оскалился:
— Мы не кинем сражаться! Ты струсил!
— Нет, — холодно возразил Резан. — Я был за то, чтоб идти к Стрелково. Но часом мы бойцы никакие. Сгинем и все.
— Хочешь, чтоб поломались мы, как Квитко?! — крикнул Крааслав. — Ты про то сам говорил!
— Не шуми, — миролюбиво ответил Резан. — Услышат. Коли чается тебе гибели со славой, так я хочу пожить с пользой.
— То хорошо говорить, раз брат твой, — Краслав ткнул в Данка, чистившего «наган», — целым ходит?
— Т-т-т-т! — помахал рукой Гоймир. — Уймись. Сядь, Славко. Резан?
— Я сказал, — Резан сел и добавил: — Устали мы. Отдохнуть должны. А там и сражаться внове можно.
— Помога где? — вдруг поднял голову Хмур. — Что в городах? Что Земля? Мы бьемся тут... — он вскочил, стиснув кулаки. — Предали нас, кинули! На Земле нас предали, горожане нас предали — кто мы им, горцы, дикие люди! Одно подохнем тут из-за-про сволока этого, чтоб их Кощей...
Олег внутренне сжался и беспокойно посмотрел по сторонам. Наверное, ни разу за эти месяцы он не думал всерьез, что вокруг чужие люди. И вот...
Но он поспешил. Резан махнул рукой. Йерикка длинно присвистнул с насмешливым лицом. Гоймир поморщился:
— Сядь, что ты бредом-то бредить...
— Бредом?! Так где добровольцы их?! Где укрепа?!
— Где укрепа, Хмур? — спросил Гоймир в ответ. — Да вон, горло Вольгу перережь, так станет укрепа перед тобой, что лист перед травой...
— Да то не мне его резать стать, а тебе! — крикнул Хмур. — То не мою пару он поимел и в свою перевернул при всем честном народе — твою! А тебе все улыбки... князь!
Олег почувствовал, как заныло то место, куда пометил его когда-то меч Гоймира. Мальчик взялся за рукоять своего меча, но его опередил Гостимир:
— Заткнись! — меч бояна сверкнул под дождем. — То дело их — Гоймира да Вольга, но за свою сестру я перед Ладой встану, перед коном ее и рядом!
— Мечи?! Так что! — Хмур выхватил свой клинок, сталь ударилась о сталь, лица мальчишек озверели... и в ту же секунду оба меча, описав в воздухе свистящие дуги, отлетели в стороны, схватившиеся едва удержались на ногах, а между ними возник Йерикка. Рыжий горец был безоружен и улыбался. Голос его звучал твердо, но мирно:
— Тихо. Тихо, тихо, тихо, вы что это? Вы на войне, а в это время ни с кем, кроме врага, клинков не скрещивают — так сказал Прав, то закон Рода. Но мы ждем извинений.
— Виниться?! Мне?! За что?! — выкрикнул Хмур запальчиво. Ни он, ни Гостимир не убрали оружия. Краем глаза Олег заметил, что Гоймир держится за рукоять камаса, и пальцы у него белые.
И нет сомнений, в кого он до боли хочет метнуть камас.
— За оскорбления, нанесенные Гоймиру, Вольгу, Гостимиру и Бранке. За то, что плел ты тут о предательстве — извиняться не надо, это просто чушь. Так мы ждем, Хмур.
Злость и бессмысленность волной схлынули с лица Хмура. Он кивнул:
— Добро... Вину мою простить прошу. От всего сердца прошу. Стыдно мне.
— Гостимир, ты первым обнажил оружие, — повернулся к нему Йерикка. Тот убрал меч и с готовностью сказал:
— Прошу простить меня.
— Мы часом не решили, как будем, — Гоймир убрал руку с камаса, в его лицо постепенно возвращались краски.
— А на мой глаз — решили,— возразил Резан. — Часом мы не чета, а семьнадесят тяжелым больных, про себя в первую голову опасных. Останемся — погромят нас. Лишь за нами станут охотиться, иных-то чет в Древесной Крепости нету часом.
— И полагаю, что весей тоже не осталось, — добавил Йерикка.
— Ты тоже голос за уход кладешь? — спросил Гоймир. Йерикка поднял ладонь:
— Дождь. Усталость. Раны. За столько времени отдать врагу только одну долину — это победа. Предлагаю уходить за Моховые Горы, к Тенистому озеру.
— Туда?! — воскликнул Холод. — То ж болотные равнины, а озером — мертвецкая...
— Хоть тихо там, — возразил Йерикка. — Уйдем, неделю пересидим и вернемся. Дадим бой вместе с остальными нашими на перевалах Светлых Гор, наши туда ушли. Гоймир, ты пойми, Резан прав. Мы не сможем сражаться. Почти все больны от усталости, я за свои слова отвечаю. Раны заживают хуже, раздражительными все стали, спят плохо...
— Оплевал нас вконец, — усмехнулся Рван.
— Да нет, это просто логичное завершение слишком долгого периода боевой активности, — парировал Йерикка. — Еще немного — и пойдут необратимые изменения в организмах. Данваны нас голыми руками возьмут и даже убивать не станут — раздадут по своим больницам, как экспонаты. Мне не улыбается до конца дней — своих рыть окопы детским совочком, кричать «пух-пух» с палкой в руках и обращаться к посетителям с криком: «Бросай оружие, гад!»
— Умеешь ты говорить красно, — кисло признал Гоймир. Посмотрел, вокруг признался: — Й-ой, тошно-то уходить уходом?
— А кому радостно? — спросил Резан. — Вольг, чего молчишь, как неродной?
— Мне вот что скажите, — медленно спросил Олег, — у вас снег когда начинается?
Все уставились на него. Потом Йерикка медленно — так же, как Олег — заявил:
— Э-э-э... а ведь точно. Это он в корень. Еще месяц — и тут на сажень будет.
— Как станет, — возразил Одрин, — три-то года назад листопад покончился, грудень вовсю заступал, а плюс пятнадцать стояло — и ни снежинки.
— Три года назад — не знаю, — объявил Олег, — но уж давайте снег предположим в обычное время. До тех пор желательно дожить, поэтому и я предлагаю уносить ноги. Не будем опускаться до тривиальных обвинений в трусости, — он не удержался от укола; Йерикка изумленно покачал головой, услышав ввернутое могучее словечко «тривиальный», совершенно убойно звучавшее в такой обстановке, — трусов среди нас нет по определению. Идиотов — больше, чем я предполагал. Когда мы выходили из Рысьего Логова — думал что только я да Эрик, теперь вижу — ошибся. Но трусов нет... Буду говорить о себе. Я плохо сплю. Мне снятся унылые кошмары. Я похудел килограмм на пять. По-вашему — это треть пуда. Наконец, я просто хочу высушиться. Я две недели хожу в мокром барахле. Конечно, я уже почти привык и это создает определенный колорит. Но в перспективе, если чуточку похолодает — создаст еще и кучу болезней.
— Ясен день, — кивнул Гостмир. — Просто порешим: кто за то, чтоб тут встать?
— Я! — крикнул Краслав.
— Я, — неожиданно заявил Богдан.
— Ого, — негромко заметил Олег.
— Я, — кивнул Мирослав.
— Даже коли два моих приложатся, — задумчиво подвел итог Гоймир, — так поровну — пять против двенадесяти. Что же — по-завтра уходим. Коротким путем. А часом поедим, то никогда не вредно.

* * *

Ночью неожиданно появились комары. Обычно они в дождь не донимали. Но сейчас, очевидно, ребята легли спать в их родном доме — кустарнике — и, возмущенные наглым вторжением, комариные четы двинулись на отражение мерзких пришельцев, примерно показав горцам правильность их собственной тактики быстрых и мелких налетов. Мальчишки отбивались до утра — и в конце концов все были в крови, как после тяжелого и неудачного боя, а комары, трубя победу, отступили.
— Да сколь же им данваны заплатили? — в полном изнеможении простонал Гостимир. А Богдан, к утру окончательно обалдевший, завопил:
— Вон же они обратом летят, да и с факелами!!!
— Бродячие огоньки, успокойся, — заявил Йерикка, всмотревшись. В самом деле — в лесной чаще танцевали — очевидно, над гнилыми пнями — призрачные огни, для них сырая погода, была самое то.
— А то что? — напряженно спросил Ревок, становясь на колено. — Одно бродячие огоньки?
Гоймир приподнялся посмотреть и тут же, свалив Ревка, плюхнулся обратно, страшным шепотом выдохнув:
— Стрелки!
Практически без слов горцы рассыпались по краю оврага и приготовили оружие. Вступать в бой никто не хотел — все молили богов, чтобы враги прошли мимо.
Но горные стрелки — они были в каких-то трехстах шагах! — шли несколькими широкими цепям, живо напомнившими Олегу немцев, прочёсывающих лес в кино про Великую Отечественную. Не оставалось никакой надежды, что они пройдут мимо. Олег видел лицо Гоймира — окаменело-страдающее. Ясно — он казнил себя за то, что разрешил вторую ночевку в этом овраге, пожалел уставших людей...
— Три ста, не мене, — зло сказал Гоймир. — Так что... Уходить всем. Прикрою я, со мной...
— Я, — вызвался Резан.
— Я, — подал голое Гостимир.
— И я, — добавил Олег, всем своим видом показывая, что готов к любым возражениям. Гоймир кивнул, одновременно поднятой рукой пресекая дальнейшие попытки добровольчества:
— Йерикка, остальных уводи. Идите на закатный полдень, быстрым делом.
Йерикка не стал спорить. Он кивнул и, отдавая приказы жестами, быстро поднял ребят и повел за собой. Сам он уходил последним — почти все проявляли резкое желание остаться, приходилось их подгонять.
— По крайней мере, я выспался, — нашел луч света в темном царстве Олег. Гостимир напевал:

— А до дому-то родного 
Пути-то не днями считаны, 
Считаны-то пути те 
Жизнями бессчетными, 
Вымощены пути-то те 
Костьми храбрых дружинничков... 

— Два ста шагов, — оповестил Резан, готовя «дегтярь».
— На сотню подойдут — бьем, — скомандовал Гоймир, удобнее устраивая на выпуклом корне ППШ. — Через тридцать счетов уходи, Гостимир, через других тридцать — Резан, через третьих тридцать — Вольг. Я — остатним, Вольг, ты меня вон с того места прикроешь.
— Так, — откликнулся Резан. Остальные промолчали, лишь Олег, помедлив, сказал вдруг:
— Обидно будет, если сейчас грохнут. Так в девятый класс и не схожу...
— А каким временем не обидно стало бы? — спросил Гостимир, оборвав мурлыканье.
— Да хоть в Стрелково. Там бы я и не допер, что погибаю.
— Верно, — Гостимир улыбнулся. — Лежал обок меня лесовик. Говорит мне: «Давай зажигалку». Пригнулся я, в крошно — у ноги стояли — полез, слышу: «Жик!» Голову так-то вздел — лежит он, где лежал, а голова-то за сажень катается, осколком, что ножом, сняло. Так мне и не икнулось — убрал зажигалку в обрат, да и «судаев» взял наново.
— Прицеливай, — буднично приказал Гоймир. Олег — хотя и держал в руках автомат — уже по привычке выбрал себе пулеметчика, шедшего в первой цепи почти на левом фланге. — Пали.
Он не крикнул это, он это сказал. Троим бойцам не надо командовать криком.
...Олег был уверен, что попал в двоих. Остальные тоже упали — но, конечно же, в основном, чтобы уберечься от пуль. Мальчишка, стрелял, перебегал, меняя места, снова стрелял, пока не услышал крик Гоймира:
— Беги! Ты ли оглох?! Беги!
Олег вскочил, метнулся по оврагу, на салон, в кусты... Перебегал на пригорок, свистнул, дал очередь, разрядил наудачу подствольник, хотя тромблонов оставалось всего два или три... Снова свистнул...
Гоймир не появлялся.

* * *

— Я уже сто раз говорил и повторю в сто первый! Я орал, стрелял и свистел, пока они не начали подбираться ко мне. Только тогда я побежал. Я едва не попал, к ним в руки.
Олег сидел на поваленной валежине. Он принудил себя говорить спокойно, но то, как блестели его глаза, выдавало волнение. Сидящие и стоящие вокруг горцы слушали.
— Ты видел Гоймира убитым или пленным? — спросил Йерикка. Тут же вскочил сидевший рядом с Олегом Богдан:
— Как смеешь Вольга без вины винить?!
Йерикка поднял брови и сказал серьезно:
— Я и не думаю его обвинять. Ни в чем, да хранят меня боги.
Он говорил искренне. Но Олег смотрел вокруг — и видел в глазах у многих укор... или понимание. Казалось, ребята считают, что он просто-напросто избавился от своей давней головной боли!
На самом деле ничего такого в глазах горцев не было. Если кто-то и подумал так, то сразу отмел эти мысли. Свести счёты, пользуясь войной, было даже не подлостью — это НЕПРЕДСТАВИМО. Но Олег — уставший, расстроенный раздраженный — ошибся и убедил себя в этой ошибке.
— Так видел? — спросил Йерикка снова. Олег посмотрел на него:
— Нет, — голос его дрогнул. — Я его вообще больше не видел. Я не виноват. Ну, честное слово!
— Так сходится, что он убит, — кивнул Резан. — Не казни себя, Вольг, твоей вины тут нет.
— Мертвые-то не бегают, так он тебя и не догнал, — мрачно согласился Гостимир.
— А погибнуть, отбивая труп... — Йерикка поморщился. — Это что-то из былины. Благородно, но глупо.
Утешения возымели совершенно обратное действие. Олег кусал губы, чтобы не заорать. Потом вскочил:
— Я его найду! Кто со мной?! — горцы молчали, и Олег крикнул: — Тогда я один!
— Тише! — завопил вдруг Богдан. — Вот, слушайте!
Это было так неожиданно, что все разом умолкли. И услашали свист двигателей вельбота. Все сразу завертели головами, хватаясь за оружие... и голос с неба, усиленный мощными динамиками, заревел:
— Слушать меня, щенки! Ваш князь, — в голосе отчетливо прозвучала издевка, — сейчас у меня, Чубатова, его старого друга! Живой и — пока что! — невредимый! Я подожду его убивать, и не потому, что я такой добрый, а потому, что я хочу — пусть он испытает то, что испытал я, видя моих людей убитыми! Я знаю, мальчики — вы где-то в лесу! Готовьтесь, этот лес стянет вашей могилой!..
...Впервые за очень долгое время горцы оказались под крышей. Они отыскали избушку охотника. Никого тут не было, но сам домик был цел.
Ни сушиться, ни есть никто не торопился. Ребята были злы. Они злились не на Олега, никакой вины никто за ним не видел — ну не мог же он, в самом деле, один отбить князя? Раздражала наглость врага, говорившего так, словно все уже решено. Беспокоила судьба Гоймира. Бесила мысль, что, настроившись на отдых, снова придется воевать. Виноваты во всем были, конечно, данваны. Кто-то предлагал начать погром всех окрестных гарнизонов — просто из чувства протеста. Кто-то настаивал на быстром налете — узнать, где держат Гоймира и освободить его налетом. Олег вообще молчал — сидел в углу, грыз ногти и рычал на Богдана, пытавшегося его расшевелить. Йерикка в спорах участия не принимал — сидел в другом углу. Ногтей не грыз, но тоже был мрачен. Когда спор перешел в стадию выкриков «а ты кто такой?!» и толчков в плечи, Йерикка встал и обрушил на стол приклад пулемёта:
— Ти-хо!
Стол крякнул и просел. Наступила недоуменная тишина. Йерикка огляделся вокруг и заговорил:
— Ясно одно. Гоймира НАДО освободить. Но мне лично ясно и другое — СИЛОЙ мы его не освободим НИКОГДА... Т И Х О !!! Тихо, я сказал! Не освободим силой — это не значит, что не освободим вообще никак. У меня есть, кое-какие наброски плана — не план, повторяю, а наброски плана! Поэтому завтра я возьму с собой... — Олег поднял голову, — Вольга возьму. И мы пойдем освобождать князя. А вы пойдете, куда хотите, и задачей вашей будет — не залететь в течение трех дней. Если мы не появимся — Резан вас поведет за Моховые Горы. Это сказал я... и я не выношу этот вопрос на обсуждение, я просто приказываю.
Он обвел холодным взглядом всю чету. И никто не раскрыл рта, чтобы возразить или просто подать реплику...
...Ночью Олег спал плохо. В домике воняло потом, грязью, сырым металлом, кожей, тканью, кровью, ребята стонали во сне, храпели, метались... Но мешало не это. Он просто ждал утра. Ждал, когда можно будет идти. Ждал, натянутый, как струна.
Йерикка сидел за столом, завернувшись в плащ и поставив босые ноги на перекладину внизу. Он что-то чертил на карте. Когда Олег проснулся в четвертый раз — повернулся к нему и тихо сказал:
— Чего не спишь? Спи... — и Олег в самом деле заснул, а проснулся когда Йерикка тронул его за плечо.
Все еще спали, только Резан сидел за столом и что-то ел, а Богдан, подтянув колени к подбородку, грустно следил за Олегом — все еще надеялся, что тот возьмет его с собой.
Олег быстро оделся. Одежда просохла и, хотя он понимал, что вымокнет сразу, как только выйдет на улицу, одеваться в сухое было приятно. Йерикка отдавал последние распоряжения Резану, тот кивал:
— Три дня. Нигде не задерживайтесь, ни во что не лезьте... и, если мы не вернемся, лишнего мига не ждите!
— Продержимся, — пообещал Резан: — Да уж вы... — он поморщился: — Понимаешь?
— Вольг, — услышал тем временем Олег шепот. Богдан весь вытянулся к нему с надеждой в глазах, зашептал горячо: — Ну возьми меня, Вольг. От сердца прошу...
— Меня самого берет Эрик, — если честно, Олег был рад, что Богдана с ними не будет. Он не знал, что там придумал Йерикка, но освободить Гоймира представлялось мало возможным. И тянуть с собой на смерть младшего дружка не хотелось.
— Упроси его! — Богдан дернул Олега за рукав.
— Тебе что, героем хочется стать? Успокойся, мы все уже герои.
— За что ты так-то, Вольг? — Богдан покраснел. — Я-то...
— Вольг, идем, — позвал Йерикка уже от дверей. Олег встал, коснулся пальцем носа Богдана:
— Извини...

* * *

Они отмахали версты три, не меньше. Задувал ветер, хорошо — в спину. Йерикка шагал так, словно знал — куда, и Олег не выдержал:
— Куда мы прем? Что ты вообще делать-то хочешь, какой у тебя план?!
— По порядку, — Йерикка замедлил шаг и пошел плечо в плечо с Олегом. — Куда мы идем — я не знаю, но сейчас узнаю... Держи пулемет, встань вон под те деревья и не болтай. Жди.
Озадаченный Олег подчинился и не только встал, но даже сел, положив свой автомат на колени, а «дегтярь» Йерикки поставив рядом.
Йерикка остался стоять между трех дубов, росших на одинаковом расстоянии друг от друга. Плащ скрывал его фигуру, слабо освещённую двойным призрачным светом — и солнце, и набиравшее полную силу Око Ночи скрывали тучи, и звезды еле светили, только бегучий Невзгляд мелькал в белесой рванине, затянувшей небо.
Кажется, он стоял так долго. Пел свою унылую песенку шуршащий на прогалинах дождь. Олег начал дремать — хорошо, что не уснул вообще, потому что от звука, который издал Йерикка, вполне можно было отдать во сне концы.
— Й-АХ-ХХХХХ!!! — ухнул Йерикка и так ударил в землю правой ногой, что Олегу, подскочившему на месте, почудилось — под ногой откликнулось, словно стоял Йерикка на барабане. Удар повторился. Гулко топая, то нагибаясь к самой земле так, что казалось — он ползет по ней, то выпрямляясь, словно клинок меча, Йерикка необыкновенно быстро закружился меж трех дубов, и его плащ летел вокруг, не позволяя Олегу — как тот ни напрягал зрение! — различить друга. Волосы встали дыбом не только на голове — по всей коже Олега. Ему показалось... да нет, не показалось, правда! — что Йерикка меняется, да, МЕНЯЕТСЯ, и кружит между деревьями уже что-то другое... Тихо и слаженно запели ветви в кронах деревьев, качаясь и переплетаясь, словно захваченные танцем у их корней... Открыв рот от удивления и страха, Олег услышал голос Йерикки — он то ли пел, то ли завывал ритмично:

— Йохх, ты, сила нездешняя, 
Сила древняя, кромешная! 
Да нелюдь болотная, 
Да нелюдь лесная, 
Да нелюдь водяная! 
Да все, сколько есть вас в лесу, 
Да все, сколько есть вас здесь! 

Вы, мавки, русалки да лешие, 
Водяные, болотники, водяницы. 
Вы подите-тко скоро по лесу, 
Вы подите-тко скоро по округе, 
Вы прознайте про то, что спытать хочу, 
Вы ответьте на спрос, что спросить хочу, 
Вы придите ко мне, как узнаете, 
Как ответ для меня спытаете! 

А и крепкое слово мое, 
А и крепкое заклятье мое, 
А кто доброй волей помочь не хошь, 
Тот мне в деле моем и не надобен! 
Слушайте, нелюди! 
Делайте, нелюди! 

Страшно, перекатисто ухнуло эхо в ближнем логу, пошло, покатилось куда-то в лесные глубины по овражкам и яругам, заметалось от дерева к дереву... Йерикка замер на одном месте — вновь неподвижно, как каменный. А лес не утих. Наоборот — все грозней и слаженней шумели, качаясь, деревья — уже не верхушками шумели, а всей массой раскачивались, гнулись, едва не до земли, сбрасывая с треском сухие сучья, заставляя бешено и непонимающе метаться сорвавшихся в неурочный час с гнезд птиц. Заполошный их грай пугал, будто птицы с высоты видели что-то приближающееся и страшное — ещё незаметное для людей, замерших на дне бушующего лесного океана. А в шуме общем начал формироваться шум отдельный...
Словно кто-то шел по лесу, как по траве, раздвигая руками столетние сосны на уровне своей груди — так идет человек заливным лугом.
Лесные силы откликнулись на зов Йерикки.
Олег так и не понял, что это было, откуда пришло и куда ушло. Просто фигуру Йерикки на какое-то время закрыла черная непроглядная тень, не имевшая формы и возвышавшаяся над самыми высокими соснами. Потом тень отхлынула — никуда конкретно, растаяла, то ли в воздухе растворилась, то ли всосалась в землю — и Олег увидел Йерикку, стоящего на прежнем месте. Своим обычным голосом рыжий горец окликнул друга:
— Ты чего там прилип? Иди сюда.
— Не-е...— протянул Олег и не узнал собственного голоса. — Ну тебя нафиг, не пойду, — и честно признался: — Я тебя боюсь до поноса.
— Хватит валять дурака, — беззлобно заметил Йерикка. — Идем в Панково.
— Ку-уда?! — Олег поднялся. — Головешки считать?!
— Слушай, — повернулся к нему Йерикка. — Помнишь, я говорил, что отбить Гоймира мы не сможем? И сейчас повторю. А вот сделать так, чтобы его нам ОТДАЛИ — мы сможем. По крайней мере, я на это надеюсь... Если я правильно оценил Чубатова.
— Ты же его никогда не видел, — напомнил Олег удивленно.
— Не обязательно видеть человека, чтобы определить, каков он. Так вот, Чубатов такой же ненормальный, как и мы. Для него сейчас нас одолеть — дело чести. Но в то же время я готов руку отдать, что мы ему интересны.
— Не понял, — признался Олег. — Мы — интересны?! Да он нас на гамбургеры пустить готов!
— Именно, именно, — глаза Йерикки блестели, как глаза сумасшедшего. — Думаешь, он не убил Гоймира потому, что хочет поиздеваться? Нет, и поэтому тоже, конечно. Но Гоймир ему интересен. И мы. Кроме того, ему тошно на этой войне, он наверняка хороший офицер. Я хочу с ним встретиться и поговорить. А в Панково мы идем, потому что там стоит отряд хангаров.
— Ничего не понял, кроме того, что ты спятил, — убеждённо сказал Олег,— Ну пошли.
— Ты меня перестал бояться? — поинтересовался Йерикка, протягивая руку за пулеметом.
— Такой план мог родить только ты, — пожал плечами Олег.
Йерикка засмеялся:
— Думай, он не убьет нас сразу, а там что-нибудь придумаем. Знаешь, я терпеть не могу пресных блюд.
— Ты же не любишь воевать? — подколол Олег.
— Не люблю, — подтвердил Йерикка. — Но вот острые ощущения, грешен, не разучился любить даже после всего, что было. Помнишь, я тебе читал этого, как его... Макар... Макаровича, что ли?
— Макаревича? — переспросил Олег. — Помню, а что?
— А то, что я у него и такие строчки помню:

— В бурю лишь крепче руки, 
И парус поможет, и киль... 
Гораздо трудней не свихнуться со скуки 
И выдержать полный штиль! 

Слегка удивленно Олег смотрел на своего друга.
— Похоже, у тебя второе дыхание открылось, — заметил он. — Теперь ты веришь, что мы сможем победить?
— Многие люди оказались лучше, чем я о них думал, — загадочно отозвался Йерикка. Олег засмеялся и хлопнул его по плечу:
— Идём... — и, помявшись, попросил: — А ты не почитаешь еще стихи? Просто любые?
Йерикка посмотрел понимающе. Кивнул. Подумал несколько секунд...

— Знаешь ли ты, что Земля —  
Это тоже звезда? Представь —  
Где-то далеко-далеко 
Кто-то глядит в небосвод, 
Где средь флотилий звезд 
Тихо Земля плывет. 

И говорит: «Взгляни! 
Как ярко сегодня светит Земля? 
Переливается вся, 
Словно из хрусталя! 

Как там, наверно, светлы 
Реки, холмы и леса! 
Как там сверкает роса! 
Как там мерцают стволы! 

Как там на узкие листья ракит 
Вечер сиянье льет, 
Как там осока блестит 
Ночью по краю болот! 

Как там искрится в лугах 
Утром жемчужный туман! 
Как полыхает в лучах 
Днем голубой океан! 

Какое, должно быть, чудо —  
Родиться там, на Земле, 
Плывущей в просторах неба, 
Сияющей ярко во мгле!» 

Веришь ли ты, что рожден 
На звезде? 
И что это не сон? 

— Это написал ты, — убежденно сказал Олег. Но Йерикка грустно улыбнулся:
— Не у одного меня был друг, который родился на Земле, Вольг.

* * *

Йерикка не промахнулся. Да, Панково было выжжено умело и беспощадно. И все-таки среди развалин и пожарищ виднелись два или три целых дома. Возле одного у коновязи стояли кони — хангарские кони.
— Видишь? — шепот Йерикки защекотал Олегу ухо.— Меня не обманули. И эти выжлоки, конечно, самогон пьянствуют и бесчинства нарушают, — Олег хихикнул, покосился не Йерикку и мигнул — глаза у того были веселые и сумасшедшие. — Тут я и отыщу гонца к Чубатову. Ну, Вольг, подумай еще раз.
— О чём? — удивился Олег. Йерикка хлопнул его по плечу.
Похоже, хангары и впрямь гуляли. Снаружи никого не было, а в доме шумели, смеялись и выли песни. Олег пересчитал коней — восемь. «По четверо на каждого»,— подумал мальчишка, ощущая не волнение — а азарт.
Они дошли уже практически до дома, когда дверь покосившейся будки на огороде (тут не было теплых туалетов, как в горских домах) распахнулась и из нее, грозно гремя металлом и затягивая ремень штанов, появился хангар. Постоял и зашагал к дому — точнее, его понесло в наклонном состоянии. Осталось неизвестным, был ли это один из собутыльников или все-таки часовой, потому что Йерикка совершенно спокойно выждал, когда тот, начисто не желая замечать ребят (или приняв их за свой пьяный бред?), приблизился — а потом нанес хангару удар кулаком в подбородок.
Голова наемника дернулась, как шарик на веревочке, послышался отчетливый мокрый треск — и хангар грохнулся наземь. Йерикка переломил ему позвоночник, как сухую веточку.
— Пошли, — позвал рыжий горец, гостеприимным пинком распахивая двери в горницу. Олег шагнул следом, и сразу — чуть в сторону, держа взведенный наган в левой руке.
Внутри пахло блевотиной, самогоном, хангарами и травкой. Йерикка не стал орать или вообще как-то привлекать внимание. В большой комнате стояло несколько столов — очевидно, стащенных сюда со всей веси. За ними, потребляя огненную воду под закусь, сидели семеро козлов, и Йерикка преспокойно опустился за крайний стол, указав Олегу место рядом с собой. Тот сел, но верхом на лавку, поставив на доски столешницы кулак с револьвером. Стол тоже был заблеван, и Олег вдруг ощутил гнев — в любом славянском доме даже стукнуть по столу, с которого ешь, кулаком, считалось оскорблением не только дому, но и богам, и всей Верье!
До хангаров стало доходить, что их компания увеличилась разом на двух незнакомых парней возмутительно славянской наружности. Все уставились на гостей, а двое — потрезвей или наоборот — потянулись за автоматическими винтовками.
— Не надо, — негромко сказал Олег, легонько качнув стволом револьвера и от души надеясь, что его не поймут. Но хангары оставили свои поползновения. Стало очень тихо, и Йерикка, удобно разместившись, заговорил небрежно:
— Можете не волноваться, мы пришли вас не убивать. Мне нужно, чтобы вы убирались вон из веси и сообщили Чубатову, что Йерикка Мечиславич из племени Рыси, братан Гоймира Лисковича, хочет с ним говорить и ждет его в Панково. Ждать будет ровно сутки и надеется на честность офицера при встрече, — Йерикка поднялся на ноги и, холодно улыбаясь, осмотрел хангаров, застывших за столами: — Вот на этом и остановимся, — ровные голосом сказал он. Повернулся и бесшумно зашагал к дверям. Олег тоже поднялся, держа наган в руке и глядя на врагов внимательно и жестко. Револьвер и почти приглашающий взгляд мальчишки действовали на всех достаточно отрезвляюще — ясно было, что у него не заржавеет влепить пулю в лоб любому, кто потянется за оружием.
Но кто-то что-то все-таки пробормотал угрюмо. Пробормотал по-хангарски, Олег не понял и даже внимания не обратил... а вот Йерикка, уже шагавший через порог, обернулся. С улыбкой:
— Зачем же откладывать? — спросил он. — Я здесь и я готов СЕЙЧАС выслушать все, что вы собирались мне сказать потом. Ну?!
С последним словом он точно и быстро опустил руку на рукоять меча, плавным движением вытянув лезвие на вершок — не полированное, но с заточенными до нестерпимого лунного блеска кромками.
— Кто хочет мне что-нибудь сказать, грязь?! — чеканил Йерикка, похожий на волка, оскалившегося у входа в свое логово: — Кто МОЖЕТ мне что-то сказать — с клинком против клинка — ну?!
Это «ну?!» походило на пощечину. Но никто не спешил вставать. Хангаров было семеро... и, бросься они разом... но кому-то надо было бросаться ПЕРВЫМ. Йерикка засмеялся презрительным, холодным смехом — так бы смеялась статуя Ярилы, оживи она:
— У вас нет мужчин! Когда мои предки ходили походами в вашу землю, они не брали с собой воинов — с ними шли дети, которых нужно было научить владеть мечом, и старики, захотевшие поразмять кости! 3а спинами своих господ вы можете лаять громко, но лицом к лицу о воином — вы трусы и убойный скот!
Раздалось визгливое рычание, и из-за стола подскочил плотный, кривоногий усач. Усы его перевивала золотая нить, в руке сверкнула сабля — слабо изогнутая, длинная, с утяжеленным концом, чье лезвие было тщательно отбито, но хранило следы многих ударов, принятых на него. Он что-то лаял в лицо Йеркке.
— Хорошо! — меч рыжего горца вылетел из ножен и наклонился от паха острием в сторону хангара. — Но мне мало тебя одного! Так кто еще хочет царапнуть меня — ну?!
Драться вдвоем — это, конечно, дело другое, поэтому второй желающий нашелся сразу — рослый парнишка постарше славян. Рослый для хагнара, конечно, но уже кривоногий. Олег, не говоря ни слова, встал у косяка, держа револьвер наготове — так, чтобы видеть остальных во время драки.
— Обожаю убивать вас, — сообщил Йерикка, качая влево-вправо мечом. — Обожаю сносить ваши глупые, пустые головы, бархынкем хиррыг аггыз хангар, ха!
Он словно бы не замечал, что хангары расходятся — старший остался на месте, держа сабли перед грудью, а младший двигался вбок, держа саблю над плечом. А тот бросился именно усач, из самого что ни на есть неудобного положения... Впрочем, Олег не устал ничего понять — гулко вскрикнула сталь, выбитая сабля вонзилась в стену, молодой хангар ухнул и согнулся пополам от пинка в живот, Йерикка, подпрыгнув, добавил ему в плечо ногой, и тот задом свалил один из столов.
Олег весело захохотал. Йерикка тоже улыбался, стоя с мечом у ноги — в расслабленной, вялой позе.
Усатый вырвал из стены саблю. Ноздри его раздувались, глаза горели — он бросился на Йерикку, не дожидаясь гриятеля.
Мальчишка изящным движением отбил саблю в сторону, одновременно поворачиваясь, и влепил хангару пинка. Тот выбежал в дверь — Олег еле успел посторониться, прокомментировав:
— Одиннадцатиметровый... Сидеть! — он поднял револьвер. — Ждите своей очереди.
Йерикка обижал молодого, как маленького ребенка. Отбил саблю вниз, потом — вверх. выбивая ее так, что она вошла в балку, а следом пнул хангара в живот, когда тот не нашел ничего лучшего, как прыгнуть за оружием.
— Можешь ещё, — великодушно разрешил рыжий горец, — а то у меня давно лапы для ударов ногами не было... Й-ой! Вы вновь с нами?!
Это относилось ко второму — или первому, как считать — наемнику, который ворвался в дверь, что-то завизжал и метнул в Йерикку табурет. Йерикка пригнулся, в притворном ужасе завопив:
— Мчится на нас Дубыня, выдирает деревья с корнями! Не бей меня! — молнией прянув вверх-вправо, он влепил хангару, ринувшемуся... МИМО него, яблоком зажатой в кулаке рукояти в подбородок. Мелькнули ноги, раздался грохот упавшего тела. Такое Олег раньше видел только в голливудских фильмах,
— Считать?— подал он голос.
— Да они слабенькие, — отмахнулся Йерикка, снова вышибая этим движением саблю у молодого хангара. — Й-ой, извини, не заметил тебя... Ну, подбирай... так... иди, иди сюда... опс! Такова уж твоя Доля, — заключил он, когда сабля воткнулась в пол, а хангар схватился за вывернутую кисть.
Олег смеялся, а в душе был полон ожидания. Йерикка их убьет. Не пожалеет, конечно. Играет, играет, как кот с мышками. Так расчетливо, что мышкам кажется: вот-вот — и спасены...
— Это даже не интересно, — заключил Йерикка. Он больше не улыбался, держа клинок лезвием на ладони — на уровне лица. Усатый тяжело возился на полу. Молодой дышал со всхлипами, бросая на славянина ненавидяще-испуганные взгляды. — Пора кончать... — рыжий горец дождался, пока оба возьмутся за оружие. — Это была Доля... — оба хангара бросились на него с отчаянными, безумными лицами. — А это уже — Рок, закончил он жёстко, глядя в глаза усатому, застывшему буквально вплотную к горцу. Хангар тихо захрипел и подался назад; Йерикка повернул клинок в его солнечном сплетении и спихнул с оружия ногой.
Олег пошарил взглядом и вдруг сообразил, что второй хангар лежит на полу без головы. Как и когда Йерикка успел ударить — Олег не заметил.
— Кто дальше? — Йерикка посмотрел на остальных хангаров, сидевших за столиками, словно статуи.
— И охота вам в такую жару такой фигней заниматься? — спросил Олег. — Пошли, Эрик, они теперь нескоро встанут...
— Да нет, теперь-то я хочу договорить, — ответил Йерикка. — По-моему, и они не все сказали, но я готов выслушать... Ну, можете нападать втроём!
Хангары не двигались.
— Я предпочитаю убивать врагов, но резать скот я тоже умею, поэтому сражайтесь! — крикнул Йерикка. — Ну, трусы?! Иначе — клянусь Дажъбогом! — зарублю вас сидячих и безоружных!
Никто не двинулся с места. Йерикка, презрительно улыбаясь, вытер меч о край плаща и бросил оружие в ножны.
— Ладно, — сказал он, кривя губы, — живите, овцы. И передайте Чубатову, что я его жду. Здесь. Завтра. И пусть он вернет Гоймира, иначе я начну искать и дорогой навалю горы трупов, причем не пожалею никого. Все. Идите... овцы.
Хангары начали подниматься с непонятными лицами. Олег успел только понять это напряжение каким-то чутьем... и увернулся от брошенного кружки!
— Не стреляй! — крикнул Йерикка. — Овцы бросились на волков! — он перевернул стол, и сабля одного из хангаров с хрустом завязла, в столешнице. — А ну — стой, мужики! — Йерикка швырнул в двоих, бросившихся следом, скамью, перескочил через них... — А у нас так! — удар ногой в челюсть отправил еще одного под иконы. — Когда друг гуляет... — Йерикка, перехватил ладонями лезвие сабли, завалил хангара, — ...ему не мешай! Держи этого, Вольг, наружу!
В Олега полетел оглушённый хангар. Схватив его за ворот и ткнув револьвер в ухо, Олег крикнул:
— Их четверо! Справишься?!
— Наружу! — заорал Йерикка...
...Олег выволок по ступенькам икающего пленного, звезданул его в висок рукоятью нагана и повернулся — бежать обратно, но изо всех окон дома неожиданно, с легким хлопком выбив рамы, плеснуло пламя. — Эрик! — крикнул Олег, но не успел даже испугаться. Дверь настежь распахнулась, внутри пламени образовалась черная фигура, и Йерикка спустился по ступенькам. Он улыбался и был цел и невредим.
— Самогона до фига разлили, — сказал он. Олег задумчиво оглядел друга с головы до ног и сообщил:
— А я теперь знаю, на чем держатся все восточные единоборства. На том, что там нет тебя — и маленькие вертлявые люди наивно думают, что умеют драться...
...Ничего съедобного в сожженной веси не осталось. У хангаров были, конечно, запасы, но они погибли в пламени самогонного пожара. Впрочем, чувство голода стало если и не родным, то вполне терпимым, и ребята устроились в одном из домов.
— Думаешь, придет? — спросил Олег. Йерикка, сидевший за столом, нервно зевнул, передернул плечами и сказал:
— Или пришлёт вельбот. Так и так мы услышим.
— Не пойму все-таки, как ты хочешь его уговорить отдать Гоймира.
— Не знаю, — честно ответил Йерикка. — Смотри! Снег...
...За окном в самом деле медленными, плавными, большими хлопьями падал на раскисшую землю чистый, белый снег. Он таял, едва соприкоснувшись с грязью, и земля оставалась черной и вздыбленной... но в воздухе тихо кружились тысячи невесомых белых снежинок, и при виде их весь мокрый черно-серо-зеленый мир войны казался чище и спокойнее...

...— Снег лапами мокрыми по щекам нашлепывал. 
Мчался по ветру, стоял у фонарей. 
Серый и желтый, насквозь промокший, 
Он в сумерках земли достичь хотел бы поскорей. 

Всю ночь ветер северный бросал снег по городу —  
Где-то вдоль улицы, а где-то поперек. 
Сугробов охапками засыпав окраины, 
И лишь к рассвету позднему устал, изнемог. 

День настал белый и тихий, безветренный. 
Топорщатся голые деревья и кусты. 
На каждой травиночке, на веточке тоненькой 
Нагрузли подмерзшие снежные пласты. 

Вокруг все наполнилось пушистыми хрустами. 
С морозными скрипами качались провода. 
В хрустящей снежной тишине, в скрипучем безмолвии 
Порой так и кажется, что это — навсегда. 

Снежинками, хлопьями и мелкою крупкою 
Весь день небо щедрое нас осыпало вновь. 
Глаза не налюбуются их нежностью хрупкой. 

Будто бы возникшей из сказочных снов... — Йерикка промолчал и задумчиво добавил: — Так наступила зима... Мама очень любила читать это стихотворение, когда падал первый снег. Никто бы не подумал, что отец купил ее в агентстве... она столько знала и умела... Хай, матта прияс, ку твас арбас йесхатти ту ана васантас?! Йени хима хвалати, вартати ко вартанам — ку спэта васантас?! Ку твас арэма, ку твас аоста? На... на...
— Что это? — спросил Олег, вслушивавшийся в напевные слова. Йерикка закрыл глаза ладонью и глухо ответил:
— Я спрашиваю: мама, где твой мальчик будет искать тебя? Снег вокруг, снег пляшет в воздухе, далеко ушла весна, и ты вместе с ней, твои руки, твое лицо — их нет, нет... Вот так в общих чертах.
Больше Олег не опрашивал. Он сидел и чувствовал, как мокнут глаза, и почему-то совсем не было стыдно, хотя Йерикка отнял руку от лица — его глаза тоже были мокрыми. «Мама, я вернусь, — отчаянно подумал Олег, — вернусь, я вернусь, ты только дождись меня?»
...Мальчики сидели у окна и молча смотрели, как падает снег. Они ждали вельбот... или человека.
Они ждали конца — и то, каким он будет, зависело от такой непрочной вещи, как человеческая честь.

* * *

В пятнадцати верстах к северу, в палаточном городке. Чубатов тоже смотрел на этот снег, шедший над его лагерем.
Ему было скверно. Час назад в гости к нему явился офицер-психолог бригады, принёс с собой две бутылки самогонки — и остался «посидеть». Чубатов выпил не больше стакана — за компанию. Но психолога это не смутило. Остальное он выжрал сам — и не упал, не уснул, скотина (хотя Чубатов очень надеялся, что этот крысеныш, выпускник особо патронированной данванами школы, свалится под стол и задрыхнет.) Но тот упрямо сидел, нес какую-то несусветную хрень, звонил во все лапти и по временам начинал мерзко икать. Чубатов видел, что психологу страшно. Прошлого психолога фоорда горных стрелков N19, чье место занял крысёныш, шлёпнули два дня назад прямо возле палатки, надрезным охотничьим жаканом в затылок. Пуля прилетела со склона холма недалеко от лагеря — посланные туда стрелки обнаружили после долгих поисков обстоятельно оборудованную и идеально замаскированную лежку. Психолог «отличился» при сожжении Каменного Увала, и Чубатов готов был поклясться — пуля прилетела «оттуда».
Но Авдотьев был хотя бы смелым человеком — не откажешь. И отличным стрелком. Нынешний же... Чубатов поморщился. Дело не в молодости. Обоим адъютантам Чубатова было по 18, но один из них вынес контуженного офицера на себе из того страшного ущелья, а второй, трижды раненый пулями горцев, все-таки поднял месяц назад людей в атаку, заставив партизан отступать в лес... Психолог был трус. Он даже тщательно маскировал офицерские наплечники тщательно разложенным по плечам капюшоном. Можешь не стараться, яростно подумал Чубатов, стоя у затянутого пленкой-светофильтром окошка, такое говнище, как ты, ни одна пуля не возьмет. Убивают как раз тех, кто чего-либо стоит. На тебя враг не потратится... но, кажется, потрачусь я, если ты не заткнёшься!!!
—  ...крах их дикарского мира! И я счастлив, что участвую в этих эпохальных боях, которые решают судьбу последнего не приобщенного к великой цивилизация уголка нашего славянского мира!
«Ты участвуешь, — подумал Чубатов уже с насмешкой, — как же! В эпохальных боях, — офицеру стало гадко. — В эпохальных! Двести тысяч против двадцати с небольшим — горских охотников и лесовиков-землеробов! Эпохальные бои! Скажи кому понимающему — уссутся со смеху! Эпохальные...»
— ...недостаточное влияние моральной подготовки. Идея! Солдаты должны воевать за идею! Только идею можно противопоставить врагу, живущему по законам каменного века. После нашей победы мы уничтожим эту заразу, не останавливаясь перед жестокостью, перед кровью...
Чубатов повернулся. Слушать разглагольствования о крови из уст этого гугнивца было смешно и противно. В палатке он воюет лихо. А к себе идти боится, потому что даже сейчас, пьяный, думает о снайпере, который сейчас лежит за камнем или сидит на дереве и ждет. Просто первого попавшегося на глаза.
А психолог что-то все нес и нес о великом будущем, о совместном процветании всех народов континента под справедливым, мудрым к разумным правлением данванов, о том, как вражеские полчища (от еще, где же он их увидал — «полчища»?!) скоро поймут бесперспективность борьбы... и было все это так же бесполезно и тошно, как прокисшая овсяная каша. Поэтому Чубатов прервал его на полуслове:
— А войну эту мы проиграем.
Психолог подавился оставшейся половинкой слова, выпучил глаза, будто перед ним возникла алкогольная галлюцинация. А Чубатов повторил даже с каким-то удовольствием:
— Проиграем.
— Ты... ты... чего? — глаза крысеныша забегали, Чубатов следил за ним со злорадством. — Ты чего... ты меня... проверяешь, что ли?!
— Да ты не зыркай по сторонам, данванов тут нет... Я тебе говорю, что думаю, ты так и прими... — Чубатов хотел добавить «и передай», но удержался.
— Да как же мы можем её проиграть? — психолог медленно приходил в себя.
— Ты лучше мне скажи, как мы ее можем выиграть? — прямо спросил Чубатов. — За счет чего мы ее выиграем? 3а счет техники? Так я тебе как офицер скажу — в этих местах не техникой воюют, а бойцами. А наши бойцы одного хотят — живыми домой добраться. Одними хобайнами воевать будем? И не трещи мне, что у них там, у горцев, беззаконие и дикость. Это у нас — дикость узаконенная. Они там у себя, если подонка видят, то вешают его, а не подводят под его действия психологическую базу для изучения. Если насильник объявляется — они ему хозяйство оборвут, и дело с концом, — скаламбурил Чубатов, — а не условное заключение дают. Если вор отыщется, они ему из племени дорожку покажут — и все. А вместо законов у них, дураков, совесть. Поэтому и нет ни негодяев, ни насильников, ни воров. Дикая земля, понимаешь? Ты ж как сидел в своем Защеканске, так дальше школы нос и не высовывал, а я где только не был — и я тебе так скажу: если и осталось еще на Мире места, где люди по-людски живут — так это вот в этих племенах. Ну, может ещё у анласов, да у лесовиков кое-где, куда мы еще ручки шаловливые не протянули. И будь моя воля — я бы своих сына с женой из вашего цивилизованного рая в эту дикость переправил. Примут без проверки, потому что им Верья велит местью слабому гнушаться.
— Но эти горы — наша земля! — выкрикнул психолог.
— На хрена она тебе?! — рявкнул Чубатов, и крысеныша вжало в спинку кресла. — Ты ж на ней только срал и спал! Ты ж за всю жизнь ни финты не создал — ни ребенка, ни хлеба, ни машины, ни идеи хоть какой — паршивенькой, но своей! А они — они на этой земле живут. Как люди живут, а не как звери о двух ногах, в каких мы превратились. Вот и бегать нам до снега за этими четами их, а потом будем сидеть на побережье, пока нас в воду не спихнут, или пока данванам не приспичит — они все эти горы с землей сравняют, и вся недолга! И так и сяк мы тазиком накроемся. Им там, на своем Невзгляде, гордость под горло встала — непременно они хотят, чтоб горцы им поклонились в ножки и ключи от своих городов принесли, вот и гонят нас на убой. Только это им не хангары — это славяне, настоящие славяне, а не название! Так что во... — Чубатов сделал похабный жест, — ...во им ключ, и пусть себе вставляют его в... А ты пошел отсюда, сука! Вон! — Чубатов двинулся на крысеныша, но тот с неожиданной прытью вскочил и вылетел за полог.
Чубатов еще раз остервенело выругался и пинками вышвырнул следом пустые бутылки. Хотел присесть, но услышал голос адъютанта:
— К вам хангар из Панкова!..
...Выкатившись «на улицу» психолог окинул взглядом окрестности. Со стороны взгляд мог показаться орлино-оценивающим, но двое мальчишек лет по 15, одетых в форму разведчиков-хобайнов, засмеялись, и один из них звонко и презрительно сказал:
— Слизняк.
— Это ты мне?! — грозно вскинулся психолог и услышал спокойный ответ:
— Тебе.
Второй — рыжий, как анласы — выпалил:
— Из-за таких, как ты, наши парни гибнут! Жопу свою подтереть сами не можете — а туда,с горцами воевать! Давай отсюда?
Психолог отвернулся, словно ничего не случилось, и зашагал к своей палатке. На ходу он убыстрялся и отчетливо гнул спину, пока не превратился в скоростной крючок.
— Нажалуется, — с отвращением сказал рыжий.
— Плюнь, — посоветовал друг. — Заботы-то... пошли, сейчас вельбот будет.
...Высоко на склоне поросшего соснами холма, в замаскированной папоротником расщелине камня, лежал совершенно неподвижно одетый в бесформенное многоцветье максхалата мальчишка. Чуть сощурившись, он наблюдал за лагерем стрелков так внимательно, словно мог различать без бинокля все, происходящее в версте от него.
Собственно, так оно и было.
Его не очень интересовали частности вроде партизанской войны горских славян и местных лесовиков. Это был лишь кусочек мозаики, которую надо собрать.
ЕГО война началась еще до Взмятения. И не закончится, даже если погибнут все горцы.

* * *

Йерикка проснулся практически в тот момент, когда Олег увидел хангаров.
Вчетвером они выехали на околицу... на то, что было околицей Панкова. И остановились.
— Проснись... — начал Олег, но обнаружил, что Йерикка уже стоит у окна рядом. — Прокол?
— Непохоже... — Йерикка даже не взял пулемет.
Один из хангаров спешился, бросил длинные, украшенные перьями и бляшками поводья соседу и, переваливаясь, зашагал по грязи мимо пепелищ. Пройдя шагов сто, он остановился и не очень уверенно прокричал:
— Сюбатыв! Мы от Сюбатыв!
— Эрик, не ходи, — предостерегающе сказал Олег, но рыжий горец повел плечом с истинно княжеским достоинством и вышел. Олег мысленно плюнул и, подхватив снайперку, прицелился в троих на околице. Если начнут стрелять — он их снимет за пару секунд. Но вот о четвертом Йерикке придется заботиться самому: — Да что ж он его закрыл?!
Йерикка в самом деле совершенно спокойно, закрыв при этом директрису, как выражаются военные. Вот подошёл к хангару вплотную... О чем-то говорят. Точно. Йерикка, кажется, кивнул. Идет обратно, а хангар — к своим! Олег, весь в поту, держал цель на риске прицела. И не опускал винтовку, пока хангары не скрылись из вида.
Йерикка вошел радостный.
— Как ты там говоришь? Йоу! Договорились о встрече. Завтра, — он плюхнулся на скамью, — ну а где — я найду, я это место знаю. Тут рядом.
— Ты найдешь? — Олег поставил винтовку рядом. — Что это значит? Ты меня не берешь?
Йерикка смутился:
— Понимаешь, мы договорились встретиться один на один, и...
— И ты поверил его слову!? — Олег покрутил пальцем у виска. — Можешь разорваться пополам, но я иду с тобой.
— Вольг....
— Я ИДУ С ТОБОЙ.
...Снег перестал, но было холодно. Непонятно, почему все еще тек ручей, почему лед не сковал его. Кутаясь в плащи, мальчишки ждали, сидя на холодных камнях, и Олег думал, что жилет Бранки его греет. Правда — греет...
— Уходил бы ты, — тихо сказал Йерикка. Он сидел, поставив меч между ног и утвердив подбородок на ладонях, скрещенных поверх яблока. Олег прислонился спиной к камню, сунул руки под мышки и помотал головой:
— А если он не один придет?
Йерикка медленно улыбнулся:
— Значит, я ничего не понимаю в людях. Тогда мне все равно лучше умереть. А он может неправильно понять...
— Ты так увечен в этом Чубатове? — Олег не хотел шевелиться, уж очень было холодно, и он задумчиво рассматривал облачка пара, взрывавшиеся изо рта. — Сам подумай, за что ему нас любить? Вспомнил бы лучше, как мы жгли его колонну. И что он нам обещал!
— Он похож на нас, — тихо сказал Йерикка, — он хочет победить честно. Я уверен, что он не обманет.
— Я все-таки останусь, — упрямо сказал Олег. И Йерикка больше не возражал — устроился удобнее и перевел взгляд на медленное течение ручья, на туман, текущий над каменистыми осыпями, среди кустиков вереска...
— Ты часто думаешь о Бранке? — вдруг спросил он, не поворачиваясь.
— Нет, — тихо ответил Олег. — Стараюсь реже. Это все равно, что мучить самого себя...
— Да... — словно о чем-то своем, откликнулся Йерикка.
— Ты мечтаешь вернуться? — в свою очередь спросил Олег.
Йерикка повернулся наконец. Поднял плечи — то ли пожимая ими, то ли ежась от сырого холода.
— Я не верю, что мы вернемся. Вернее... запрещаю себе верить.
Олег привык к тому, что Йерикка может сказать весьма интересную вещь — такую, что останется только взяться за подбородок и промычать: «Да-а...» Поэтому лишь коротко попросил:
— Поясни.
— Да тут все ясно... Когда я думаю о возвращении, я начинаю беречь себя. Мы же должны идти в каждый бой так, словно он — последний, Вольг. Понимаешь — ПОСЛЕДНИЙ! Бой, в котором не жалеют ни себя, ни врагов... Нас слишком мало, чтобы победить по-другому. Поэтому, — заключил Йерикка, — я для самого себя давно уже мертв. Тебе не страшно говорить с трупом, Вольг?
— Напугал, — тихо фыркнул Олег и после короткого молчания добавил: — До смерти. Лучше окажи мне, ученый человек из большой яранги — неужели после всего этого мы снова будем восхищаться войной и военными подвигами?
— А ты как думаешь? — вопросом ответил Йерикка.
— Я? — уточнил Олег.
— Ты, ты, — с легкой насмешкой подтвердил Йерикка.
— Если бы я знал ответ — я бы не спрашивал.
— Й-ой, какая наглая, неприкрытая фаллософия! — в притворном ужасе и очень тихо возопил Йерикка — Ладно, слушай... Дед во время восстания был знаком — не очень коротко, но был — со Стариновым.
— Что, с тем самым?! — в священном ужасе выдохнул Олег, вспомнив рассказы Игоря Степановича. — Он тут был?!
— Бывал, — как ни в чем не бывало, подтвердил Йерикка, в очередной раз потрясая Олега той простотой, с которой он говорил о пребывании на Мире людей, хорошо известных в самых различных кругах Земли и, казалось, никогда ее не покидавших. — Сидели они вместе в развалинах одного дома — ну, там, южнее. Дождь лил, под ногами грязь, капает за шиворот... короче, знакомая картинка. Илья Григорьевич бухтит: «Ну вот, голос сорвал на хрен, простыл в этой сырости. И что за жизнь — грязища, сверху льет, да ещё стреляют... Ну что я, не навоевался, что ли? Да и какой из меня сейчас вояка, мне уже за шестой десяток, спина болит, насморк, голос сорвал, а все лезу куда-то! Чего мне надо?! Сидел бы дома, и дело с концом, у меня же не китель — иконостас, и пенсия, и уважение... А я все тут торчу, бойца из себя корчу. Мне что — больше всех надо?! Брошу все к чертям, домой надо, до...» Тут ракета, сигнал к атаке — бамп! Дед оглянуться не успел — а Ильи Григорьевича рядом уже нет, и только откуда-то спереди: «У-р-р-а-а-а...» — удаляется.
Олег тихо хихикнул. Потом признал:
— Может, и так.
— Забудем, — уже не весело, а спокойно-задумчиво сказал Йерикка. — К счастью... или к сожалению, но забудем и боль, и холод, и дожди, и голод, и ужас, и кровь, и страдания. Только одного никогда не забыть — наших погибших. Они навсегда с нами, они навсегда дружина племени... Будем помнить, пока существуем.
— Эту войну мы выиграем, а... — Олег умолк, обдумывая, как говорить дальше, но Йерикка легко догадался, что он хочет сказать:
— А что будет дальше — я не знаю,— ответил он. — У нас нет будущего. Рано или поздно нас подомнут, и анласов подомнут... или уничтожат. Данваны могут позволить себе ждать. Если бы боги помогли нам, как некогда, нашим предкам — найти Радужную Дорогу...
— Что найти? — насторожился Олег.
— Путь, — коротко ответил Йерикка. Помолчал и все же добавил:— То место, через которое люди уходили с Мира и приходили на Мир. Он где-то есть. Никто не помнит — где, хотя его уже много лет стараются найти и одиночки-романтики, и данваны, и мы.
— Мы — это кто? — быстро спросил Олег.
— Мы — это мы, — отозвался Йерикка. — Тогда, можно было бы попробовать начать с чистого листа. А здесь нас ждет гибель.
Они снова умолкли, слушая, как шепчет еле слышно туман, оседая на камешках осыпей и веточках вереска. Это было похоже на еле-еле слышные голоса, в которые трудно не вслушиваться — казалось, в этом шепоте, в этих голосах, есть слова, неясные и загадочные, то ли зовущие, то ли предупреждающие о чем-то... Олег невольно напрягал слух, пытаясь понять, пока Йерикка не сказал ему мягко:
— Не слушай голос тумана.
— Что? — очнулся Олег. — Почему?
— Можно потерять себя, — пояснил Йерикка.
Олег кивнул. И сказал с неожиданной даже для самого себя тоской:
— Я вот думаю — за что мне Бранка? Я самый обычный... А вдруг все это ошибка?..
Йерикка вдруг встал и, взяв Олега за плечо, легко оторвал от камня, вздернув на ноги. Заглянул в глаза:
— Не смей так даже думать! Не смей, понял?! Тебе в самом деле досталось счастье... больше того, ты его отбил себе, ты заплатил за него кровью! Так оставайся достоин его! Ты не имеешь права думать о плохом! Понял?!. — с силой спросил он. — Может быть, любовь — это последнее, что позволяет тебе оставаться живым человеком!
Он разжал пальцы. Олег, удивленно глядя на друга, ответил:
— Я не знаю, Эрик, есть ли для любви место здесь...
— Если человек любит — его любви найдется место и в аду... — Йерикка прислонился к камню спиной.
Олег не знал, что ответить на это. Раньше у него нашлись бы слова. Раньше... раньше он вообще умел думать о многих вещах, не только о войне. Это было давно. Или вообще не было, или умел это кто-то другой, похороненный в горах.
Что он получил взамен потерянного?
Олег не сразу понял, что Йерикка читает стихи...

— Знаешь ли ты, как память 
В эти часы остра? 
Стиснутые лесами —  
Парни сидят у костра. 

Кто-то сидит притихший. 
Кто-то поверх голов 
Смотрит на звезды выше 
Глухонемых стволов. 

Стачивая усталость, 
Где-то на грани сна, 
Плакала и металась 
Тоненькая струна. 

Пела она все шире, 
Чистая, словно снег... 
Где-то в огромном мире 
Твой приглушенный смех. 

Теплого лета вечер —  
Нежная голубизна. 
Милая и беспечная, 
Выгляни из окна! 

В небе поймай глазами 
Блик моего костра. 
Знаешь ли ты, как память 
В эти часы остра? 

— Эрик, и все-таки ты пишешь стихи! — не выдержал Олег.
— Я не пишу стихов, — терпеливо ответил Йерикка. — Это Звенислав Гордятич. И те, про зиму, которые я читал в прошлый раз.
— Кто он был? — поинтересовался Олег. — Ты так часто про него говоришь.
— Он был горожанин из столицы. Воевал во время восстания и писал стихи, песни, повести... Это у него был друг с Земли. Некоторые говорят, что 3венислав и сам не раз посещал Землю. Потом, когда восстание подавили, жил в городах. Его запрещали, он все равно печатался... На него несколько раз нападали «хулиганствующие элементы». И в конце концов — застрелили при ограблении магазина. Обычное дело, Вольг... У меня есть его книги. А эти стихи — из сборника «Правда цвета свинца». Воины часто пишут стихи. Вот и твой дед писал. Он бы гордился тобой.
— Да, — коротко ответил Олег. Йерикка. взглянул в небо и заметил:
   — Сейчас тебе кажется, что ты очень много потерял... А на самом деле — ты нашел тут желание драться... Идет. Убери автомат.
— Уберу, когда уверюсь, что он идет один, — упрямо сказал Олег, внимательно осматриваясь. Вслушиваться не было нужды — он тоже слышал, как стучат по осыпям камешки.

* * *

Чубатов вышел из тумана неподалеку, из-за скалы. Он шел без оружия, сунув руки в карманы куртки, волосы на непокрытой голове блестели от капелек тумана, серебром осевших на них. Чубатов был еще молод, лет тридцати, плечист, хотя и невысок, с типично славянским лицом — но отмеченным каким-то отпечатком... словно мутные подтеки на стекле, видимые лишь на просвет. Мальчишки стояли неподвижно, и офицер заметил их, подойдя почти вплотную. На лице его не отразилось ни испуга, ни удивления, а Олегу стало немного стыдно, и он поставил автомат прикладом к ноге.
— Двое? — удивился Чубатов, и Йерикка ответил:
— Этот парень не слишком вам верит. Я не смог от него избавиться.
Олег возмущенно вскинулся и встретился глазами со взглядом офицера. Вспыхнул; Чубатов спросил:
— А кто он такой?
Йерикка поносился на друга, словно впервые его увидев, и пояснил:
— Авантюрист.
— А похож на ангела, — усмехнулся Чубатов. Йерикка подтвердил:
— Он и есть ангел. Ангел-авантюрист.
— Коз-зел, — прошептал Олег. Чубатов наклонил голову:
— Хорошо... Вот ты какой, получается, Йерикка Мечиславич, — он заинтересованно оглядел Йерикку с головы до ног. — Я тебя немного другим представлял.
— Да и мне казалось, что вы старше, — мирно ответил Йерикка. — Прохладно сегодня, а?
— Прохладно, — Чубатов полез в карман и достал... небольшой термос. — У меня тут кофе. Не откажетесь?
— Давайте, если не жалко.
Йерикка открутил крышку-стаканчик, и Олег невольно втянул воздух. Кофе захотелось чудовищно, однако он мотнул головой, когда Йерикка протянул Фляжку:
— Не хочу.
— Хороший кофе,— похвалил Йерикка, возвращая посудину Чубатову. Тот убрал термос и спросил:
— Пришел за своим князем?
— Да, — согласился Йерикка. Чубатов вновь долго изучал его внимательным, жестким взглядом:
— Ты же совсем не похож на него! — сказал он резко. — Он зверь. Он даже не говорит, только рычит.
— Мы с ним друзья. Но я бы его выручил, даже если бы мы с ним были врагами, потому что мы больше чем друзья — мы соратники, — спокойно разъяснял Йерикка.
— Если вы думаете, что мы добрей — напрасно, — вмешался Олег. Йерикка согласился:
— Он прав. Людей тут давно не осталось, только звери.
— Когда вы жгли мои машины...— начал Чубатов, но Йерикка прервал его:
— Не надо. Что будет, если вас ПУСТИТЬ в наши долины? То же, что здесь? Или хуже? Врагов надо убивать, чтобы жили свои. А как убивать — не важно.
— Тогда застрели меня, — вдруг сказал. Чубатов. — и возьми своего князя — он лежит там, наверху осыпи, я приволок его с собой... Я тоже устал от войны и хочу отдохнуть. А это будет долгий отпуск.
— Не говорите глупостей, командир, — с досадой сказал Йерикке. — Вы пришли сюда затем, чтобы умереть?
— Может быть, почем ты знаешь?
— Не говорите глупостей! — повторил Йерикка. Но уже неуверенно.
— Тогда ты его не получишь.
— А зачем вы пришли? — Йерикка начал кусать губу. Он нервничал.
— Мне захотелось посмотреть, все ли у вас такие, как он, — Чубатов мотнул головой вверх, в туман. — И теперь вижу, что не все.
— Да, — вновь подал голос Олег. — Но Эрик — очень редкое исключение. Остальных вы превратили в таких же зверей!
— Олег! Не смей!!! — закричал Йерикка. Но не успел — впервые в жизни, может быть, не успел сделать то, что хотел. Стоял слишком далеко... И слишком хорошим учеником был Олег...
«Наган» в левой руке Олега грохнул в упор. Куртка на правом боку Чубатова тут же порыжела от пламени, как волосы Йерикки. Резное эхо заметалось по осыпям, как большая черная птица в тесной клетке.
Чубатов выгнулся, стараясь одновременно увидеть и рану, и Олега. Во взгляде его было странное удовлетворение.
— Когда стреляешь в человека в упор — не смотри ему в глаза. Можешь промахнуться, — негромко, но отчетливо сказал он. Потом добавил: — Вот и настал мой отпуск, — зажал ладонью рану и рухнул к ногам отшатнувшегося Йерикки.
— Мне кажется, нельзя тебе больше на свете жить, — извиняющимся, но уверенным голосом произнес Олег. — Никак нельзя. Неправильно это... после бабы Стеши... и остальных всех...
— О боги... — потрясение прошептал горец, бледный, как туман вокруг, глядя, как Олег убирает револьвер в кобуру. Потом спросил: — Что ты наделал? Ты... сошел с ума? Ты же его убил!
— Убил, — подтвердил Олег. Он тоже быстро бледнел, как от тяжелой раны, губы плотно сжаты, на скулах горели треугольные пятна. — Что мне, смотреть на него было? Или вашу пофигень слушать? Или наблюдать, как он посмеется и уйдет?!
— Он нам поверил! — заорал Йерикка в бешенстве, сжав кулаки. — Он сюда пришел, а ты...
— Да он над нами смеялся, — спокойно ответил Олег. — Он знал, что ты его не тронешь... Посмотреть он на нас пришел! Что мы ему — зоопарк?!. Да успокойся, не ты же его убил. Я вон и кофе его пить не стал...
— А звал его я! Одного! И...
— Зачем ты его звал? — перебил Олег. — Поскоморошничать перед ним? В древних князей поиграть?! Ты бы его на поединок еще...
Йерикка ударил — тяжело и точно. Олег отлетел, покатился по камням. Сел. Провел ладонью по губам, с которых капала на камни кровь. Встал на ноги, вновь коснулся губ. Йерикка замер выше на склоне, подняв кулаки, хрипло окликнул:
— Давай драться!
— Разрядился? — невнятно спросил Олег, спуская с губ длинную нить кровавой слюны. Потянул носом воздух. — Пошли за Гоймиром.
Он прошел мимо рыжего горца, как мимо пустого места, на ходу подобрав автомат. Йерикка несколько секунд смотрел ему в спину, словно ждал, что Олег повернется и драка-таки состоится. Потом — опустил руки и пошел — сначала, а там и побежал за Олегом. Догнав, положил руку на плечо:
— Прости!
Олег повёл плечом. Йерикка не отпускал. Землянин вновь сплюнул:
— Пусти, — не зло, а очень устало попросил он.
— Олег, прости! — Йерикка обогнал его, встал на пути. — Хочешь — я извинюсь?! Ну стой же ты!
— Стою, — Олег остановился, и тот различил, что на ресницах друга скапливаются слезы. — Чего тебе?
— Ты обиделся? — глупо спросил Йерикка. — Прости...
Олег вновь длинно потянул воздух носом, разбитые губы вздрогнули, но слезы так и не капнули. Вместо этого он сказал:
— Скотина ты...
— Да, — согласился Йерикка.
— И дурак...
— Точно! — почти обрадовано подтвердил Йерикка.
— За что ты мне врезал?
— Ну, ты же сам говоришь — дурак... Очень больно?
— Обидно, — угрюмо ответил Олег. — Ладно, проехали. Будем считать, что стали чуточку грязнее, чем раньше... Пошли, Гоймир, наверное, там с ума сходит!
— Подожди, — Йерикка удержал его. — Ну-ка... — он вдруг смутился и резко покраснел. — Ты не удивляйся... и чего не подумай...— сбивчиво и невнятно пояснил он. Потом взял голову Олега ладонями с обеих сторон и прикоснулся губами к его губам!
— Блин!!! — Олег отшатнулся. — Ты че?!
— Погоди... — Йерикка досадливо сморщился и, несмотря на сопротивление Олега, повторил то же. Замер. Олег видел совсем близко его сосредоточенные и отрешенные глаза. Нет, так не целуются — ни в шутку, ни всерьез... — Вот, все, — Йерикка отшагнул, вытер губы, сплюнул. И уже весело подмигнул.
— Что — «все»? — удивленно и сердито спросил Олег. И сообразил, что губы не болят и кровь не идет. Он прикоснулся к губам — припухлость исчезла, рана изнутри на верхней — тоже. — Ну... — он пожал плечами. — Каждый раз удивляюсь! Но вообще-то... это ведь руками делается?
— Да в принципе это можно любой частью тела делать, — заверил Йерикка.
— И?.. — многозначительно не договорил Олег.
— Желательно — с девчонками, — ответил Йерикка.— Боюсь тебя огорчить, но ты не возбуждаешь.
— Это потому, что я давно не мылся, — заверил Олег. — Обычно я совсем другой, мой сладенький...
...Гоймир лежал в сотне шагов вверх, по осыпи. Очевидно, зная о его угрюмой целеустремленности, Чубатов скрутил его так, чтобы мальчишка не мог дотянуться до ремней зубами или перетереть их о камень. Но Гоймир продолжал с упорным выражением на лице шоркать веревку на ногах о гладкий кусок гранита.
— Пресс качаешь? — осведомился Олег, выныривая из тумана.
Что отразилось на лице князя — понять было невозможно из-за отсутствия лица как такового. Сине-красно-черную маску назвать лицом было можно только в приступе буйного оптимизма. Глаза едва смотрели, губы вспухли, левая скула, лоб и левый висок — рассечены, и там и сям виднелись следы ожогов.
— Наконец-то, — не очень внятно заявил Гоймир. — Я уж так думал — забыли про меня... Чубатов?..
— Внизу лежит, — указал взмахом руки Йерикка. Олег перерезал веревки на руках и ногах. Гоймир, даже не поблагодарив, сел и поморщился:
— Ребра ноют...
— Откуда ожоги? — Йерикка присел, взял князя пальцами за подбородок, повертел: — Чего молчишь?
— Зажженными сигаретами меткость выверяли, — пояснил Гоймир, — об заклад бились, кто глаз выпалит... Оченно весело всем было.
— Ну и как? — рассеянно поинтересовался Йерикка.
— Косорукие, — махнул рукой Гоймир и снова перекосился: — У-ухх...
— Дело не в этом, — спокойно поправил Олег. — Трудно попасть в глаз такому китайцу, в которого они тебя превратили. Добротная работа.
— 3-заткнись... — процедил Гоймир. — Тут близким лошадь должна стать. И оружие мое он с собой прибрал, — Гоймир начал раскачиваться, сунув руки под мышки — видно было, что он с трудом удерживается от стонов.
— Даже не поблагодаришь? — Йерикка водил ладонью над лицом Гоймира. Тот спросил:
— Про что?
— Если б не он, — разъяснил рыжий горец, — путешествовал бы ты сейчас обратно, а я бежал бы следом и хныкал: «Дяденька Чубатов, отдайте!»
— Не внял, — взгляд Гоймира из «щелей» стал недоуменным.
— Потом расскажу, — пообещал Йерикка, — если захочешь. Вставай, пошли, а то ещё, чего доброго, явятся визитёры... Идти-то можешь?
— Доковыляю, — буркнул Гоймир, поднимаясь. Лицо его исказилось, и Йерикка заметил:
— Не делай больше так. Наши увидят в тумане — стрелять будут. Или вообще со страху помрут.
Гоймир вдруг хрюкнул. И сообщил:
— При мне там баснь сказывали. За нас.
— Про нас? — удивился Йерикка. — Ну-ка, ну-ка, не знал, что мы уже так популярны!
— В ночь офицер из палатки выходит. Дождь так, холод, ветер, мозгло кругом. Пусто, склады стоят... Офицер окоем глянул и говорит: «И как те горцы в такую незгоду в горах воюют?!» А ему от склада: «Й-ой, не говори. Одно что ни час — мучаемся.»
...Гоймир сначала и вправду ковылял, но уже через полверсты разошелся — в прямом смысле слова. Йерикка помалкивал. Олег шел впереди, вслушиваясь и вглядываясь. До истечения срока оставалось чуть больше суток, нужно было искать своих.
Олег находился в несколько обалделом состоянии. Все произошедшее — с момента их ухода из одинокой избушки — казалось приключенческим фильмом, где все возможно и сходит с рук. И в то же время он понимал, что это не больше фильм, чем вновь начавшийся дождь. Этот дождь — часть жизни. И то, что произошло — тоже. Могло быть лишь так, не иначе.
Когда-то давно люди выдумали себе судьбу. А позднее те,к то слабее духом, стали оправдывать судьбой неудачи или бездействие. На самом деле судьба — это вовсе не слепая сила, движущая людьми. Судьба — это внутри самих людей, то, что вложено в нас, то определяет наши поступки... но не слепо, а согласно воспитанию, идеалам и стремлениям. Всегда можно отказаться от трудного пути и тяжелых дел. Но, если ты отказался — ты предал самого себя. И люди идут своими дорогами, выбрав их раз и навсегда.
И судьба тут не при чем...
...Они отшагали верст пятнадцать, не меньше, и уже собирались завалиться спать, но позади, по звуку — за пару верст — послышался сигнал хангарской трубы.
— А то и за нами... — сказал Гоймир. — След тропят...— прислушиваясь, он перестал смотреть под ноги и влез в болотину, где и остановился, оглядываясь недоуменно.
— Ты, между прочим, в болото попал,— сообщил ему Йерикка. Гоймир плюнул, выдрал ноги, и, выбравшись на сушу, заметил:
— Добро, а то уж мыслю — ноги не держат!
Труба прозвучала ближе. Мальчишки переглянулась — молча. Но каждый из них понимал, что их всего трое, а хангары идут по следу, что они трое устали и измотались, а враг свеж...
...Олег подмигнул.
Йерикка усмехнулся.
Что сделал Гоймир — понять было невозможно, но он сказал:
— Один на десять — ровно, а и больше — не страх.
— А раз нас трое — то стоим и сотни, — добавил Олег.
— Эта арифметика мне по душе, — подытожил Йерикка. — Ну, Вольг, где твой самопал? Его выход.
Металлический лай, упорный, монотонный и хриплый, появился в отдалении. Это напоминало охоту — труба, собаки... Очевидно, и Йерикка подумал о том же, потому что с нервным смешком сказал:
— Сколько раз охотился — никогда не думал, как себя чувствует дичь.
— Кабан в тебя когда-нибудь стрелял из автомата? — осведомился Олег.
— Нет, — признал Йерикка.
— Желание-то на охоту у них разом убудет, — зловеще пообещал Гоймир, устраивая ППШ для стрельбы с упора.
Лай. Азартный, надсадный — псы уже почуяли добычу, они ощущали то, чего еще не понимали их хозяева — близость тех, кого надо схватить, разорвать!
Сигналы труб. И уже отчетливый стук копыт по мокрой земле — не дальше трехсот сажен, кажется.

Интерлюдия: «Мое поколение»

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. 
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты. 
На живых порыжели от крови и глины шинели, 
На могилах у мертвых расцвели голубые цветы. 

Расцвели и опали... Проходит четвертая осень. 
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят. 
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел, 
Нам досталась на долю нелегкая участь солдат. 

У погодков моих нет ни жен, ни стихов, ни покоя, —  
Только сила и юность. А когда возвратимся с войны, 
Все долюбим сполна, и напишем, ровесник, такое, 
что отцами-солдатами будут гордиться сыны. 

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется? 
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен? 
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется, —  
У погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен. 

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. 
Кто в атаку ходил, кто делался последним куском, 
Тот поймет эту правду, — она к нам в окопы и щели 
Приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском. 

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают 
Эту взятую с боем суровую правду солдат. 
И мои костыли, и смертельная рана сквозная, 
И могилы над Волгой, где тысячи юных лежат. 

Это наша судьба, это с ней мы ругались и пели, 
Поднимались в атаку и рвали над Бугом мосты. 
...Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. 
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты. 

А когда мы вернемся, — а мы возвратимся с победой, 
Все, как черти, упрямы как люди, живучи и злы, —  
Пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду, 
Чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы. 

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям, 
Матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя. 
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем —  
Все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя. 

...Поймав в прицел пса, бежавшего первым, Олег нажал спуск.

* * *

Грузовик явно заблудился. Шел медленно, на ступеньке стоял, вглядываясь под колеса, солдат, еще один сидел на крыше с ручным пулеметом. Широкие парные колеса вязли в грязи по верхний край, но грузовик взрыкивал мощно и выдергивал себя из бурой жижи. Слышно было, как орёт солдат на подножке, командуя водителю, куда держать курс:
— Левей... яма же, ядрена мать!.. Еще левей!.. Ага, так... так... так... Вправо! Поколем — головы оторвут!
Собственно, машина ничем не мешала горцам, лежавшим в грязном и мокром кустарнике. Они лениво наблюдали за ползущим в жиже грузовиком, пока Олег не подтянул к себе винтовку и не сообщил:
— Сейчас я их...
— Чего они тебе? — спросил Холод. — Пусть себе едут...
— Интересно посмотреть, что везут, — возразил Олег.
Другие забормотали кто в лес кто по дрова. Гоймир, лежавший на спине, перевернулся на живот. Серое от усталости и въевшейся грязи лицо выглядело равнодушным.
— А пускай, — сказал он. — И то — глянем. Одно консервы там?
— А то еще — их Христос во втором пришествии, — вполголоса сказал Гостимир. — В то скорей поверится, чем в консервы-то...
Олег не вслушивался. Он вел стволом за пулеметчиком. Ничего, кроме холодного удовлетворения, что сейчас он отправит на тот свет ещё одного врага. И сейчас, уже стреляя, он думал не о жизни, которой лишает человека, а о том, что хорошо бы и вправду там оказались консервы.
Пулемётчик привстал, схватился за правый бок и, роняя оружие, пополз на капот.
— Промазал,— резюмировал Олег, хватая автомат, — хотел в висок.
Грузовик резко тормознул — труп, мотнув руками, слетел в грязь, стоявший на подножке попытался спрыгнуть, но Гоймир, встав на колено, практически изрешетил кабину из ППШ. К нему присоединилось еще несколько стволов. Через несколько секунд уже было тихо, лишь осыпались с хрустом битые стекла кабины, да отчетливо журчала струйка крови, стекавшая в грязь с руки обвисшего на двери трупа.
Яромир, подбежав к машине, свистнул:
— Места-то тут три, а мертвых двое!
Подошли остальные. Кто-то сплюнул:
— Уполз один-то!
Олег равнодушно посмотрел в кабину. Она была внутри забрызгана кровью, со среднего сиденья свешивался, открыв рот, мертвец.
— Так вот след, — появляясь в дверях напротив, Одрин указал на широкую кровавую полосу — словно кто-то провел плотной кистью через сиденье и ступеньку.
— Тропите, — откликнулся с обочины Гоймир. — Взрывчатку давайте.
— Вольг! — окликнул Богдан. — Твой-то тут живой!
— Что?! — Олег обежал машину. — Вот блин! Говорю же — я ему в висок целил... — Олег всмотрелся в лежащее в грязи тело и возразил: — Да чего вы гоните, подох!
— Жить хочет, потому и подох, — заметил Йерикка. — Дышит, скот!
— Добейте кто-нибудь, — поморщился Олег.
— Подранка одно охотник добивает, — это подошел Гоймир, чавкая кутами по грязи. — Да где ж взрывчатка?
— Зде-есь! — коротко и торжествующе крикнул Одрин из кустов. Потом ударил «наган». И ещё раз. — Живучий...
— Что, уж мечом отмахнуть лень?! — переключился Гоймир. За его спиной Гостимир сделал испуганное лицо, а Йерикка под шумок ткнул мечом в горло раненого и достал брикет тротила:
— Пошли, Гоймир, вот взрывчатка...
...— Ящики одно, — Мирослав потянул один на себя, не удержал — грохнул, и в грязь выкатились зеленоватые бутылочки. — То ж пиво!
Йерикка поднял бутылку — на желтой этикетке скрещивались два белых колоса. Прочел:
— «Самоцветное»... Четыре градуса, — стукнул кулаком в перчатке по горлышку, плеснув белую пену, потом — золотистую струю.
— Дай-ка. — Олег поднял одну, сорвал пробку, глотнул. — Хорошее пиво. Прихватим по штучке?
Кое-кто из горцев тоже подобрал бутылки, но особого энтузиазма никто не проявил. Олег все же положил пару в крошно, вздохнул:
— Бить жалко...
— Если б можно было в них хоть отраву залить, — ответил вздохом Гоймир. Мальчишки переглянулись — не враждебно и не дружелюбно, как раньше, а просто устало... Неизвестно, что подумал Гоймир, а Олег горько сказал себе: «Кажется, сил у нас не осталось даже на злость!» Он попытался вспомнить Бранку и чуть улыбнулся, когда она всплыла перед мысленным взором, как живая — отчетливая и улыбающаяся...
— Ты чего лыбишься? — вдруг спросил Гоймир. Олег вздрогнул:
— Представил себе, как это было бы — с отравой, — он в самом деле представил себе это и улыбнулся еще шире. И Гоймир засмеялся тоже, и серое лицо его вернуло себе свои пятнадцать лет, посветлело...
— Наособицу — отвар чемерицы, — сказал он. — А так все придётся колотить.
— Да сожжем его, и все тут, — предложил кто-то.
— Вообще не надо было его трогать, — вдруг сказал Йерикка. Пояснил, видя, как на него с изумлением глядят остальные: — Мы ведь уходить собирались Тут пустоши заболоченные на сутки пути. Если нас накроют на чистом месте?
— Что же теперь — вообще их не трогать? — спросил Олег.
— Или мы идем на отдых — или продолжаем драться, — резко ответил Йерикка. — Мы сейчас небоеспособны...
— Эрик, прекрати! — заорал вдруг Олег. — Меня достали твои разговоры о небоеспособности! Два дня назад мы втроем перебили шестьдесят ханагров, как сидячих уток — и впредь так будет!
— Ты, помнится, тоже ратовал за уход, — спокойно напомнил Йерикка, лишь глаза расширились тревожно.
— Но не за бегство! — крикнул Олег, и часть горцев зашумела одобрительно.
— Тише! — повысил голос Йерикка. — Вы отдохнули пару дней — и уже готовы рваться в бой — так вам кажется?! Ну так вы ошибаетесь! Если на нас сейчас навалятся — мы выдохнемся очень быстро! Я уж не говорю, что у нас почти нет боеприпасов!
Он уже кричал. И это было настолько необычно, что Олег первым сказал примирительно:
— Да ладно... чего ты завелся? Сожжем грузовик и уйдем, они и не допрут, что к чему... Разве нормальный человек через эти пустоши попрется?
— Если мы сейчас погибнем, — уже спокойно оказал Йерикка, — то от излишней храбрости. Поймите все это. Поймите, что нам ВЫГОДНО жить дольше — мы сможем причинить врагу больше вреда.
Надо сказать, смысл слов был жутким. Парень прикидывал, не как ему ЖИТЬ, а как ПОПОЗЖЕ УМЕРЕТЬ. Все примолкли, обдумывая сказанное.
Гоймир опомнился первым:
— Добро, кому ёще пиво требуется — берите.
Пива больше никто не хотел. Мальчишки, уходя, выпустили горючее в грязь, и Гоймир, не оборачиваясь, кинул через плечо брикет тротила с зажжённым фитилем.

* * *

Они подошли к тому месту, где в Темное озеро впадала одна из многих мелких безымянных речушек, берущих начало на болотистых пустошах к полдню. Здесь, в прибрежных скалах, Холод и Морок наткнулись на могилу одного из парней Квитко — каменный холмик с лежащим поверх него налокотным щитом, украшенным символом племени.
Какое-то время братья стояли возле нее. Морок, неловко качнувшись, смахнул ладонью воду со щита. Посмотрел на старшего брата. Тот успокаивающе потрепал младшего по волосам:
— То добрая смерть...
— Слово мне дай... — попросил Морок, — одно что — схоронишь меня... — он зябко передернулся: — Нету охоты валяться... что ТЕ.
— Слово, — Холод вскинул руку, призывая Дажьбога в свидетели: — А и дождь кончился, смотри.
Дождь в самом деле перестал. Но тучи не разошлись, и ясно было, что они лишь собираются с силами, намеренные продолжать лить слезы по ушедшему лету.
А лето и правда ушло. Да и было ли оно по-настоящему?.. Так думал Олег, глядя на прибрежные камыши.
— Могилу сыскали, — сказал, подходя, Богдан. — Кто-то из наших.
Олег кивнул. Они стояли и смотрели, как вдали закипает вода — там уже вновь шел дождь, спешил сюда, не желая оставлять без присмотра этих странных ребят...
— Мне про ночь сон снился. Что мы не вернулись, — вдруг сказал Богдан, трогая носком кута чёрную, насыщенную торфом воду у берега.
— Это был страшный сон? — тихо спросил Олег, не отрывая взгляда от приближающейся серой стены.
— Нет... Тоскливый одно. Нас-то уж не было, страшно быть не могло. Я в том сне умер — так хуже, чем страшно. Тос-кли-во. Вот что дождь этот... Ты умирал во сне, Вольг?
— Я умирал наяву. И ты тоже.
— Слушай, — Богдан подернулся к Олегу, глаза у него были шальные, — а ну как что мы и умерли? Тогда, в плену-то? А часом...
— Прекрати, — Олег почувствовал, как по спине прошла дрожь.
— Так по чести? — настаивал мальчишка. Казалось, ему доставляет удовольствие пугать себя самого.
— И что же это — вир-рай? — спросил Олег. Богдан хмыкнул:
— Высоко летаешь!
— А у тебя выросли зубы... — заметил Олег.
— Жизнь уж такая...
Подошел Йерикка — сзади, а спереди подошел дождь. Олег спросил, не поворачиваясь:
— Что там?
— Сейчас будем переправляться.
— Широко тут?
— Сажен сто.
— Господи...
— Вот и я то же сказал — не помогло.
— Ладно, — вздохнув, Олег начал снимать плащ. Йерикка и Богдан смотрели на него в изумлении. Наконец Йерикка спросил вкрадчиво:
— А что это ты делаешь?
— Тьфу! — Олег сплюнул. — Дошёл!
— То он, чтоб не замочиться, — сказал Богдан. Йерикка поддержал:
— В мокром ходить так неприятно...
— Смешно до уссачки, — с отвращением сказал Олег.
Гоймир отдал приказ ломать сухой камыш для плотиков — переправлять оружие и крошна. Ругаясь и проваливаясь в жижу до колен, мальчишки камасами и чеканами рубили хрусткие серые стебли, увязывали их веревками... Кое-кто уже разувался — плыть в обуви было, конечно, глупо — и с отвращением ступал босыми ногами в прибрежную мерзость.
— Холодно, сучий потрох, — оповестил всех Мирослав. Ему предложили помолчать. В воду пока никто не шёл — все всматривались в пики гор впереди, верст за пятнадцать — Моховые горы...
...И вдруг Олег ощутил отчетливое, странное и заманчивое желание. Сбросить с плеч автомат и винтовку, оттолкнуть ногой крошно, повернуться и... уйти. Идти, идти идти, пока впереди не появится Рысье Логово. Оттуда — на юг. Как обещано. И — домой. И пусть все идет к черту. К черту. Он доберется, его не убьют по дороге. Он больше не хочет ни этого неба, ни этой мокрой, холодно земли, ни этих парней вокруг. Он отказывается от них, он вычеркивает себя из их мира — а значит, и этот мир не будет иметь власти над ним! Мальчишка молча смотрел себе под ноги, глядя, как между пальцев просачивается жидкая грязь.
К черту. К черту. К черту.
Сейчас он уйдёт.

Интерлюдия: «Вступление»

Я ел ваши хлеб и соль. 
Воду вашу и водку пил. 
Ваша гибель была моя боль. 
Вашей жизнью — мою купил. 

Я делил с вами все подряд —  
Ваши бури, борьбу, пиры. 
Там, где рай и ад,  
Я вам был, как брат —  
За морями сии миры. 

Я писал сказку наших дней, 
Горечь правды вкусив сперва. 
Я писал о ней — но она страшней 
И важней, чем мои слова. 

* * *

— Пошли, чего стоять, — буркнул Олег и первым шагнул к чёрной, бурлящей под дождем воде...
...Он уже привык к тому, что почти никогда не удается высохнуть. Но сейчас прибавился еще и холодный ветер с севера — и необходимость не двигаться.
Они едва успели перебраться через речку, когда местность словно вскипела. На покинутом берегу как из-под земли выросли хангары в количестве почти неприличном. А над вересковыми болотинами повисли барражирующие вельботы — на высоте в полтора десятка саженей. Чета, словно вспугнутые лемминги, забилась под ковер вереска, закутываясь в плащи, чтобы не выдать себя теплом.
Олег ощущал вину за свой выстрел. Он чувствовал в крошне бутылки пива, напоминавшие об этой мальчишеской глупости. Никто больше не напоминал ему об этом... да и вряд ли кто-то уже и помнил. Многие даже ухитрились уснуть. Во сне быстрее шло время, а есть хотелось меньше.
Действуя медленно и осторожно, Олег достал бутылку, открыл зубами, с неловкой улыбкой протянул Йерикке, лежавшему рядом:
— Говорят пиво — жидкий хлеб... давай?
— Давай, — Йерикка отхлебнул из горлышка, потом хлебнул Олег. Спросил:
— Богдан, будешь?
Богдан спал, положив голову на скрещенные руки. Он морщился — в нос лезла веточка вереска, а уснул мальчишка так крепко, что даже лень было ее отстранить.
Ребята добили бутылку, и Олег запрятал ее под вереск. Вельботы гудели и потрескивали, как высоковольтная линия, прямо над головам — если смотреть снизу, то их было хорошо видно сквозь веточки, и не верилось, что ОТТУДА, СВЕРХУ, не видят прячущихся.
— Ты читал Достоевского?
Вопрос был до такой степени странным, что Олег не прореагировал, и Йерикка повторил:
— Ты Достоевского читал?
— Н-нет, — удивленно ответил Олег, — только слышал кое-что, а так нет... Мы не проходили...
— Жаль, — вздохнул Йерикка. — Я хотел прочитать, но мне не попадался.
— Зачем он тебе? — поинтересовался Олег, вспомнив свои мысли о Достоевском — там, на сеновале, перед тем, как он убил... тьфу, полезло в голову!
— Просто так. Интересно узнавать новое... Человек только для этого и живет — узнавать новое. И в перспективе — узнать все.
— Это невозможно, — возразил Олег.
— НЕТ НИЧЕГО НЕВОЗМОЖНОГО, — внушительно произнес Йерикка. — Для человека — нет, если он человек. Может не хватить времени. Или сил. Но только в данный конкретный момент. Надо просто выждать и пробовать еще раз. Обязательно получится. По этому данваны так нас и боятся. Нам бы еще век спокойного развития...
— А его не будет, — понимающе добавил Олег.
— Не будет, — подтвердил Йерикка. Помолчал и добавил: — Если только кто-то не найдет Радужную Дорогу.
— И тогда?.. — спросил Олег. Йерикка помолчал и ответил:
— Тогда мы уйдём. И вернемся. Обязательно! — заключил Йерикка с силой.
— Радужная Дорога... — повторил Олег. — А если это сказка?
— Сказка? — переспросил Йерикка. — А, басня! Вот, послушай...

Вин пантас леу 
Межи свайгстанас 
Аби эрдас антарас. 
По ана пантас 
Зиндас манаг 
Туста ети, 
Под саулес антари... 

— Это из древней анласской песни, Вольг. В ней рассказывается, как охотники нашли Радужную Дорогу, преследуя зверя. И многие племена пожелали уйти в миры, где светят иные солнца — и ушли. И те, кто первое время возвращался, рассказывали, что есть миры с синими, зелеными, багровыми, лиловыми солнцами, и с двумя солнцами в небе... Потом люди перестали возвращаться. Последними пришли славяне, но и они уже не помнили сперва, что Мир — это их старая родина... Нет, Вольг, они есть — Радужная Дорога и иные миры. Недаром и данваны так упорно ищут их! Но и они не знают, где Дороги. Кто говорит — в наших горах. Кто — в землях анласов. Многие убеждены — что на том материке, который лежит к юго-западу и на котором не были ни славяне, ни анласы...
— Слушай, — сказал Олег неожиданно тепло, — хороший ты парень, Эрик. Поговоришь с тобой — и вроде какая-то звездочка среди туч зажглась...
— Ну-у... — в голосе Йерикки скользнуло смущение.
— Мудрецы наши, — не очень вежливо окликнул Ревок, — может, заткнетесь псу под хвост-то?
— Боишься, на вельботах услышат? — вопросом ответил Йерикка. Ревок хмыкнул:
— Нет... Баете интересно да красно, уснуть не могу.
— А это, кстати, обнадеживает, — заметил Олег.
— А? — удивился Ревок.
— Да то, что мы можем говорить о таких вещах, как звезды.

* * *

Снег повалил, как из дырявого мешка. Он почти мгновенно таял, добавляя слякоти. Но эта поднявшаяся не с пенька метель сослужила горцам хорошую службу — видимость сделалась такой классной, что вельботы нехотя убрались, и чета рванула к горам.
До гор были сутки пути. И надеяться, что снег будет лепить все сутки кряду, не стоило. Шли молча и по возможности быстро. Метель кружила так, что следовало внимательно смотреть, не ушел ли ты в сторону, и Олег, бездумно глядя в спину шагающего впереди Йерикки, вспоминал карту. Хорошо, что тут болотистые пустоши до самого Ан-Марья — меньше любопытных глаз...
Температура резко упала. По ощущению было не больше минус десяти градусов, изо ртов идущих вырывался парок, в котором таяли снежинки. Кое-где — у валунов, поднимающихся из вереска — намело уже небольшие сугробы, снег не таял. Точнее, не успевал таять.
— Что, зима начинается, что ли? — проворчал Олег. Йерикка повернул к нему до глаз закрытое плащом лицо. На коже таял снег.
— Скоро сойдет — устало сказал он, поправляя ремень «дегтярева» на плече. — Пусть хлещет, иди трудно, но и нас не засечешь.
— Метель в конце сентября, — Олег пнул кучу снега. Под ней оказался камень.
— На ровном месте лужа не стоит, — поучительно сказал Йерикка. Олег, скривившись, переспросил:
— А?
— Да так... Это еще когда я жил на юге... Ехали мы с отцовским водителем по дороге за городом. Я, конечно, за руль запросился, сел, погнал вовсю. Вижу — лужа, ну, пустил ее под колесо — ба-бах! Аж передком грохнулся! Нос разбил себе, кровь капает... А водитель посмотрел на меня спокойно так и говорит. — «Запомни, парень, на ровном месте лужа не стоит.» Сколько философских книг прочитал, но такого афоризма не слышал!
— У твоего отца был свой водитель? — поинтересовался Олег... Йерикка наклонил голову:
— Был.
— А вот интересно, — коварно спросил Олег, — есть на свете что-то, по поводу чего у тебя не найдется слов?
— Конечно. Собственная смерть.
...— То и всё, — буркнул Гоймир. — Й-ой, вот не ко времени!
Олег его вполне понимал. Снег шёл всё реже с каждой секундой, а они торчали на полпути к горам, в середине пустошей.
— А бегом? — предложил Морок. Гоймир вдруг засмеялся: — Ты чего? — обиделся мальчик.
— Одно представил, как мы за полчаса-то восемь вёрст пробежим.
— Оно и сказать нельзя, — пробормотал Морок.
Снег прекратился. Выглянуло и пригрело яркое солнце. Олег переступил с ноги на ногу, потом спросил Йерикку:
— Почему снег под ногами так хрустит? — и сам пояснил: — Это у снежинок хребты ломаются.
Ему никто же ответил. Гоймир, похожий на волка, заслышавшего лай собак, озирался по сторонам. Наконец — махнул рукой так, словно рубил голову
— Под вереск!
— Я того слова ждал — что праздника...
— Одно — до чего лужа красовитая...
— Не занимать, то я застолбил...
Олег передёрнулся. Он был голоден и устал, как собака. Ложиться на мокрую, холодную землю, заползать под сыплющие капли вересковые стебли...
— Я не хочу! — вдруг истерично заорал кто-то. — Нет мочи больше! Идите вы!.. Убейте одно! Ну, убейте, устал я!
Мирослав с неузнаваемым, сумасшедшим лицом стоял и, зажмурившись, мотал головой, отталкивая руки Рвана и Краслава, пытавшихся его повалить. Тогда Йерикка, подскочив сзади, спокойно и точно рубанул психанувшего парня за ухом ребром ладони. Ноги Мирослава подломились, и он рухнул навзничь.
— Прикройте его, — бросил Йерикка. — Кому еще помочь?
Олег брякнулся на живот и пополз под вересковый ковер. Ну его к черту... Йерикка и Гоймир легли последними.
Солнце светило вовсю. От мокрых платой и одежды, пробиваясь через вересковые стебли, шел пар. Впрочем, поднимался он и от мокрых камней, и от раскисшей земли. Те, кто лежал на спине, могли видеть, как в воздухе кружат пустынники — небольшие ширококрылые птицы вересковых пустошей; на Земле не было таких.
Потом появились вельботы.

* * *

Постепенно почти все погрузились в сон — тяжелый, тревожный, прерывистый сон, в котором они все равно слышали свист и треск над головами. Просыпались, прислушивались, засыпали вновь, ощущая одно — сырой холод. Сырой холод, пробирающий до костей.
Йерикка тоже просыпался и засыпал. Он был измотан больше остальных, потому что больше других от себя требовал. И он мог бы заставить себя уснуть, как следует. Но это значило — перестать контролировать обстановку.
Олег спал с ним голова к голове, и Йерикка мог созерцать грязное лицо землянина. По временам Олег открывал глаза и прислушивался, но, похоже, и в такие моменты не просыпался до конца.
Солнце ушло за тучи, и полил серый дождь. Вельботы продолжали барражировать, похожие на призраки.
— Им должно надоесть, — тихо пробормотал Йерикка. — Не могут же они вечно тут летать? Им ДОЛЖНО надоесть...
Ему показалось, что Гоймир, лежавший справа, что-то сказал. Йерикка повернул голову.
Гоймира трясло. Он лежал с закрытыми глазами, обхватив себя руками, и из-под век текли слезы. Губы юного князя шевелились — быстро и беззвучно.
Йерикка коснулся рукой плеча Гоймира:
— Ты что?
Странно, но тот сразу открыл глаза и повернул голову к Йерикке. Во взгляде усталость мешалась со слезами.
— Устал одно, — быстро сказал он. — Я тоже могу устать, — он отвернулся, но продолжал говорить: — Идем, идем... идем день, сном — идем... и дождь! Он убить нас хочет. Все окоем нас убить хотят. В западню мы попали, нету мочи дальше тащиться. Грузно плечам, хребет трещит, я слышу, чую, Йерикка. Сломится часом хребет, и я в эту грязь свалюсь, и не схоронят меня — времени не сыщется... Отпустите меня, освободите... я умереть согласен, да пусть сразу, не хочу умирать день по дню, каплю за каплей... Не хочу одно часом мертвым проснуться...
— Гоймир, ты заговариваешься, — тихо, но резко сказал Йерикка. — Ты взрослый человек, ты знал, на что идешь, когда брал на себя груз взрослого человека!
На открывая глаз, Гоймир точным движением достал из кобуры ТТ, взвел большим пальнем округлый ребристый курок и приставил ствол к виску. Указательный выбрал холостой ход...
— Это просто трусливая увертка, князь.
Пистолет опустился.
— Ну да что, пойдем до конца, — совершенно спокойно ответил Гоймир.

Интерлюдия: «Одержимый»

Над нам смеялся даже Тантал: 
— Опомнись, парень, перекури! 
Ты целый век эту глыбу толкал, 
присядь, любезный, хоть пот утри! 

— Да брось ты этот булыжник, брось! —  
в три пасти Цербер ему скулил. 
А он улыбку ему как кость 
швырял, а сам все катил, катил... 

Не внял ни крикам, ни песням нимф 
бедняги окаменевший мозг. 
— Я камень свой докачу до звезд, 
пусть камень мне будет памятник!.. 

...И пусть смеется, кто не катил 
такого камня в своей судьбе 
назло пророчествам всех сивилл, 
назло советчикам и себе...   

* * *

Говорят, что самая страшная пытка — пытка огнем.
За эти тридцать часов Олег понял, что это ложь. Глупая ложь. Самая страшная пытка — пытка дождем. Когда ты лежишь в грязи и сжимаешься, ощущая каждой клеточкой тела все летящие сверху капли — когда они бьют по тебе. Прицельно и тяжело. Как пули... Когда слушаешь тихое, несмолкаемое «ш-ш-ш...» в веточках вереска. Такое тихое, что оно заглушает треск и посвистывание вельботов своей монотонностью... Когда чувствуешь, что сходишь с ума. Каждую длинную, как жизнь, секунду — сходишь с ума. И тихие разговоры товарищей превращаются в часть безумного бреда...
...— Встану. Нет ночи больше. Встану...
...— Боги, боги, да что ведь меня никто не убьет, убейте меня кто-нибудь...
...— Ног не чую, гляньте кто, у меня ноги есть?!.
Олег не дал сойти с ума Богдану. А сам не сошел с ума, потому что Йерикка разговаривал с ним, и Олег видел его спокойные глаза, слышал голос совсем рядом. Трудно было даже представить, чего стоило это спокойствие Йерикке...
...Они рассказывали друг другу о своей жизни, вспоминая все новые и новые истории. Слова помогали против безумия, дождя и голода — врагов более страшных, чем данваны. Олег подозревал, правда, что Йерикке не так интересны истории про Землю — похоже, он знал о ней достаточно много и, хотя Олег немало попутешествовал, немало и походил пешком, но он не видел Черных Мостов над рекой Ра, которую данваны назвали Калдс, не ходил по ночная гудящим улицам Крентаны — бывшего Чистополья, не пробирался по кишащим нечистью узким дорогам мертвых городов зоны санации, не купался в Зраке — невероятно прозрачном и холодном озере у отрогов Змеевых гор, не спускался в пещеры в тех горах, не охотился на туров с рогатиной, не стоял на знаменитых алых скалах Ос-губы... Мир для него был совершенно неизведанной планетой.
— Неужели ты правда не был на Земле? — спросил Олег напрямую. Йерикка кивнул:
— Не был.
И Олег рассказал саду о прошлогоднем походе, когда их группа чуть ли не месяц бродила по бесконечным Карельским лесам, пытаясь то пешком, то на байдарках пробиться, идя по протокам, вглубь болот, к загадочному Чертову Носу, про который местные жители рассказывали разные разности...
— Тогда мне это казалось приключением, — закончил Олег. — Глупо...
— Нет, — возразил Йерикка. — Это и было настоящее приключение... Они должны быть загадочными, немного опасными, веселыми... А то, что сейчас — это просто война... — казалось, он хотел еще что-то добавить, но вдруг прислушался и даже приподнялся на локтях: — Слышишь?!
Олег прислушался тоже:
— Нет.
— А ты? — спросил Йерикка Богдана. Тот ответил:
— Ничего.
— Именно, — и Йерикка выдохнул, словно сбросил с себя неимоверный груз.
Только теперь до Олега дошло. Повернувшись на бок, он посмотрел в пустое серое небо.

* * *

Никаких бурных изъявлений радости не было. Кое-кто просто не смог встать. Те, кто встал, выглядели, как привидения. Многие замучились до такой степени, что успели помочиться под себя. Некоторые лежа ругались до тех пор, пока пришедшие в себя товарищи не бросились им помогать.
Йерикка тревожно озирался по сторонам, держа наготове пулемет. Олег, застегиваясь, спросил его:
— Ну что ещё-то плохого может случиться?
Вместо ответа Йерикка указал за его спину. Обернувшись, Олег пробормотал:
— Лучше бы я не спрашивал...
Вдали был виден идущий на них вездеход.
...Если кто-то и растерялся, то буквально на секунду. Вездеход был один. И он слишком тупо пер на горцев. Похоже, те, кто в нем сидел, ещё не сообразили, что к чему.
Однако, примерно за полверсты машина затормозила. Видно было, как, постояв на месте, вездеход развернулся и рванул прочь на полной скорости.
— Навьями клянусь, он уж вопит связью о радостной встрече, процедил сквозь зубы Гоймир. — Й-ой, везет, что утопленнику!
Оставалось лишь согласиться. Теперь враг точно знал, что горцы на пустошах. И, если даже не то что в вереск — под землю зарыться — это не поможет. Пришлют пехоту и перероют всё на сажень вглубь...
— В обрат я одно мертвым лягу, — Гостимир с отвращением пнул вереск.
— Так они твое желание часом исполнят, — пообещал Святомир. Йерикка прикрикнул:
— Хватит чушь пороть!
— Есть хочу, живот в конец подвело, — делился тем временем насущными переживаниями с Олегом Богдан. Олег поморщился:
— Мне тоже хочется... Гоймир, — окликнул он князя-воеводу, — побежим?
— Не стоять же столбом, — ответил тот и махнул рукой: — За небом смотреть в оба, и окоем! Накроют сверху — в стороны бежим и прячемся, как у кого сойдет. Всех-то не побьют.
Далеко впереди, у гор, завыл волк.
Горцы побежали на вой.

* * *

Вельботы появились парой. Это были не тяжелые боевые машины, а разведчики — как тот, который однажды сбил Йерикка — вооруженные легким оружием. Очевидно, данваны решили, что против застигнутых на открытом месте усталых мальчишек хватит и этого.
Вельботы разделились влево-вправо, набрали высоту и пошли параллельно бегущим, простреливая пустоши сверкающими струями ливневых пулеметов. Ушли далеко к горам, потом — развернулись и ринулись уже навстречу, в лоб — было видно, как жутко вскипает мокрая земля, вспахиваемая вражеским огнем. Это кипение стремительно приближалось.
— В стороны! — крикнул Гоймир. Олег споткнулся и упал, увидев, как Холод падает тоже, вскинув руки над головой... Йерикка нагнулся над ним, выпрямился — в руках у рыжего горца был ТКБ, он держал гранатомет, как ручной пулемет — уперев прикладом в бедро, стволом вверх. Сошки и запасная лента были у Морока, из приемника свисал жалкий огрызок — тромблонов пять или шесть. До левого вельбота оставалось сажен пятьдесят, он шел в паре сажен над землей. Олег увидел, как Йерикку заколотило несусветной отдачей оружия, совершенно не рассчитанного на стрельбу с рук, он попятился и упал — но в носу вельбота сверкнуло бронзовое пламя, машина дернулась, как обжегшийся щенок, вторая граната разорвалась в борту, третья — в куцем хвосте... и вельбот, внезапно опрокинувшись, рухнул камнем вниз и в сторону, над самой землей разорвавшись клочьями горящего металла.
— СБИЛ!!! — не своим голосом завопил Олег, не слыша, что кричат остальные. Йерикка, поднявшийся на колени, безумными от злости глазами смотрел на полыхающие обломки, разбросанные среди вереска.
Второй вельбот, рыскнув, отошел в сторону, свалился на борт и ниже — пошел в атаку, наращивая скорость...
...Солдаты редко помнят после боя, как они действовали. Некоторые рассказывают то, чего не было, но не помнят реальных событий. Другие — не помнят вообще ничего. Третьи... да что там! Олегу запомнился слышанный по телевизору отрывок из интервью какого-то ветерана, который фактически врукопашную дрался о тремя немецкими Т-III, сжег их противотанковыми гранатами, а потом, когда его спросили, как ему это удалось — на полном серьезе ответил вопросом: «А что — это?»
Сейчас Олег убедился в том, что это не фуфло, что так бывает. Он словно выключился — а когда включился, то его тормошили, лупили по плечам и спине, восторженно орали в уши. В руках он держал свою снайперку, а второй вельбот лежал на брюхе шагов за двести. Матово отсвечивало лобовое стекло, украшенное двумя черными дырками.
— Это к-к-как? — выдавил Олег. — Это я, что ли?
— Провал, — деловито констатировал Йерикка. Он бинтовал Холоду окровавленное правое плечо, Морок сидел рядом на корточках, спрашивая: «Больно? Больно, да?» — как будто и так не было ясно. — Ты обоим влепил. А то бы они нам дали сейчас, у меня-то тромблоны кончились.
— Да нам, похоже, все одно не уйти, — сказал Гоймир задумчиво. Одрин и Мирослав, бегавшие к вельботу, принесли несколько банок консервов и упаковку тонких пресных печений — налет, хотя тут этого слова не знали. Продукты тут же быстренько оприходовали всем коллективом. «Не уйти» — это «не уйти», а жрать вредно только перед атакой. Эту истину все усвоили крепко.
— Одно и не ел, — констатировал Резан, проглотив причитавшуюся ему долю. Одрин хлопнул Олега по плечу:
— Трое данванов часом у тебя по счету! Подумай — трое! То мало кто из старших про себя так скажет!
Йерикка, который все это время почему-то очень внимательно смотрел на вельбот, вдруг сказал:
— А мне кажется — мы все-таки уйдем...
...Вельботу до гор — двадцать минут. Туда и обратно — сорок. Четверо могут влезть в кабину вельбота, еще четверо сядут на спасательную подвеску. Восемь. Нужны два захода, чтобы перевезти всех.
И кто-то один остается на третий заход.
— Кладем полтора часа, — сказал Гоймир, когда первая группа ушла. Вельбот тянул неплохо — ничего не повредил, садясь. На вереске остались лежать трупы в громоздких ребристых доспехах и пробитых шлемах — и тому и другому Олег попал в голову, бронебойные пули прошили и стекло, и забрала. — Будут стать они у нас?
— Столько скорее всего есть, — задумчиво сказал Йерикка. — Пока разберутся, что к чему, пока решать будут...
— А лучше б ты сам вел, — вздохнул Гоймир. Йерикка покачал головой:
— Яромир справится.
— Так станет — попрет и пятерых на подвеске-от? — спросил Гоймир. Йерикка быстро взглянул на него:
— Трое — уже перегрузка, а мы по четверо возим.
— Ждать-то я останусь, — сказал Гоймир.
— Ты не имеешь права, — возразил Йерикка. — Ты — князь. Останусь я. Тем более, — он усмехнулся, — я тяжелее любого в чете.
— Одно кинуть гранатометы и кой-чего из наряда... — начал Гоймир, но Йерикка прервал его:
— И мечи заодно. Я останусь, все будет нормально.
Гоймир наклонил голову, показывая, что не будет больше спорить. Время тянулось, тянулось, тянулось... Горцы почти непрерывно смотрели в ту сторону, куда улетел вельбот с их товарищами — и не смели поглядеть вокруг, боясь увидеть машины врагов. Они то стояли на одном месте, то болтались вокруг — и почти все время молчали. Спокойным выглядел только Йерикка, да еще Гостимир бухтел полузнакомые Олегу строчки:

— Не рай кругом, а форменный бедлам! 
Спущусь на Землю — там хоть уважают. 
Уйду от вас к людям — ко всем чертям! 
Пускай меня вторично распинают. 

И он спустился. Кто он? Где живет? 
Но как-то раз узрели прихожане: 
На паперти у церкви нищий пьет: 
— Я — Бог! — кричит. — Даешь на пропитанье!.. 

— Вольг, а что то — бедлам?
Олег не успел ответить. Гоймир вдруг закричал:
— А поведет! Поведет-то кто?! Мы ж из памяти вон! Двою оставаться надо?
— Значит, остаюсь я, — со странным облегчением сказал Олег, шагнув в сторону.
— Не сходи с ума! — вскинулся Йерикка. — Что ты все на себя... Тебе надо лететь, у тебя же...
— Что у меня? — быстро спросил Олег, показывая глазами на Гоймира. Йерикка моргнул:
— Ни... ничего. Хорошо.
...Олег не двинулся с места, когда вельбот прилетел, и ребята поспешно грузились, бросая на него и такого же неподвижного Йерикку извиняющиеся взгляды. Йерикка поднял руку:
— Летите. Летите скорей! — и улыбнулся одним ртом.

* * *

— Никогда не думал, что сорок минут — это так много. Сколько прошло?
— Семнадцать, — ответил Йерикка на вопрос Олега. — Успокойся, ты что, так боишься?
Вопрос озадачил Олега до такой степени, что он заморгал, а потом — засмеялся:
— Черт его знает, чего я очком играю... Ну подумаешь — прибьют нас тут...
Они встали плечо в плечо, глядя на вересковые пустоши, над которыми серые клочья тянущихся к югу туч сеяли дождь.
— Надо было тебе лететь, — нарушил молчание Йерикка. — Отсюда подальше. Остался бы Резан.
— А у него нет девчонки?
— Ты вот о чем... — Йерикка потер висок костяшками пальцев. И ничего не сказал. А Олег, улыбнувшись вдруг, прочел:

— Тяжелый случай — но счастливый! 
А мог бы и несчастным стать! 
Как сладко с девочкой красивой 
О светлом будущем мечтать! 

Какой кошмар — вдыхая запах 
Ее неполных двадцати, 
Идти туда, на юго-запад, 
И целоваться по пути! 

Жизнь безнадежно исковеркав, 
Вздохнуть — и сразу все забыть, 
Зайти за маленькую церковь 
И честно душу загубить! 

Под этой низкой серой тучей, 
За этой каменной стеной 
Спаси меня, счастливый случай, 
От тягомотины земной! 

— Звенислав Гордятич. — слегка удивленно определил Йерикка. — А откуда?..
— В Рысьем Логове книжка попалась, не у тебя. И запомнилось сразу, к месту пришлось... Только я не понял, при чем тут юго-запад?
— Во время восстания он воевал в части, которая двигалась вдоль Змеевых гор, а они поворачивают на юго-запад... Крепкий ты все-таки парень, Вольг.
— Гены, — усмехнулся Олег. Йерикка поправил:
— Закваска, так у нас говорят. И она у тебя и впрямь хорошая, лучше не бывает. Я смотрю — ломишь ты, как хороший тяжеловоз, вровень с лучшими из наших, не поверить, что городской.
— Так ведь и ты городской, — напомнил Олег. Йерикка неопределенно протянул:
— А-а-а... ну, я — другое дело, не обо мне разговор... А тебе и деревья тогда, на ярмарке, сразу откликнулись, и чутье у тебя, как у волка, не всякий наш таким может похвастаться, и домовой по тебе плакал, хоть ты и не хозяин в доме...
— Я про домового не рассказывал, — искоса посмотрел на друга Олег. Йерикка возразил:
— Рассказывал, когда без сознания у бабы Стеши лежал.
— Не рассказывал, — уверенно повторил Олег, и Йерикка легко согласился:
— Не рассказывал, да. Но ведь плакал?
— Плакал, — вздохнул Олег. Спросил: — А что это значит? Что я не вернусь, да, Эрик? Только быстро и честно.
— Да, — кивнул Йерикка. — Нелюди чуют это... Но это во-первых не значит, что ты погибнешь. А во-вторых... есть люди, которые возвращались. О них поют былины, а через века — складывают басни.
— Ну, я-то не из таких, — засмеялся Олег. — Мне бы вот с девятым классом что-нибудь решить...
— Это неизвестно — из таких или не из таких, — возразил Йерикка. — Я, кстати, сразу почуял, что с тобой что-то не так, едва ты взял оружие Ленко. Олег смущенно пожал плечами, отворачиваясь. И завопил:
— Летит! Летит!
Вельбот и правда приближался, появился и делался все громче его звук. Мальчишки застыли в напряженном, мучительном ожидании, глядя, как машина снижается, выбрасывая разлапистые полозья и тускло мерцая стеклом с дырками. В левом борту мягко открылась дверца, и ребята, бросившись вперед, полезли в кабину. Яромир уступил место Йерикке и выдохнул:
— Йоххх... Тяжко.
Йерикка плюхнулся в мягкое кресло, Яромир опустился в соседнее. Олег остался стоять, пригнувшись, придерживаясь руками за обе спинки и с любопытством озираясь по сторонам. Комфортабельная, теплая кабина вельбота неуловимо напоминала кабину вертолета, самолета и автомобиля вместе взятую. Приборов было неожиданно немного, перед креслом пилота торчал удобный и небольшой, похожий на джойстик, штурвал. Перед вторым креслом выступал из шарнира казенник ливневого пулемета — тоже мягких форм, сглаженный, выгнутый под ладони, непохожий на угловатую грозность земного оружия.
— А тут ничего не рванет? — опасливо спросил Олег. Йерикка оглянулся, ответил: — Нет, тут... — и спокойно добавил: — Вот они. Держитесь.
Оказывается, внутри вельбота звуки неслышны. Только на два голоса пронзительно засвистел воздух, врывавшийся в дырочки, как два острых стержня. Олег не успел, понять, как и когда они поднялись в воздух и устремились вперед, одно временно наращивая скорость и набирая высоту. Да его это и не очень интересовало — вдали позади появились силуэты двух боевых машин.
— Догонят над горами, — определил Йерикка. — Не могу активировать форсаж, тут запись голоса пилота... Яромир, как там?
— Снежит, — отозвался тот. — Можно ухорониться.
— Сразу к нашим не пойду, а то на хвосте притащу, — решил Йерикка, разворачиваясь на восток. — Они в полтора раза быстрее нас.
Олег не ощущал страха. Не ощущал.
— Запас-то есть? — Яромир ловко сел в кресло, подвигал пулеметом.
— А я что, должен умирать от страха? — жалобно спросил Олег. — Без дела?
Ему не ответили. Вельботы данванов приближались, выполняя классическую «горку» — имея преимущество в скорости, они намеревались зайти сверху и расстрелять разведчик.
— А они знают, что это уже не их машина? — вырвалось у Олега. Йерикка удивленно посмотрел на него, и Олег, уже полностью уверенный в своей правоте, крикнул: — Сбрось скорость! Они не атакуют ни фига, они думают, что мы их ориентируем и выходят на атаку по земле!
Йерикка чисто автоматически, все еще глядя на Олега, сбросил скорость. Вельботы в самом деле вышли на «горку» и, сбросив скорость до скорости разведчика, двинулись над ним.
— Скип френтен зисс, скип френтен зисс, — вдруг зазвучал в кабине, заставив всех троих подскочить и заозираться, металлический голос, — сторк най хавиан, ин зоу скиван?
— Они запрашивают, где цели и что случилось, — Йерикка посмотрел на друзей, кашлянул неуверенно и, нагнувшись к приборной доске, щелкнул какой-то тангентой:
— Ойх... з'с сиип френтен зисс. Фаларс ин халмс, вейтан, флиген итч мин.
— Хов хенс ана халмс бейтан? — удивился голос, и по нескольким знакомым словам Олег понял: Йерикка ответил, что видит врага в скалах, а данваны удивляются, как горцы там оказались. — Вастар, минет фрам, вейтанир... Ох зотч итч двойтен нонн?
Это было непонятно, и все-таки по действиям вельботов Олег понял — они согласились идти по наводке. Йерикка затарабанил:
— Скиота зом ана тадда, вим айле форста фиол скраппа.
— Зоу, в'оу-у? — вмешался второй голос, полный беспокойства: — Итч хинна миллаурас?!
— Найс, найс, — успокаивающе сказал Йерикка, — зом ана тадда ха драфгейсл, най лайс хотта... — и, понизив голос до еле слышного шепота, повернулся в друзьям: — Они спросили, что случилось со вторым разведчиком... Я ответил, что его сбили, и нам тоже пробили стекло... А они еще спросили, нет ли у горцев ракет — и я сказал, что сбили чем-то вроде пулемета... Ну, теперь — как повезет.
Олег кивнул. Яромир каменно-неподвижно сидел, за пулеметом. Полет продолжался. И минуты через три вновь прорезался первый голос — настороженный:
— Скип френтен зисс! Ин зоу скиван, фир Данвэ Гроффа?! Скип френтен зисс!..
— Вейтан! З'с хенс! — цеплялся за последнюю надежду, тянул уже не минуты а секунды Йерикка — Олег понял, что он кричит: «Вижу их!».
— Скип френтен зисс, — голос сделался жестким и непререкаемым, — родйан свес номме.
Йерикка повернул бледное лицо с шевелящимися губами к друзьям. «Запрашивают позывные», — различил Олег в шевелении губ. Борт одного из вельботов мелькнул совсем рядом, и Яромир, неожиданно выкрикнув:
— То тебе позывные, сволок! — нажал гашетку.
Серебряная струя хлестнула в борт вельбота. Он содрогнулся, дернулся, уходя вверх почти отвесно.
— Йов, у, слим!!! — взвыла рация, но Йерикка с непостижимой точностью, быстротой и силой всадил кулак в приборный щиток, сминая тангенту — словно выбивал зубы врагу — она поперхнулась и смолкла.
— Прыгайте! — выкрикнул Йерикка. — Я потяну дальше!
— Нет, — ответил Олег. Яромир, продолжая давить на гашетку, рывками водя ствол, высоким, отчужденным от всего земного голосом запел:

— За родную-то землю не встанет кто —  
У того и рукам, и чреслам пусту быть-то! 
Не родить тому исторгу 
Ни детей от жены, 
Ни хлебов на полях... 

— Вольг, прыгай! — крикнул Йерикка. — Прыгай, иди к восточному берегу Тенистого озера!
— Нет! — заорал Олег, мотая головой.
— Ты же ничем не можешь помочь! Прыгай, спасайся, мы спрячемся в тучах!
Вельбот бросило влево, еще беспощаднее — вниз и вправо. В щеку Олег хлестнул ледяной ветер, и мальчишка увидел в борту вывернутую дыру.
— Гироскопы!..— взвыл Йерикка, повисая на «джойстике». Обе боевых машины мелькали совсем рядом. К счастью, снежные заряды шли один за другим. Вниз неслись серые пики и ущелья Моховых гор, и вельбот то мчался у самых камней, покрытых мхом, то вдруг выпрыгивал в снежное небо, а земля проваливалась вниз. Какую-то страшную секунду он падал — просто падал с истошным трескучим свистом, и Йерикка закричал: — Правый борт обесточен! Прыгайте же!!!
Яромир стрелял. Оборачиваясь, Олег видел, что один вельбот гонится следом, а второй вновь забирает выше. Мальчишка нашарил в кассете бронебойный тромблон — предпоследний — и зарядил им подствольник. Ударил кулаком по красной клавише возле двери — она пискнула, плита откинулась, и воздух потек вокруг Олега, как холодная упругая вода.
Он не промазал. Но вельбот лишь на миг сбился с курса — рассчитанный и на более серьезные передряги, чем разрыв пятидесятиграммового заряда. Последовал тяжелый удар в дверь — и Олег, ничего не успев понять, вдруг оказался в воздухе, летящим спиной вниз через снежную круговерть — к земле.
Он инстинктивно раскинул руки, стремясь затормозить падение. Вельботы мелькнули в вышине, как тени.
«Офигеть, какой идиотский конец», — успел подумать мальчишка.

Интерлюдия: «Новогодняя песня»

Сам не свой сегодня я с начала дня —  
Песня Новогодняя в гостях у меня: 
Импульсы нервные — то в тик, то в такт, 
Часики верные — то «тик», то «так». 

Ржавого месяца мышиный писк, 
Куда скрипишь, лестница, — то вверх, то вниз. 
Первая полночь, звени скорее, 
Пусть звезда не оставит нас, 
Покуда белые тигры Гипербореи 
Не уходят из наших глаз. 

Где ж ты, моя пятница? Прошляпил в ночи... 
Но я умею пятиться — тупик научил —  
Туда, назад, к началу, где в полный ход 
Отходит от причала мой старый год. 

Погружу в трюмы я стальные слова 
Да дудочку угрюмую — 7.62, 
Скорлупой крабьей хрустнет мир под ногой, 
Уходи, корабль, приходи другой. 

По морю аки посуху в заветный порт, 
Словно стилет из посоха достать аккорд, 
Издали, постепенно, а с седьмой строки, 
Звонким штыком рефрена да в позвонки. 

Тает снег кашицей по плечу, 
Мне почему-то кажется, что я лечу, 
С облака слой сажи смахнув плащом —  
Куда летишь? Дальше, ну куда ж еще. 

Первая полночь, звени скорее, 
Пусть звезда не оставит нас, 
Покуда белые тигры Гипербореи 
Не уходят из наших глаз. 

* * *

Мышковавший песец, фыркнув, отскочил в сторону. Тявкнул негромко и с интересом потянулся к торчащей из-под снега пуке со скрюченными пальцами. Тявкнул снова, прыгнул и побежал прочь, хвостом подметая снег.
Белая пелена зашевелилась. Рука дернулась, и Олег резко сел. Вид мальчишки был страшен, всю левую сторону лица покрывали наплывы засохшей черной крови, глаз не открывался, волосы склеились в единую массу. Олег прикоснулся к голове и закричал.
Горы отразили его крик — словно бы сразу отовсюду крикнули полтора десятка человек. Олег, покачиваясь, оглянулся.
Он почти сразу понял, как ему повезло. Падая, он угодил в сугроб на склоне и, поехав вниз, врезался в еще один сугроб. Еще больше повезло, что он не раскроил себе череп, хотя под сугробом прятался валун, в который он и въехал башкой. Повезло, что не замерз и что, вдобавок ко всему, не налетел ни на что из своего собственного снаряжения, но и ничего не потерял.
Уже осторожнее Олег ощупал череп. Кость была цела. Но под волосами пряталась рваная рана, любое прикосновение к которой отзывалось болью, похожей на удар тока.
Шёл снег. Ветер улегся, температура была немного ниже нуля, и Олег, все еще сидя, закутался в плащ. Небо медленно затягивали редкие тучи. Вокруг — ни души, лишь цепочка песцовых следов, которую заносил снег.
Сидеть не имело смысла и становилось очень холодно. Олег поднялся на ноги... и голова закружилась так, что он сел вновь и быстро закрыл глаза. К головокружению присоединилась тошнота.
«Плохо дело, — подумал Олег, — сотрясение мозга, стопудово... Надо идти. Надо.»
Он все-таки поднялся, закинув за плечи поудобнее винтовку и автомат. Меч лежал под плащом, как влитой, словно часть Олега.
— Ничего. Дойдем, — сказал Олег, обращаясь к клинку. Его тут же вырвало желчью и водой. — М-м-м... — выдавил Олег, делая первый шаг. Он помнил карту и помнил, что Моховые — просто узкая цепочка гор, которую можно пересечь довольно быстро...
...если тебя держат ноги.
...Единственное, что помнил Олег — это что он точно держал направление. Несколько раз — падал, дважды — терял сознание и подолгу лежал в снегу, пока холод не приводил его в чувство. Еще дважды — не смог подняться сразу и полз; полз подолгу, вспахивая снег, словно плуг снегоочистителя. Один раз съехал в каменное ущелье и не меньше часа пытался из него выбраться, плача от бессилия и злости. А потом просто побрел ущельем и, перейдя холодный ручей вброд, вышел наружу...
Над горами клубились, громоздясь друг на друга, черные тучи. Олег помнил, что это означает приближение бурана. Но сил не было даже на то, что бы спрятаться — стоя на снегу, мальчишка смотрел не эти тучи равнодушным, усталым взглядом. Потом побрел вниз очередным крутым склоном.
Оказалось, что он идет прямо навстречу бурану. Когда он поднялся и на следующий склон, то увидел, насколько приблизились тучи. Они выглядели так страшно, так грозно, что Олег шагнул назад и все-таки огляделся в поисках убежища — черная точка на фоне изломов белых гор.
И увидел в полуверсте на юг, в распадке между гор, вельбот. И палатку — кислотно-оранжевую палатку рядом с ним на снегу. Никого не было видно.
Олег узнал по исковерканному борту тот вельбот, который попал под выстрелы Яромира. Похоже, данваны так и не догнали ребят, и поврежденная машина была вынуждена сесть тут. Олег не испугался. Палатка — вот о чем он по думал. Палатка — это была жизнь. И не важно, что за нее придется драться. Олег уже забыл, когда ему НЕ ПРИХОДИЛОСЬ драться за жизнь.
Казалось, вскрылся некий тайный резерв, спрятанный глубоко в организме. Олег побежал по склону. Скрыться было негде — и, если кто-то выглянет из палатки, его просто пристрелят. К счаетью, экипаж или спал или просто не желал высовываться, ожидая бурана.
Олег добрался до вельбота одновременно с ним — и полярный день тут же превратился в круговерть снега, белую и темную, воющую на разные голоса. Прислонившись к борту машины, мальчишка думал. Бросить внутрь гранату? Оставалась одна старая РГ42. Кроме того, взрывом сорвет палатку. Перебросив в руки автомат, Олег осторожно подошел ко входу, закрытому изнутри.
Сиплый вздох вырвался у мальчишки. Он чувствовал, как тепло и уютно там, за стенкой. Голова болела и кружилась. Ветер пронизывал до костей и плащ и рубашку.
Толчком всунув ствол автомата между створками полога, Олег веером выпустил внутрь весь магазин. Потом, спеша, полоснул неподатливый стык камасом и пролез внутрь.
Тут в самом деле было тепло — топилась переносная печка на сухом горючем, на ней, в удобном углублении, разогревались какие-то банки. Горела небольшая, но очень яркая лампа, в ее свете Олег понял, что не промахнулся. Трое данванов были убиты наповал и лежали на забрызганных кровью спальниках. Четвертый еще дышал, но как раз в тот миг, когда Олег шагнул к нему — дернулся и окаменел.
Что-то тихо шипело, и Олег не сразу сообразил — это исчезали дырки от его пуль в стенках палатки, ткань словно бы вскипала и затягивала отверстия.
Уже через силу мальчишка стащил невероятно тяжелые трупы в один угол. Потом — обнаружил, что и надрезанный им стык тоже затянуло. Олег поднес ладонь — стык послушно разошелся. Олег сбросил оружие, снаряжение, подсел к печке и протянул ладони к огню. Снаружи вовсю гудел буран, двойные стенки колебались, но не пропускали ветра, а его свист внушал спокойствие — пока там ревет и воет, никто не появится за экипажем. Обжигаясь, но не чувствуя боли, Олег снял с печки банки — в одной оказался суп-пюре, пахнущий грибами, в другой — мясо с овощами. В открытом термосе нашелся кофе, тут же лежали галеты. Вздыхая от наслаждения, Олег принялся за еду. Сперва он боялся, что будет тошнить, но все сошло нормально, даже голова меньше кружилась и болела.
Зато начала мучить совесть. Он тут, в тепле, сытый, а ребята, — где-то в горах, им нечего жрать... Что с Йериккой и Яромиром — вообще большой вопрос... «Я же не виноват!» — успокаивал себя Олег. — Так получилось... Отдохну и пойду через горы, а потом — к озеру...» Захотелось спать. Вовсю зевая, Олег рылся в вещах пилотов в поисках аптечки. Наконец, попалось что-то похожее. Олег долго не мог найти бинт, потом вскрыл черный пакет и, едва начал разматывать и в самом деле оказавшийся там сероватый сверток, как тот вспенился желтоватой массой с больничным запахом. Принюхиваясь и самому себе представляясь дикарём, Олег кое-как забинтовал голову прямо поверх волос — и поразился тому, что мгновенно улеглась боль, голова перестала кружиться, а мысли — путаться. Никаких таблеток — хоть они и были — мальчишка принимать не стал, конечно. Вместо этого он разделся, развесил одежду вокруг печки и, насильно заставив себя почистить оружие, уснул, едва забравшись в наименее испачканный спальник.

* * *

Он не помнил, что видел во сне. Но точно — сон оказался невероятно чистым и светлым, потому что Олег проснулся с улыбкой, как давно уже не просыпался. Сейчас он был уверен в том, что все разрешится наилучшим образом. Он выберется из гор и найдет своих.
Олег потянулся, с острым наслаждением чувствуя, что сыт, выспался, согрелся, голова в порядке — и слыша, что буран кончился. Сидя на спальнике со скрещенными ногами, он размотал бинт, удивившись тому, что рана зарубцевалась, а вместе с бинтом снялась и высохшая кровь. Потом — закусил и наконец-то умылся. Это — уже спеша...
...Через шесть часов Олег спускался вдоль горного ручья, прыгая по камням, в долину. Впереди — на много верст! — лежала мокрая тундра. И светило солнце! Дождя не было. Ручей растворялся в бескрайних сырых просторах.
И Олег пошел к солнцу. На закат...
...Огромное красное солнце садилось куда-то за край этой унылой местности. Начавшее убывать Око Ночи светило в спину, четче выступали на небе большие звезды. Олег шагал прямо к этому солнцу, бездумно разглядывая его, слушая, как шлепают по сырой траве подошвы кут, как посвистывает где-то лемминг. Он шел так уже довольно давно, и лишь когда солнце на две трети утонуло в этой размокшей, скучной земле, понял, что это... ПЕРВЫЙ ЗАКАТ, КОТОРЫЙ ОН ВИДИТ НА МИРЕ!
Мальчик даже остановился, пораженный этой мыслью, не отрывая от заката взгляда.
— Осень пришла, — сказал он вслух, и звук собственного голоса, показался ему странным в этой тундровой тишине, где даже ветер молчал, словно его застрелили...
Впрочем — нет. Тут даже мысли о стрельбе казались какими-то неуместными, настолько спокоен, вечен и равнодушен был пейзаж. Наверное,он был таким и до того, как — вернулись славяне, и до данванов, и даже то того, как арии начали уходить с Мира по своим Радужным Дорогам... и когда вообще никто не жил под этим небом, и ничей голос не звучал в этом мире...
Олег повел плечами, чтобы стряхнуть оцепенение. И зашагал дальше, держа автомат наготове, в руке.
Солнце так и не село до конца. Превратилось в узкий раскаленный серп и застыло, и этот серп горел, славно зарево пожара, не увеличиваясь и не уменьшаясь... от этого казалось, что время и впрямь остановилось. К сердцу Олега подкатила неожиданная тоска. Потом Олег подумал, что, если остановился мир, то остановилась и война. И вельботы застыли, и бомбы, падающие с пилонов, и взмах камаса в руке горца, и палец снайпера-хобайна на курке, и танк, и летящая в него реактивная граната, и артиллеристы возле пушек, и рыже-черные кусты разрывов, и падающий на спину дружинник, и брызжущая из его пробитого горла кровь, и серебряные лезвия над головами рубящихся славян и хангаров, и их открытые в крике рты, и падающая стена дома, и споткнувшийся в атаке офицер горных стрелков, и пуля, которая через секунду должна убить его, и никогда не виденный (но ненавистный!) анОрмонд йорд Виардта по кличке «Палач» где-то в своем штабе...
Все застыло.
Вся огромная война.
Эта мысль почти испугала его. Он не знал, хорошо это или плохо — что война замерла. Полоска то ли заката, то ли уже восхода горела впереди.
— Я схожу с ума! — громко сказал Олег. С камней неподалеку с шумом, похожим на выстрелы, взлетела большая белая ушастая птица и понеслась прочь, неся в изогнутых парных когтях безвольно обвисшее тельце лемминга, с которого срывались, разбиваясь о камни, тяжелые, маслянистые капли крови. Эта реальная картинка привела Олега в себя. Он на секунду прикрыл глаза, а потом долго, тяжело, как после упорного бега, переводил дыхание.
Торфяники и вереск. И где-то впереди — на юго-востоке — Тенистое озеро. Ребята. Лагерь. Холодный, равнодушный мир. Что он тут делает? Олег усмехнулся, сплюнул, широко сделал шаг...
...Торфяники заставили его забрать к западу. Эти болота, черные и унылые, были непроходимы. Во всяком случае — для одиночки. Тут наверняка жили топляки, и эта узкая полоска тянулась на версты и версты... Кое-где кружили бродячие огоньки.
— Блин... — Олег всмотрелся. На той стороне поднимались плоские, еле заметные холмы. На них виднелись остатки башен и стен — сумрачные развалины. Олег свистнул — в два пальца. Место было подходящим для лагеря — в остатках чьей-то крепости наверняка хватает сухих уголков — но это оказалось бы слишком большой удачей. Он еще посвистел и пошагал дальше. Никого... Да нет, конечно, они возле озера. — Ну что ж, пойдем, — вслух сказал он. Солнце уже поднималось — третий час ночи. «Спать лечь, что ли? — подумал Олег. — Так, а ЭТО что за новости?!»
«Новости» двигались примерно в полуверсте кромкой болота. Двигались сюда. Бело-серые точки... раз... два... три... семь! Олег схватился за бинокль.
Полярные волки.
Олег помнил свою схватку с волком-одиночкой, чью шкуру он подарил Бранке. Но семь волков, сбившихся в стаю вопреки законам природы, скорее подарят ЕГО шкуру своим волчицам, не без мрачного юмора отметил Олег. И понял — надо бежать. Автомат тут не поможет, пули слишком скоростные и слабые для железного организма волка. Конечно, трех или четырёх он успеет начинить свинцом, но остальные до него доберутся. Вот когда пожалеешь, что нет охотничьего ружья 12-го калибра, снаряженного картечью...
Олег додумывал уже на бегу. Он несся по краю болот. Нет, не как на стадионе — рассчитывая силы. Он бежал так, как, пожалуй, никогда еще не бегал в жизни — во всю мочь, подгоняемый страхом, стремясь к одному: успеть найти место, где можно проскочить болото и спастись на холмах.
Волки заметили его. Собственно — уже давно, стая и бежала к нему. Эти места были их вотчиной. Почуяв запах человека, звери хотели одного — загнать и убить его, как любого другого чужака.
Олег пробежал около версты и, оглянувшись, увидел волков позади в полусотне сажен. Они вроде бы даже не очень спешили... Мальчишка вскрикнул от ужаса и злости — и с разбегу влетел в болото.
Бурая жижа сразу поднялась до колен, и Олег понял, что попался. Он не тонул дальше, но двигался, как муха по липкой бумаге. А двое передних волков, тоже вбежав в воду, прыжками неслись к нему, высоко подняв тяжелые, лобастые головы с умными, жестокими желто-карими глазами. Болото мешало и им, волки потеряли разбег... но не отступали, неслись наискось, кратчайшим путем.
Олег остановился и, защитив пах рукой, выхватил револьвер. Его мягкие пули могли сейчас оказаться куда эффективней автоматных.
Волки или не знали, что такое огнестрельное оружие — или не боялись его. Говорят, что такого не бывает — бывает, просто зверю нужно время, чтобы научиться бояться, даже такому умному, как волк. «Только бы не напали оба сразу,» — лихорадочно думал, поводя стволом револьвера, мальчишка. Он в отчаянье видел, как другие звери тоже бросаются в болото; не столь уверенно, как первые два, но без колебаний.
Один из бегущих волков обогнал своего собрата — более смелый или более не терпеливый. Он не рычал, но скалился — так жутко скалился на бегу, что нашлось бы немало людей, которые просто побежали бы...
Олег не сдвинулся с места.
Закусив губу, он ждал. И в тот момент, когда волк в паре сажен от него взвился в точном, смертоносном прыжке на горло — Олег выстрелил ему в грудь из револьвера. Точно в сердце.
Волк застыл в высшей точке прыжка. Он бросился с такой силой, что даже встречный удар семиграммового слитка металла, летевшего со скоростью 280 метров в секунду, не отшвырнул его, а лишь остановил. На бело-серую шерсть коротким, тугим толчком выплеснулась струйка крови — и зверь рухнул в торфяную жижу к ногам Олега.
Второй волк прыжком метнулся в сторону. Олег выстрелил по нему дважды, первый раз попав в крестец, а второй — в оскаленную морду, метнувшуюся к нему, как атакующая змея. Волк закрутился в грязи, ляская зубами, изо рта и ноздрей лилась темная, пенящаяся кровь...
— Блин, блин, блин... — нервно повторял Олег. Ударил волка в голову ногой, поднял револьвер, целясь... Рука — сколько стрелял, на было такого! — дрожала: — Блин!
Первой пулей Олег промазал. Но вторую вогнал точно между глаз переднему волку, и тот закувыркался, с хрипом хватая грязь пастью. Четыре остальных приближались — решительно, непреклонно, жутким скоком... слышно было, как они дышат. Левой рукой Олег потащил из ножен меч. У него оставался последний патрон... и ни секунды на перезарядку.
Волки остановились разом. В трех, не больше, саженях. Полукругом, разглядывая Олега странными глазами.
— Подходите, сволочи! — крикнул Олег.— Ну?! — добавил он, следя за тем, как волки стоят, то одну, то другую лапу поднимая из грязи и потряхивая ей в воздухе.
«Испугались нагана? Они не знают, сколько в нем патрон... Взять автомат? А если бросятся, пока буду перехватывать?»
Волки смотрели на мальчишку без злости. Скорее в их глазах было какое-то понимание. «Ты — такой же, как мы, — говорили глаза, — но это наша, территория. Мы должны тебя убить...»
И Олег вдруг понял, что они в самом деле похожи. Разве он не убивал тех, кто вошел не его «охотничью территорию», хотя сплошь и рядом не испытывал ничего, кроме равнодушия? Просто потому, что ДОЛЖЕН был убивать... Разве он хоть кого-то жалел? А если и жалел — разве это спасло им жизнь? «Победа любой ценой!» — был лозунг этих гор, равнин, болот и лесов... Часто говорят, что «любая» цена может оказаться слишком высокой. Но каждый из Рысей, из горцев, из славян заложил бы душу Кощею, чтобы спасти свою родину. Такова была жестокая реальность войны, которую им навязали.
ПОБЕДА ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ.
Это очень страшный лозунг. Но альтернатива выглядела еще страшнее.

«Войны мы не хотели, видит Бог! 
Но в этом мире места нам не дали...» 

— вспомнил Олег строки из дедова стихотворения. Да, именно так. И за победу предстояло заплатить высокую цену. Нет, не смерть — это мелочь в сравнении с отданными веселым смехом, открытым взглядом и наивными суждениями, обменянными на победу и умение убивать — ловко, быстро, без раздумий.
Всегда. Везде. Беспощадно. Молниеносно. Любого врага. Без страха. Без сожалений.
Что самое ужасное — даже без ненависти...
...Они бросились сразу, все четверо. Счастье, что Олег ожидал этого. Он выстрелил в упор, между мудрых и тоскливых желтых глаз, и волк рухнул на бок, загребая грязь лапами; одновременно — не глядя рубанул мелькнувший слева белый бок и пнул, изловчившись, третьего под челюсть. Всадил в мелькнувшую у живота пасть ствол револьвера, повернул, ломая зубы. Еще раз обрушил меч налево, где в грязи вертелось что-то белое, живое... Зубы волка скрежетали по стали, он выплевывал какие-то кровавые куски, и хрипел горлом. Олег пропихивал кулак с револьвером в глотку, не давая сомкнуть зубы. Еще один зверь прыгнул на грудь Олегу, цапнул зубами, но попал на огниво меча, и мальчишка изо всех сил ударил волка сверху между ушей кулаком с торчащим яблоком, одновременно толчком вогнав револьвер в глотку еще глубже... Оглушенный волк крутился на месте, и Олег вогнал закругленный конец меча ему между лопаток, раскалывая позвоночник. Потом, как пробку из бутылки, вырвал наган из пасти другого зверя — и рука, и оружие были в слюне и крови... Держа руку на весу, мальчишка оглянулся, еще не веря в победу.
А это была победа. Один из волков лежал мертвым — с раскроенным черепом и раной на боку, из которой выпирали рассеченные ребра. Раненый в позвоночник волк полз в сторону. Он не спасался от смерти, он просто не хотел умирать на глазах убийцы.
Олег нагнал его в два шага. Волк повернул голову, распластав неподвижные задние лапы и расставив передние. Из пасти текла кровь. Он не скалился, не рычал. И смотрел на мальчишку понимающе и спокойно. Потом — отвернулся и вновь пополз прочь.
Олег не добил его и не преследовал. Он смотрел вслед волку тоскливым и неподвижным взглядом. Тот отполз на полсотни шагов. Резко выпрямился, поднимая искалеченное, непослушное тело на все четыре лапы. Медленно запрокинул голову вверх. И рухнул на бок.
— Да, — услышал Олег свой голос,— дружище. Вот так — умереть. С поднятой головой, молча, бесстрастно и не обращая внимания на боль... Это — смерть, дружище волк, это — смерть...
Выбравшись из болота, он тщательно вымыл руки, протер револьвер и меч. Кисть руки оказалась все-таки повреждена немного, но не очень серьезно. Выпрямившись, мальчик увидел, что трупы волков уже погружаются. Надо было идти. Идти дальше.

Интерлюдия: «Волк»

Опять, опять... Пожалуйста, молчи! 
Когда луна парит холодной птицей, 
Вы слышали когда-нибудь в ночи 
Простую песню серого убийцы? 

Рука сама хватается за нож. 
Ужель, почуяв близость человечью, 
Он злобно вспомнил, как хлестала дрожь 
Его подругу, сбитую картечью? 

А может быть, он плачет на луну. 
Поняв беду совсем иного рода: 
Мы все обречены на тишину 
За горькой гранью нашего ухода. 

Но, словно пропасть гулкой синевой 
Иль ночью в чаще огонек случайный, 
Тревожит душу этот жуткий вой 
Какой-то жуткой и запретной тайной. 

Что знает он о звездной глубине, 
Так безысходно в песне муча горло? 
Какая боль, немыслимая мне, 
Такую муку из него исторгла? 

Как будто ветер в ивах закачал 
Глухое тело мертвого рассвета... 
...Такой тоски я в людях не встречал, 
Но, может быть, они скрывают это? 

* * *

До развалин Олег добрался около часа дня — болота тянулись дальше, чем казалось на первый взгляд. Но дороге ему то и дело попадались россыпи брусники, голубики и клюквы, и мальчишка нагибался, срывая кустики и губами обирая с них ягоды. А уже рядом с развалинами, в небольшой березовой роще из чахлых деревьев оказалось невероятное множество подберезовиков. Олег собирал грибы в мешок из плаща, пока не ощутил неожиданно отчетливо, как жадно тянут из него изголодавшиеся березы Огниву — спеша и вздрагивая, он выбежал из рощи, как наскипидаренный.
Среди развалин было жутковато, и Олег устроился под стеной, в засыпанном почти, у самого начала то ли подкопе, то ли подземном ходе. Обнаружилось вдруг, что он очень устал. Едва хватило сил притащить из той же рощицы сушняка и, свалив его кучей у входа, завалиться на плащ. Полежав, он ощутил, как засыпает, и снова заставил себя, сняв куты, разложить их на просушку. Драные носки промокли насквозь. Ноги застыли от ледяной жижи, покрылись разводами грязи и начинали болеть. Олег угрюмо посмотрел на свои ступни и, закутав ноги плащом, свалился на колкий хворост. Повозился недолго — и уснул...
...Олег проснулся около четырех. Спать на деревяшках — дело не слишком-то приятное. Но он давно привык к таким мелочам. Он сел, потянулся, стукнув кулаками в земляной потолок и чихнул, тряхнув головой. Потом откинул плащ и, встав на колени, выглянул наружу.
Здоровенный лемминг восседал в трех шагах от пещерки. Он лопал, поглядывая на небо, какую-то травку, очевидно, опасался птиц вроде той, двухкогтистой. А опасаться-то надо было совсем другого! Камень, брошенный мальчишкой, стукнул зверька точно по черепушке — тот даже не пискнул...
...Через полчаса мальчик, негромко посвистывая, сидел у небольшого костерка, скрестив ноги, и нанизывал грибы на гибкий прут. На автоматном шомполе над огнем жарился выпотрошенный, ободранный и обезглавленный лемминг. Рядом (неэстетичное соседство!) сушились куты и носки.
Поворачивая над костром импровизированный вертел, Олег напевал пришедшие в голову строчки:
— Авгу-авгу-авгу-августин, Августин, Августин... — дальше он не помнил по-русски и добавлял невесть как и откуда запавшие в память слова: — Аллес ист хин! — чего, конечно, не было в песне Леонтьева. Потом начинал сначала. Настроение было неплохое. По расчетам, до Тенистого оставалось верст пятнадцать, не больше. Их можно прошагать до полуночи, если не медлить с выходом. Несоленое мясо и несоленые грибы могли бы показаться отвратительными, но Олег не обращал на это внимания. Обжигаясь, он ел лемминга, ловко срезая мясо камасом у самых губ и тем же камасом подкалывая поджаристые дымящиеся грибочки, выложенный на плоский камень.
Куты еще не высохли, и Олег, наевшись, решил побродить по крепости. Прихватив наган и все тот же камас, он выбрался из пещерки...
...Развалины казались не просто пустыми и тихими, но еще и затаившимися. Над щербатыми провалами древних арок сохранились суровые барельефы — чьи-то лица в низко надвинутых пернатых, неславянских шлемах смотрели на мальчишку внимательно и холодно. Тут и там вились по камням длинные спирали с закорючками и значками над и под ними — не кириллица, не глаголица, не линейный алфавит данванов. Если водить по ним глазами долго, начинал слышаться металлический лязг, то ли предупреждающий то ли угрожающий: так лязгают мечи ночной стражи у ворот города... Олег трогал эти камни рукой, проводя осторожно пальцами по глубоко врезанным буквам. Нет, тут жили не славяне. Может быть, арии — в незапамятные времена? Но они вроде бы совсем дикие... Даже про их письменность Олег ничего не слышал.
В середине развалин практически сохранилась башня — похожая на конус с отсеченной, плоской верхушкой, сложенная из красного гранита. С запада стену порезала узкая — одному человеку впритирку пройти — лестница с высокими, вытертыми ступенями. Она казалась врезана глубоко в стену — Олег шел, словно в ущелье и лишь поднявшись наверх, понял, что башня эта — просто облицованный плитами удачный холм. Наверху образовывался как бы дворик, выложенный квадратными плитками белого цвета, порядком выветрившимися, но плотно подогнанными. Верхний ряд облицовки, неравномерно выступая над срезом холма, образовывал стену — по грудь Олегу — с зубцами выше его головы. В центре дворика в бассейн из трубки в виде разинутого птичьего клюва лилась струйкой вода.
Едва Олег ступил на плитки дворика, как сразу ощутил, что они теплые. Ноги у мальчишки успели застыть — земля и камни были сырые и холодные — а тут... Подойдя к бассейну, Олег коснулся рукой воды и охнул изумленно. Вода была горячей!
Олег сообразил, что где-то под землей находится горячее озеро, как на Камчатке. И строители этой крепости — вот мастера! — воспользовались природным фокусом, чтобы создать тут, в северном краю, паровое отопление! Ведь не для обогрева же этой площадки использовалась горячая вода! Наверняка так в крепости отапливались все помещения!
Бассейн оказался проточным. Олег какое-то время посматривал с сомнением то на солнце, то на пейзаж вокруг. Отсюда он различал на востоке пятно рощи у берега Тенистого. Но соблазн был слишком велик. Сбегав в свою пещерку, он принес сюда, наверх, оружие, обувь, носки, плащ, Еще недавно он вдобавок залил бы «естественно-пионерским» способом костерок, но сейчас решил не трогать младшего брата Солнца-Дажьбога — пусть горит...
Раздевшись догола, мальчишка выстирал всю одежду, пользуясь глиной вместо мыла. Пока он раскладывал барахло на теплых плитах, в бассейне скопилась чистая вода. Олег присел на край и, вытянув ногу, «булькнул». Горячая, конечно... даже очень. Но так хотелось вымыться в воде, в настоящей ванне, без оглядки на опасность...
— В конце концов — раки в кипятке варятся, а им по фигу, — не совсем понятно сказал Олег в пространство и, выдохнув, бухнулся в бассейн. Издав короткий вопль, он в ту же секунду попытался выпрыгнуть, но удержался. Ее ли кто и слышал этот вопль — он уже вовсю бежит сейчас прочь от развалин.
И почти сразу Олег разулыбался, глаза стали сонными, привалившись затылком к камням, он удобней устроился на дне бассейна. Журчание падающей струйки успокаивало и. снимало напряжение. Вода уже не казалась горячей, она приятно ласкала. Крепость — точнее, ее остатки — больше не таила суровых загадок, Олег словно вернулся домой, где все понятно и привычно, а слово «автомат» чаще означает ящик с деньгами, продуктами или играми, чем оружие...
Олег неплохо выспался и потому не уснул сейчас. Но обалдел от наслаждения — это точно. Лежал в бассейне, не шевелясь, прикрыв глаза и слегка улыбаясь. Он слишком устал, чтобы сразу отказаться от такого счастья.
Когда же он все-таки открыл глаза — то увидел направленный ему в лоб ствол.

* * *

Ствол принадлежал тяжелому десятизарядному полуавтоматическому карабину «Тигр» калибра 9,3х53 мм. А «тигр» принадлежал в свою очередь сидящему на противоположном конце бассейна человеку, одетому в пятнисто-маскировочный костюм и горские куты. На ремне висели длинный нож, подсумок, фляжка и незнакомый Олегу револьвер в открытой кобуре. Человек устроился на краю бассейна по-хозяйски, положив ствол своей пушки на колено.
Со ствола Олег перевел глаза на лицо. Наверное, с первого взгляда такое лицо могло внушить симпатии — обветренное, юное, с решительными синими глазами и гривой русых, мягких волос. Но Олег приобрел достаточно опыта, чтобы убедиться — такие лица с равным успехом могут принадлежать и другу и врагу. И если это враг — он опасен втройне...
Ругать себя было бесполезно. Хотя, конечно, за такой просчет следовало самому себе оторвать к хренам пустую башку. Размечтался, козел! Бросаться из воды через весь бассейн или нырять тоже было бесполезно... Очевидно, парень достаточно опытен — и проследил эти варианты, потому что лениво предупредил на городском диалекте:
— Не прыгай. Я еще пока не понял, кто ты такой. И не хочу ошибиться. Ты, думаю, тоже не хочешь, чтобы я ошибся?
— Убери винтовку, — ответил Олег сквозь зубы. Парень рассмеялся:
— Я же сказал — я не хочу ошибиться! Ни в какую сторону... Ты кто?
— Я забыл документы в столе дома.
Парень чуть выгнулся, рассматривая одежду и оружие, лежащие на плитах;
— Горожанин, воюешь за горцев?
Прямой ответ в такой ситуации сулил выигрыш и проигрыш 50/50. Если это хобайн — то Олег покойник. Если нет — повезло. Отпираться же от оружия и барахла не имело смысла.
— Да, — честно ответил Олег. И невольно вновь перевел глаза на ствол, потому что в ответ на эти слова мог раздаться выстрел. На таком расстоянии мощная пуля разнесет ему голову в брызги и глубоко уйдет в камень... И это будет логической, хотя и обидной платой за идиотизм.
Но, по крайней мере, боли он не ощутит. Что ж... Олег твёрдо перевёл взгляд в глаза парню.
Ствол поднялся. В голосе парня прозвучало нечто вроде извинения:
— Прости. Но представь себе — ты приходишь домой, а в твоей ванне разлегся невесть кто...
— Я не невесть кто, — буркнул Олег, поднимаясь. Кайф был поломан и лежать в бассейне дальше не имело смысла. — Я — Вольг. Вольг Марыч из племени Рыси.
— Это я вижу, — отметил незнакомец, кивая на татуировку и ставя винтовку к ноге. Олег вылез из бассейна и, сердито посмотрев на гостя... или хозяина? — этого места, уселся на край обсыхать. У него на секунду появилось желание, схватив автомат, поменяться ролями. Но парнишка больше не проявлял агрессивных намерений, да и все-таки на интуитивном уровне казался симпатичным...
— Ладно, не обижайся, — как раз улыбнулся он, — Я — Павел Перегудов, будем знакомы.
Он протянул над бассейном руку. Олег помедлил, но ответил тем же — руки сомкнулись, и несколько секунд мальчишки испытывали силу друг друга, глядя прямо в глаза. Наконец Павел засмеялся и попросил:
— Ладно, отпусти. Сдаюсь.
Олег улыбнулся тоже...
...Уже одеваясь, он спросил нового знакомого:
— Ты как тут оказался?
— Я вообще охотник, — ответил Павел, — с юга. Пробрался сюда из-за данванов, у нас с ними взгляды на жизнь и миропорядок разные. Они за всемирную стабильность, а я за свободную любовь.
— А сейчас не охотишься? — медленно спросил Олег. Павел смерил его взглядом и ответил с легким вызовом:
— Случается. А что?
— Да ничего, что, — пожал плечами Олег. — Сдается мне, мы на одного зверя охотимся.
— Так ты всё-таки партизан, — Олег впервые услышал тут это слово и фыркнул:
— Интересная фигня! Встречает во время войны в тундре один парень другого и спрашивает: «Ты партизан?» Нет, не партизан! Веришь?
— Верю, — кивнул Павел, — не партизан, так не партизан... Так ты один?
Олег внимательно на него взглянул:
— Ты видишь тут еще кого-то?
Павел ему нравился. Пожалуй, он был бы рад, соберись этот парень идти вместе с ним к Тенистому — не так скучно, да и боец новый — неплохо. Но Олег хорошо помнил Антона. И что случилось, когда они доверились пареньку с честным, открытым взглядом.
А через секунду до него дошло, что он не может уже просто так уйти. Он должен любой ценой все выяснить и довериться Павлу или...
Или убить его.
— Есть хочешь? — между тем спросил Павел. — У меня тут кое-что...
— У меня тоже имеется. Спасибо, я не голодный.
Павел кивнул. Внимательно посмотрел в небо. Сказал озабоченно:
— Дождь сейчас начнется... Ты вообще-то куда идешь?
«Вот оно!» Олег напрягся и спокойно ответил:
— На северо-востока Моховым горам. Буду искать своих.
Павел мотнул головой:
— Ну что, пойдешь сразу, или попробуешь переждать дождь? Он вроде бы ненадолго...
По каким признакам он это определил — Олег не понял. Приглашение же могло показаться и искренне-радушным... и подозрительным. Олег пожал плечами:
— Останусь, если ты не против. Может, правда закончится...
...Обиталище Павла оказалось симпатичной комнатной — очевидно, караулкой. Как и предполагал Олег, тут было паровое отопление, поэтому Павел даже не обзавелся спальником — на полу было разостлано самое обычное одеяло, только очень легкое и пушистое. Стояли какие-то коробки и автомат — «калашников» неизвестной Олегу модификации. Вроде бы все косвенно подтверждало честность Павла. В самом деле — не для Олега же специально разыграна комедия?
В открытом очаге горели куски торфа — не для тепла, для света. Павел уселся на ящик, Олег устроился лежа на теплом полу. Одобрил:
— Хорошо живешь. И вход здорово замаскирован, фиг догадаешься... — и спросил неожиданно для самого себя: — У тебя есть девчонка?
Павел, смотревший в огонь, изумленно взглянул на Олега. Помедлил. Взгляд его сделался каким-то странным, и он заговорил — Олег не сразу понял, что новый знакомый читает СТИХИ ПО-АНГЛИЙСКИ! Очень чисто, с хорошо поставленным произношением...

— Когда меня отправят под арест 
Без выкупа, залога и отсрочки, 
Не глыба камня, не могильный крест, —  
Мне памятником будут эти строчки. 

Ты вновь и вновь найдешь в моих стихах 
Все, что во мне тебе принадлежало, 
Пускай земле достанется мой прах,—  
Ты, потеряв меня, утратишь мало. 

С тобою будет лучшее во мне. 
А смерть возьмет от жизни быстротечной 
Осадок, остающийся на дне, 
То, что похитить мог бродяга встречный. 

Ей — черепки разбитого ковша, 
Тебе — мое вино, моя душа... 

— он перешел на русский: — Это ответ на твой вопрос.
— Я соврал,— вырвалось у Олега. — Я иду не к Моховым, а на Тенистое озеро. Там наша чета. Пойдешь со мной?

* * *

Павел оказался превосходным ходоком. Собственно, Олег не вполне понял, почему тот согласился идти к Тенистому. А спросить впрямую, не хочет ли Павел присоединиться к чете — стеснялся. Но откуда-то пришла твердая уверенность: Павел не притворяется СВОИМ, он СВОЙ.
Сейчас Павел шагал левее и чуть впереди, неся свою чудовищную пушку на плече. Автомат он оставил в убежище, из чего Олег заключил: все-таки собирается вернуться.
— Что это за крепость? — задал Олег давно интересовавший его вопрос. Павел равнодушно ответил:
— Очень древняя... Может — арийская, но я точно не знаю... Вы пришли из Лесной Крепости?
— Ага,— не стал отпираться Олег.
— С кем тут драться?
— А мы не драться, мы отдыхать пришли, — сказал Олег и поспешил пояснить тут же: — Мы дрались очень долго почти без перерывов. Все ранены или больны. Отдохнем и вернемся... А где твоя семья? Если не секрет, конечно...
— Не секрет. Я сирота, — спокойно ответил Павел и продолжал шагать рядом упругим, легким шагом...
...Была полночь, когда деревья вокруг Тенистого отчетливо встали на горизонте. Олег вспомнил давнишний разговор с Богданом на развалинах крепости у Светозарного. И его слова о том, что возле «мертвого озера» делать нечего. Кто тогда мог подумать, что их все-таки занесет сюда?!
«Что же с Йериккой и Яромиром? — думал Олег. — Надеюсь, спаслись... Но ведь могли и погибнуть в буран... А что, если... он даже похолодел: — Что если ВСЕ ребята погибли в горах?! Нет, нет, не может быть!» — оборвал он сам себя. И, чтобы не дать вернуться этим мыслям, спросил вслух:
— А за счёт чего ты тут вообще существовал? По-моему, тут и не живет никто, кроме леммингов...
— Зато какие жирные! — засмеялся Павел. — И еще... вон, смотри!
— Олени! — изумлённо вырвалось у Олега.
Действительно, примерно в версте от них довольно быстро передвигалось через тундру небольшое стадо не очень крупных, мохнатых животных, чьи головы были увенчаны развесистыми коронами рогов. Взяв бинокль, Олег завороженно наблюдал за тем, как олени рысят по размокшей земле, то и дело нагибаясь, чтобы сощипнуть зелень. В центре стада держались важенки и оленята. Следя за ними, Олег невольно улыбнулся — до того смешно они подскакивали на широко расставленных ногах от малейшего звука и такие уморительные были у них мордочки.
— Смотри, смотри, что вытворяют! — засмеялся Олег, опуская бинокль. — Ты здорово сделал, что не стреляешь сейчас... А куда они идут?
— На юг, — ответил Павел. — Скоро зима...
— Скоро зима... — эхом повторил Олег. Задумчиво проследил, как олени пересекают небольшую речушку и встрепенулся: — Ладно, двигаем...
...На побережье речушки яркими пятнами алели цветы. Они одни радовали глаз в этом монотонном, как песня кочевника, мире — не верилось, что дальше на север, между гор, есть цветущие долины, где еще задержалось лето... В воздухе еще витал запах оленьей шерсти.
Мальчишки перебрели речку — ледяная вода доходила да середины голени и была прозрачной, как хороший хрустальный бокал. Павел поскользнулся на мокрых камнях, выругался и не услышал того, что уловило ухо Олега — короткого вздоха.
— Что такое? — немедленно отреагировал мальчишка, перебрасывая в руку автомат.
— Вздохнул кто-то, — так же быстро ответил Павел и указал на кучу камней неподалеку. Пригнувшись, Олег побежал туда, обходя камни по дуге и держа их на прицеле. Потом махнул рукой:
— Сюда!
За камнями лежал на боку олень. Серая шкура ходила ходуном, развесистые рога мешали лечь как следует, и животное, мучительно выгибая шею, косило тоскливым, бессмысленным глазом на людей, подошедших вплотную. Олень повел головой и снова вздохнул.
— Ранен, — сказал Павел, внимательно глядя на цепочку кровавых пятен, тянувшуюся по мху и камням. — В грудь...
— Из автомата, — определил в свою очередь Олег, вставая на, колено. — Несколько пуль...
— Какой полоумный охотится на оленя с автоматом? — сердито спросил Павел. — Только мучение животному!
— Похоже, я знаю — какой, — Олег оглянулся и шикнул: — Ну-ка — тиххх...
...Ждать пришлось не больше минуты. Сперва мальчишки услышали, как зашуршали шаги, а потом с неразборчивым возгласом на камень, за которым они прятались, вспрыгнул Гостимир. Присел, глядя вокруг... и Олег, сдернув его вниз, зажал рот.
— Тихо! — весело шепнул землянин. Задергавшийся было Гостимир кивнул, его глаза заискрились весельем. Олег собирался пошутить, но сам едва не заорал от радости, когда голос Йерикки сердито спросил:
— Гостимир, ты где?!
Олег только теперь сообразил, что шутка может плохо кончиться. Поэтому крикнул, не поднимаясь:
— Эрик, мы здесь! Олень с нами!
Послышался топот, и Йерикка, забрасывая за спину пулемет, выскочил из-за камней. Прежде чем Олег успел хоть что-то сделать — он встал, улыбаясь — рыжий горец сгреб его, как взрослый — маленького ребенка и поднял в воздух:
— Ь!х!.. — вырвалось у Олега вместе с воздухом из легких. Йерикка поставил его наземь и, отодвинув, стиснул плечи до боли, уже тихо сказал:
— Живой... — он покачал, головой: — Хвала Дажьбогу, живой... Мы же тебя похоронили, Вольг...
Гулко ударил карабин Павла — добив оленя, тот забросил оружие стволом на плечо и повернулся.
— Это Павел, он... — Олег увидел, как глаза Йерикки расширились, он приоткрыл рот. Бросив взгляд на Павла, Олег увидел, что тот стоит белый и часто сглатывает.
«Влип, — подумал Олег с ужасом. — Все-таки влип!!!» Но Йерикка вдруг закрыл рот, а потом — открыл снова и потрясению сказал:
— Тур Володич?!. Ты?!. Здесь?!.
Павел так ударил прикладом карабина, сдернув его с плеча, в грязь, что она цвиркнула веером:
— А! Такое только со мной могло быть! С-с... а!
— Ничего не понимаю, — честно признался Йерикке Олег. Гостимир подтвердил:
— Одно и я... То что, Йерикка?
— Это не что, это кто, — Йерикка все еще выглядел растерянным. — Это Тур Володич, дружок мой старый... Но тебя же выкрали чуть не из школы за неделю до того, как отец отправил меня на север!
— Чтоб тебе, — буркнул Павел... Тур. Поднял карабин и вытер приклад о куту. — Выкрали, ага... Только не те, кто обычно крадет, на мое счастье... Ну, ты понял, а остальным...— он посмотрел на Олега и Гостимира строгим холодным взглядом: — А вам придется молчать. И сегодня. И завтра. И всегда.

* * *

Странность. Дождь не прекратился, и небо не посветлело, и теплей не стало, и вообще ничего не изменилось! Но Олег, засыпая под кустами среди остальных, завернувшись, как и они, в плащ, чувствовал себя так, словно вернулся домой после долгого и опасного путешествия. Казалось бы, какие к этому могут быть объективные причины? А вот поди ж ты!..
...Радовались все. Младшие — Морок, Рван, Данок, Святомир — просто прыгали вокруг Олега, издавая дикие вопли. Богдан вовсе не отходил от старшего друга, только что за рукав его не держал, и спать завалился рядом.
По Гоймиру невозможно было понять, о чем он думает. Князь-воевода так и остался бесстрастным, когда Олег сжато и точно рассказывал о том, что с ним произошло. А потом лишь кивнул и сказал:
— Хвала Дажьбогу, что ты жив.
Уже в полусне Олег подумал, что Гоймир не умеет лгать. Но вопрос в том, за кого он радуется: за Олега-бойца или Олега-человека?..
...Олег проснулся по уже здесь непонятно откуда появившейся привычке — почувствовав, что есть рядом кто-то бодрствующий. И по той же привычке, проснувшись, не пошевелился — лишь осторожно открыл глаза.
Он увидел двух человек, сидящих на разостланном поверх валуна плаще — рядом, в нескольких шагах. И почти тут же узнал Йерикку и Тура. Они разговаривали — тихо, еле слышно.
— Что там, на юге? — голос Йерикки. Плечи Тура приподнялись:
— Лучше, чем ожидалось... Во многих городах волнения, кое-где баррикадные бои... Мы оказались достойней, чем сами о себе думали. Месяца через два — максимум — данваны от вас отступятся.
— А потом? — тихо спросил Йерикка; Олег едва расслышал его. — Потом — что, Тур? Они дорежут тех, кто восстал на юге — нашими же руками, руками военных и молодежи из закрытых школ. Перебьют последних, кто способен сопротивляться. И снова возьмутся за нас. У них есть время. У нас — нет. А скотиной так просто и заманчиво быть... Былой славой бой не выиграешь, Тур.
— Если уж вспоминать поговорки — так вспомни: «Кто храбр да стоек, тот десятерых стоит!».
— Стоит, — легко согласился Йерикка. — И больше стоит... НО ДАЛЬШЕ-ТО — ЧТО?.. Бежать всем на Землю через оставшиеся в наших руках телепортаторы?
— Их все меньше... — сказал Тур. — Да и на Земле то же самое, хоть и не так открыто...
— Вот видишь...
— Может быть, мы все-таки найдем ИХ, — неуверенно ответил Тур. Йерикка улыбнулся, судя по голосу:
— В последний момент, как в басне... И куда уйдем? Мне иногда кажется, что данваны — везде. Они носят разные имена, но они вездесущи...
— Мы ищем, — повторил Тур.— Почти все наши — здесь, мы ищем. Это наш долг.
— Не говори мне о долге... Послушай, зачем ты вообще пришёл?
— Олег сказал мне, что у вас кончаются боеприпасы. Пятнадцать лет назад люди, которые — ты знаешь — собирались захватить фрегаты в Виард Хоран и убить Капитана, заложили тут, неподалеку, склад. Он цел. Возьмете все, что сможете унести. Я покажу место.
Йерикка никак не отреагировал на слова о складе. Он посидел, сгорбившись, потом спросил:
— Что же теперь делать?..
— Ничего, — откликнулся Тур. — Теперь иди спать.
— Как же теперь спать? — вздохнул Йерикка...
...Неизвестно, ложился ли Йерикка. Во всяком случае утром, когда Олег встал, тот все еще сидел на том же месте, в той же позе, что и раньше. И не пошевелился даже, когда Олег подошел и сел рядом.
— Я все слышал, — сказал Олег без околичностей. Йерикка усмехнулся, поставил подбородок на переплетенные пальцы. — Я могу помочь?
— Помочь? — Йерикка поднял голову, дружелюбно посмотрел на Олега. — Чем, прости?
Он выглядел усталым. Глаза обвело черным, скулы выступили резче. И Олег вместо того, чтобы ответить на вопрос, сказал:
— Ты фигово выглядишь...
Йерикка несколько секунд смотрел на него, потом вдруг губы рыжего горца раздвинулись в улыбке:
— Это все от безделья, — Олег удивленно отстранился, а Йерикка, продолжая улыбаться, пояснил: — Люди умирают, потому что ложатся. Еще никто и никогда не видел стоячего покойника.
— Хочешь сказать, — Олег решил поддержать шутку, — что отдых на тебя пагубно действует?
— Ну. Сам же видишь — стоило нам перестать драться, и я сразу поплохел...
— Да ну тебя в Реввоенсовет... Чего серьезное сказал бы.
— Так я серьезно... — продолжал придуриваться Йерикка, но, увидев, что Олег готов обидеться, обнял его за плечи и качнул: — Не дуйся.. Чем ты можешь помочь? Отдохнем, боеприпасами запасемся, а там я что-нибудь изобрету... для поправки здоровья.
— Двоим думать легче, — возразил Олег. Йерикка покачал головой:
— Одна не болит голова, а болит — все одна... Хватит о грустном. Лучше попробуй со мной справиться, ну?!
Он плавно поднялся, вытягивая из ножен меч.
— Без камасов? — Олег тоже встал.
— Без, — согласился Йерикка. — Посмотрим, что ты за последнее время усвоил! — он вскинул меч на уровень плеча так, что клинок составлял с рукой прямую линию, а сжатую в кулак левую заложил на спину. Олег замер напротив в обычной стойке — ноги чуть расставлены, корпус согнут, меч в правой руке смотрит лезвием на врага, концом — вверх.
Дзанг, дзанг, дзагг! Олег легко постукивал по оружию Йерикки, тот, улыбаясь, чуть отклонял свой меч после каждого удара и тут же возвращал его обратно.
— Нападай, что ты? — поддразнил он Олега, и тот молниеносно пошел в атаку — отшвырнул оружие противника и рубанул в плечо. Йерикка пригнулся, подсек ноги — Олег подпрыгнул... и замер, едва приземлился. Кромка меча Йерикки у самого кончика упиралась в горло землянина.
— Слабак, — констатировал рыжий горец, убирая оружие. — Давай еще раз. Сколько тебя можно учить?!
— Ладно, — зловеще пообещал Олег. — Сейчас пойдут клочки по закоулочкам!
Он атаковал Йерикку быстрыми двойными ударами — вверх справа-слева, вниз справа-слева. Йерикка отбивал удары с ужасно раздражающей улыбкой, а потом со словами: «Ну, хватит,» — нанес неуловимо-короткий удар в лезвие у эфеса, и... меч Олега отправился в полет под вопль своего хозяина:
— БЛИН!!! Ни фига не понимаю,— признался Олег, тряся в воздухе кистью. — Ну ладно, когда я сюда к вам только пришел. Но сейчас-то я не хуже любого в чете! А вот с тобой... — Олег не нашел слов и подозрительно спросил: — Иди это ОСОБЫЕ фокусы?
— Особые, — не стал скрывать Йерикка. — Но ничего сверхъестественного в них нет. Просто нужно ясно видеть Цель и Дорогу.
— Цель? Дорогу? — переспросил Олег, удивленный тем, как Йерикка произнес эти слова.
— Как-нибудь потом расскажу, — ответил Йерикка. — Давай еще раз?
Однако, лязг стали, реплики и шум разбудили, уже всех, кого можно. Посыпались реплики:
— Приискали поутру дело...
— То ли у них все ладно да весело?..
— Нечасто по нынешним-то делам...
— А й нам тоже?!.
Последнее предложение встретило живой отклик, и скоро чуть ли не все горцы уже рубились на мечах. А вот Олег и Йерикка отошли и сели на камни. Йерикка принялся отбивать кромку оружия, насвистывая сквозь зубы. Олег сказал задумчиво:
— А здесь грустно.
В самом деле. Озеро полностью соответствовало своему названию. Деревья, росшие вокруг него, имели широченные листья... но были эти листья серо-белесыми, будто глаза ночных чудовищ. В сумраке дождливого дня они смотрелись вполне уместно. Олег узнал ольху, иву — но изуродованные до неузнаваемости почти. От самого озера разило тухлыми, яйцами с такой силой, что к берегу никто не решался подойти. Да и незачем было — рощи вокруг лежали безжизненные, давящие этой серой пустотой. Это Олег понял еще вчера, когда в сопровождении группы энтузиастов попытался проникнуть ближе — и позорно бежал, зажимая нос.
Поединок всех против всех угас. Кое-кто вновь спал, кто-то жарил мясо, грибу или непонятные клубни. Дождь, сыпавший с небес, никого не беспокоил.
«Как все однообразно, — думал Олег, сидя на камне. — Дождь. Виноват дождь, он размыл нас и превратил в одинаковые пятна. Безликие пятна... Никто даже не переговаривается. И Гостимир не поет...»
Гостимир крутил настройку рации. Приплыла волна, на которой грустный девичий голос тихо пел простенькую, но красивую песенку о небе, запахе травы и надежде — редкость в здешнем эфире.
— Интересно, какая она? — задумчиво спросил. Морок.
— Кто? — откликнулся Святомир.
— А певунья... Станет — красивая... Перевидеться бы.
— Разом ночью, — серьезно оказал Святомир.
— Грязь-то не развози! — возмутился Морок. Но Святомир возразил:
— То ты грязь развозишь! Я часом о ней, бедной, мыслю.
— Не понял, — подозрительно взглянул на него Морок.
— Й-ой, да что! Тебя днем показывать нельзя. К тебе надо помалу обвыкать...
Гостимир все крутил верньер. Послышалась музыка без слов — в ней Олег узнал неожиданно Мариконе и удивился тому, откуда это?! Потом — всплыл... знакомый бой курантов. Спасская Башня отбивала полночь! Но вот уже знакомые звуки ушли, и неясно, как прорвались они в этот мир...

* * *

Два боевых вельбота прошли совсем низко, над верхушками деревьев. Треск и подвывание растаяли вдали, и горцы, прятавшиеся под деревьями, ругаясь и плюясь, повылезали на открытое место.
— Душу продам за паршивый «стингер», — сказал Йерикка. — Кто покупает?!
В самом деле — ЗРК в указанном Туром складе на берегу не оказалось.
— Одно мечтал — тут нас покоем оставят, — зло сказал Гоймир.
— Да какое это беспокойство, — поморщился Олег, — раз в сутки пролетели и уже скандал на всю ОБСЕ.
— Никто и не скандалит, — зло ответил Гоймир,— и что ты лезешь?!
— Никто не лезет.
— А часом что надо?
— Да ничего, успокойся, — примирительно оказал. Олег. Но Гоймира понесло:
— Да и шел бы ты часом своей дорожкой — или указать?!
— Гоймир, успокойся, — сказал Йерикка. Гоймир на него даже не оглянулся:
— И не просят тебя честью, а ты все разеваешься да разеваешься, что жаба к дождю!
— Я молчу, потому что чувствую себя виноватым, — процедил Олег, краснея, — но у меня терпение может и лопнуть, князь.
— Терпение! — заорал Гоймир, не сдерживаясь. — Й-ой, слово — терпение! Так что о моем терпении сказать — который день о бок тебя видеть и тебе же кряду обязанным быть стать?!
— Ты мне ничем не обязан...
— Так стало — обязан! По смертный час обязан! — Гоймир стискивал кулаки, кривясь от злости. — Часом тем обязан, что мне и жить-то не в жизнь! И тем, что налюбовался, как люба моя с другим милуется, целуется! И тем, что по сон вижу — лежит она под тобой!
Олег сделал быстрый, скользящий шаг и, раньше чем полуслепой от злости Гоймир успел хоть что-то понять, ударил его хуком в челюсть и панчем в корпус.
Гоймир рухнул наземь.
— Это тебе за, Бранку, козел, — сказал Олег, не опуская кулаков. Гоймир повозил головой по земле и сел. Его глаза блуждали. Вот он мотнул головой и поднялся:
— Убью, — страшно сказал он. И вдруг подскочил, поворачиваясь в воздухе с такой скоростью, что бьющая в голову нога исчезла. Олег нырнул под удар — и Гоймир отскочил, приземлившись; кулак Олега скользнул по ребрам.
Олег не хотел драться. После первого удара злость схлынула, осталось неловкое ощущение вины — а в таком состоянии схватки не выигрывают... Гоймир напротив — был слеп от ярости и практически не чувствовал боли. Уже следующим ударом он попал Олегу в плечо и, когда тот покачнулся, ударил его прямым в челюсть...
...Сверху лился дождь, лежать было сыро, и Богдан похлопывал его по щекам. Гоймир стоял рядом, держа кулаки наизготовку — без сознания Олег лежал недолго.
— Хороший удар, — Олег отстранил Богдана и сел. — Как теперь — легче? — Гоймир промолчал, глядя белыми от ярости глазами. Олег начал вставать, и Гоймир рванулся к нему — раньше, чем его успели удержать.
Олег ударил его с корточек — ногой в подбородок. Гоймир грохнулся на спину, разбросав руки, изо рта у него выскользнула струйка крови.
— В расчете, — сказал Олег, поднялся и, отойдя к ручейку, начал умываться, втягивая воздух сквозь зубы от боли — ледяная вода ломила все ссадины. Не поворачиваясь, Олег спросил: — Я его там не убил?
— Живой, — ответил Йерикка. — Нет, вообще-то хорошо поговорили.
— Куда лучше, — с отвращением сказал Олег, продолжая плескать водой. — Хорошо, за меч не схватился.
— Хорошо, — согласился Йерикка. Богдан подал край своего плаща:
— Утрись вот.
— Осуждаешь? — Олег, вытирая лицо, снизу вверх посмотрел на мальчишку. Тот нахмурился:
— Что так-то?
— Он же князь все-таки...
— Он человек. И ты человек, — пожал Богдан плечами. — И то ваша котора, вам и хлебать... Больно?
— Больно, — признался Олег честно. — Здорово он мне навесил.
Гоймир тоже сидел, но его поддерживали за плечи и под спину. Глаза у соперника Олега были мутные, с отвисшей нижней губы тянулась нить розовой слюны. Йерикка, успевший отойти к нему, пощелкал перед глазами князя пальцами:
— Ну-ка, посмотри... Жить будешь. Если ещё какой глупости не сделаешь.
Гоймир наконец-то по-настоящему сплюнул — сгусток слоны и крови. Моргнул, глаза сделались осмысленными.
Он бы, наверное, опять бросился в драку. Вот только чувствовал — ноги его не удержат.
...В складе, оборудованном в пещере на склоне холма, и тщательно замаскированном, оружия не было — только боеприпасы, но самые разные и в огромных количествах. В цинках лежали патроны всех мыслимых калибров. Отдельно паковались гранаты — ручные и тромблоны к подствольникам и АГС. В герметичной упаковке находились детонационные шнуры — такую взрывчатку, как трос, можно было обматывать вокруг тела. Среди боеприпасов много было немецких, еще военного времени — похожие на яйцо гранаты со шнурами вместо чеки, отлично герметизированные парабеллумовские патроны и патроны 7,63 Маузер, подходившие к оружию калибра 7,62 ТТ, его в отряде имелось много, финские ножи в потрескавшихся чехлах, лезвия которых украшали орлы со свастикой и готические девизы, полные тевтонского высокомерия, но привлекательные...
— В этих местах, — Одрин, вскрывая ключом, похожим на открывалку, цинк с патронами к «калашниковым», махнул вокруг свободной рукой, — полнехонька коробочка топляков-то. Дед мой про то говорил. На взмятении разом целый отряд хангаров они в болотину уволокли, одно пузыри забуркали водой... Такая былина есть — тех топляков тут древний князь поселил, чтоб его сокровищам стража стала. Тут-то, под озером-то, и есть княжьи ухоронки. Кто СЛОВО знает — тот и забирай.
— Какое слово? — спросил Олег снаряжавший восьмой магазин к своему автомату. Он уже успел набить два семидесятизарядных барабана, найденных вместе с патронами — более емкий пулеметный магазин, хотя и утяжелял оружие, но позволял плотнее прижиматься к земле и вести интенсивный огонь.
— Злато-серебро поманило? — усмехнулся Одрин. — Так кто ж знает — какое слово...
— В топляков верю, а в поклады да ухоронки — не так чтоб, — признался Резан, — Сколько мы их выискивали сопляками еще вовсе — тьму несчетную! А что нашли? Хвост собачий да визг поросячий... Только и дело было князю, что добро в озеро метать... Й-ой, ты б спел, Гостимирко!
...Не очень хорошо запомнил Олег, что пел Гостимир, перебирая струны своих гуслей, с которыми не расставался. Грустной была песня — и вроде бы слышал ее Олег где-то. Врезался в память последний куплет — горький и страшный, словно бой без надежды на победу:

— Смертельную пулю пошли мне навстречу —  
Ведь благость безмерна твоя... 
Скорее пошли мне кровавую сечу, 
Чтоб в ней успокоился я...  

Олег слушал и думал, глядя на ребят вокруг, что нет для него никого дороже не свете этих промокших и усталых парней — никого роднее и ближе. Ссоры, не всегда безобидные подначки, всё то, что происходит вокруг — это были его друзья. Настоящие друзья. И при этой мысли словно огонек зажигался в измученной постоянным напряжением душе.
Оказывается, это не так уж важно — долго знать человека. У Олега было много приятелей, с которыми он вроде бы дружил годами. Но настоящим другом был Вадим — и вот эти парни, жестокие, не всегда, понятные, но отважные и верные. Они воевали вместе за одно дело — и мысль, что он, Олег Марычев с Земли, в случае чего умрет на их руках, странно успокаивала. «Кажется, я все-таки спятил, — без особого сожаления подумал Олег. — Ну да и по хрену — это к лучшему. Нормальному человеку тут лучше всего побыстрее сойти с ума. Иначе он... иначе он сойдет с ума.»
— Эрик, — тихонько позвал он. Рыжий горец, размещавший гранаты по сумкам, поднял голову и вопросительно вздел брови. — Знаешь... — Олег на миг замялся, — если меня вдруг ранят... короче, безнадежно... ты меня добей. Хорошо? Не оставляй.
Йерикка не стал говорить утешительных глупостей. Он наклонил голову со странной смесью достоинства, уважения и юмора:
— Конечно. Ты сделаешь то же для меня... — он помедлил и, глядя прямо в глаза Олегу, пристально и жестко, добавил, — ...брат?
Олег ответил не сразу, потому что это были не только слова. Но ему вспомнились бессмысленные глаза и приоткрытый рот парня, добитого Йериккой, унизительное, хуже смерти, зрелище. И он твердо ответил:
— Да.
Широко улыбнувшись, Йерикка на миг притянул Олега к себе и тряхнул за плечи...

* * *

Ночью над рощами несколько раз пролетали вельботы. Из отрывочных сведений, пойманных рацией, стало ясно, что противник оккупировал Мёртвую и Лесную долины и был остановлен на Белом Взгорье — то есть, чета Гоймира оказалась в тылу врага. Как-то само собой подразумевалось, что утром все стали собираться уходить — «отдых» заканчивался.
Тур не пошел с четой. Он вообще молча проводил ушедших на восток — но, оглядываясь, все еще долго видели его фигуру, замершую на берегу мертвого озера с карабином в высоко поднятой руке...
...Если Олег думал, что всё самое трудное уже испытал. — то он ошибался. Ошибался, и сам это понял. Чета шла по тундре трое суток. «К счастью» все это время падал снег, который тут же таял, а вода — точнее, грязь — доходила до колен. В этой грязи приходилось уже с полным равнодушием переставлять застывшие, опухшие ноги, а на ночлег взбираться к ледяным камням и сворачиваться поверх них в клубок, плотнее прижимаясь к соседу и запахиваясь в плащ.
Жрать было нечего. Ели коренья и кое-какие ягоды и грибы. Трёх подбитых камнями леммингов съели сырыми, и Олег не ощутил никакого отвращения, раздирая зубами горячее, трещавшее, пахнущее кровью мясо.
Рацию включать опасались, и путь превратился в пытку неизвестностью. Когда на третьи сутки — уже рядом с лесами — до них донесся звук перестрелки, многие престо разрыдались. Перестрелка означала, что защитники Белого Взгорья сражаются, что враг не прошел дальше на восток, что целы города славян... Гоймир в полной растерянности метался среди ревущих парней:
— Да что вы часом?! Что вы?! Добром ведь все, слышь-ка сами! Стоят наши!
— Д-да-а, — заикался Морок, — он-но то и е-есть...
Это были, конечно, нервы. Но, как ни странно, после этого отряд взбодрился. Стыд за бездействие допекал, и мысль о близком бое подействовала, как допинг. Олег, испытывавший те же чувства, что и остальные, понял, что окончательно проникся славянской идеей — проще говоря, спятил. Но сама мысль, что они, может быть, уже списанные и своими и чужими со всех счетов, вернутся в бой, действовала поразительно, убивая тоску и усталость. В бой! В бой, вот чего хотели все горцы.
В БОЙ !!!

... Мы хотим жить мирно. 
Мы умеем жить мирно. 
Мы любим жить мирно. 
Мы никому не мешаем жить мирно. 

Но если мешают нам — мы караем. Мы не убиваем, мы караем. И это наше великое право! Это право всех честных людей, защищающих свою землю от врага.
Мы караем, и тогда бесполезно просить о пощаде. И ты можешь кричать что ты сдаешься, что ты не виноват, что тебя заставили... Это не суд, и не будет ни адвокатов, ни оправдательного приговора, ни даже смягчающих обстоятельств. Люди выбирают сами. И отвечают за свой выбор. И защищают его, как защищаем его мы. Мы умеем не — только жить мирно, но и драться.
И мы тоже умрем, если не сможем защитить то, что ним дорого. Но лучше умереть, чем жить, потеряв свой мир, честь и достоинство. И все-таки — до нашей смерти! — мы закопаем в нашу землю незваных гостей.
На удобрения.
Мы не хотим воевать.
Мы очень не хотим воевать.
Но нам очень жаль тех, кто заставил нас все-таки начать это делать. А потом — потом мы построим город. Город с картины Одрина.

Интерлюдия: «Мастера»

Вам травы не бить, 
Не гулять по лугам... 
Не быть, 
не быть, 
не быть городам! 

Узорчатым башням 
В тумане не плыть... 
Ни солнцу, 
ни пашням, 
ни соснам —  
— не быть! 

Ни белым, ни синим — не быть, 
не бывать! 
И выйдет насильник — губить, 
убивать! 

И женщины будут в оврагах рожать... 
И кони без всадников — мчаться и ржать... 
Сквозь белый фундамент трава прорастет... 
И мрак, словно мамонт, на землю сойдет! 

Растерзанным бабам на площади выть... 
Ни белым! 
Ни синим! 
Ни прочим —  
не быть! 

Ни в снах! 
Ни воочию! 
Нигде! 
Ни-ког-да!... 
...Врете... 
Врете. 
Врете, сволочи! 
БУДУТ ГОРОДА ! 

* * *

В лесах с едой стало намного легче — тут можно было охотиться в привычной славянам обстановке на привычных животных, тут все еще полно показалось съедобных растений, было теплее и снег еще не ложился, хотя большинство деревьев оделись во все оттенки меди и золота. На коротком совете было решено уходить через Лесную долину к Дружинным Шлемам, где они когда-то уничтожили вражеский лагерь. А потом — на север, через Горы Потоков в Оленью долину, «потому как, — высказался Одрин, — там мы разом не были.» Остальные сочли это вполне достаточной причиной, чтобы двигаться именно туда.
Лесная долина была тем же царством сожжённых весей и набитых вражескими войсками дорог, что и остальные к западу от нее. Война прокатилась тут, вытесняя горских партизан и лесовиков на восток.
На восьмой день после ухода от Тенистого чета вышла к Слезной Горе.

* * *

Йерикка вытер ствол пулемета и повел им вправо-влево. Олег расправил веточки, которыми замаскировал автомат.
— Хху-у... хху-у... хху-у... — прокричала над скалами полярная остроушка.
— Идут, — сообщил Морок. Так, словно и без него было не понятно. Олег удобней положил снайперку.
Почти тут же в полуверсте, у начала тропы, появились четверо верховых хангаров. Они беспокойно завертелись на одном месте, держа винтовки прикладам в бедро.
— Дозор, — пояснил Морок.
— Что ты все объясняешь сегодня? — процедил Олег. — А то мы не видим...
Донесся звук трубы. Хангары отъехали ближе к скале, не переставая рассматривать тропу.
— Недоверчивые попались, — Йерикка не двигался. — Что если, засекли?
— Один лекции читает с комментариями, второй мнительностью заболел, — тихо заметил Олег. Ожидал в ответ бурной реакции, но Йерикка поморщился:
— Может, и заболел... Мнительность — это болезнь похуже любой иной... О, поперли!
На тропинку начали выходить спешенные хангары в кожаных, а не металлических латах. Сначала — с дюжину, они шли по обочинам, зорко поглядывая в стороны и вперед. Потом появились десятка три — они шли колонной во главе с данваном-офицером. Дальше двигались лошади, на вьюченные каким-то тяжелым оружием. Я в конце — еще два десятка хангаров.
— Удачей сели тут, — сообщил Морок, — с почином...
— Дам по шее, — реагировал Олег.
— Потом, — попросил Морок, — добро?
— Добро, — согласился Олег. — Если будем живы. Напомнишь?
— Как свет свят, — пообещал Морок, возя щекой по прикладу «архара». Глаза его азартно сверкали. Олег спросил:
— Ты что, так ждешь этой драки?
— А то! — удивился Морок. — Иль ты — нет?
Вопрос поставил Олега в тупик. Ждет ли он драки? Или ему НЕ ХОЧЕТСЯ драться? Или ему просто ВСЕ РАВНО?
Мальчишка так и не решил для себя этот вопрос. И ничего не ответил, потому что стало некогда.
— Рысь! — заорал Гоймир, и секунду его ППШ работал один, грохоча в скалах на разные голоса, как обвал.
До противника оставалось сажен сто. На всем протяжении этих ста сажен вдоль дороги лежали в скалах горцы. Тропинка представляла собой классический огневой мешок...
Сняв одного из хангаров, Олег угодил гранатой из подствольника в лошадь — та упала на передние колени с развороченной грудью и иссеченной мордой, потом со страшным криком завалилась на бок. Короткую очередь — в грудь хангару, попытавшемуся залечь неподалеку — залег, но навсегда...
Хангары отхлынули с тропинки, пытаясь отстреливаться, но это было бессмысленно. Гоймир вцепился во врага, как клещ в собаку, а ровная местность по другую сторону тропы не давала шансов спастись.
Последние несколько хангаров просто побежали по тропе к ее началу. Данок и Гостимир выскочили следом и застрелили их в спины.
— Вот такие пузыри, — Йерикка встал, опуская пулемет дымящиеся стволом в землю. — До чего приятно снова почувствовать себя человеком...
...Коротким броском добравшись до гор, чета Гоймира полезла в них. Пошел дождь, с гор дул ветер, раскачивая и пригибая к земле кустики на осыпях.
Обернувшись в какой-то момент, Богдан увидел далеко-далеко на востоке, на склонах гор, серии ярких золотистых вспышек. Он толкнул карабкавшегося впереди Олега:
— А вон.
С удовольствием повернувшись к дождю спиной и слегка отвалившись на ветер, Олег всмотрелся.
— Сигналы, — пробормотал он. Несколько секунд молчал, потом позвал: — Гоймир!
Князь подбежал, прыгая с камня на камень с ловкостью козы:
— Что?
— Гляди, это не нам? — Олег указал в сторону вспышек.
Гоймир резко просиял и, свистнув, замахал рукой. Горцы, карабкавшиеся по склону, начали оборачиваться — и замирали, глядя на световые сигналы, неведомо как передаваемые и пробившиеся через пелену дождя. Подтверждение того, что они не одни.
Странно, но всем показалось, что они начинают путь домой. Долгий — но путь домой...
...— Ложись! — выкрикнул Гоймир, но это не было нужно. Свист вельботов все услышали еще до команды и попадали, закрываясь плащами, под камни и кустики.
Жуткое это чувство — лежать, слушать омерзительный звук и знать, что вся твоя защита — плащ. Против ливневых установок и ракет.
Олег выглядывал между краем плаща и видел, как над самой землей, но чуть в стороне, промчались три пары боевых вельботов. При виде этого зрелища мальчишка неожиданно ощутил... гордость. Наверное, их здорово боятся, раз бросили против них шесть машин!

Вельботы выстроились в небе ровной линией — и зависли в версте выше по склону и в двадцати саженях над землей. Синхронным, красивым и жутковатым движением они наклонились на нос... и окутались серым дымом, из которого выскакивали на белых спиральных хвостах огненные черноголовые стрелы. «С-сва-ау-у... с-сва-ау-у...» — донеслось до ребят, и склон впереди взметнулся рыже-буро-черной стеной, а потом рухнул. Послышался грохот разрывов. Вельботы прошлись несколько раз над развороченной землей, поливая ее серебристыми струями, вновь перестроились попарно и исчезли, отвесно уйдя в небо.
Олег сел. Неподалеку из-под плаща выглянул зеленый с просинью, часто сглатывающий Богдан.
— Мда, — Олег задумчиво посмотрел туда, где горела и дымилась земля.— Не задержись мы посмотреть на сигналы...
— Й-ой, хватит! — Богдан передернулся.
— Да то так, выверт хвостом с отчаянья, — презрительно сказал Резан. — Мы-то наново ушли!
— Ни фига себе — жест, — Олег все еще не мог отвести глаз от вспаханного склона наверху. — Мне бы такие жесты уметь делать... Махнул рукой — полскалы отхватил!
— Пошли, пошли! — уже кричал Гоймир. Олег, поднимаясь на ноги, вздохнул:
— Дождусь ли я, когда он скажет что-нибудь другое? Например...
— ...пошли? — засмеялся Резан.

* * *

Убитый мальчишка лежал, вцепившись обеими руками в мшистые камни и подогнув голову. Наконец-то настигший его ливень металлических стрелок снес начисто правую ногу с бедром и боком, из лохматой окровавленной дыры вывалились внутренности.
Неспешно подойдя, данван потрогал тело носком бронированного сапога и, подняв левую руку, махнул залегшим в камнях хобайнам, которые поднялись и уже без опаски двинулись к тем прибрежным камням, из-за которых последние полчаса, гремели, не давая им подняться, выстрелы карабина.
— Анс алее, — пробормотал данван, пошевеливая мертвое тело ногой, и монотонный голос встроенного переводчика тут же перевел: — Только один.
Данван склонил голову, возвышаясь над убитым, словно металлическая башня. Он был недоволен собой и хобайнами. Можно сколько угодно оправдываться, что погибший не был простым врагом, которого можно застать врасплох — разноса не миновать все равно. Было приказано взять живым — приказ не выполнен. Это в сто раз хуже улизнувшего из этих мест славянского отряда-четы. Редкая добыча — и ушла.
— Переверните,— приказал данван подошедшим хобайнам. Двое взялись за безвольные плечи, перекатили тело, от которого отрывались кровавые куски, на спину.
Лицо Тура было безмятежным и спокойным, как у человека, до конца выполнившего свой долг — последний на этой земле. Данван успел заметить, что в больших светлых глазах мальчишки висят, ярко лучась, отражения звезд — невесть откуда взявшиеся, небо-то в облаках!
Короткий мощный взрыв разметал по сторонам, исковеркал и вмазал в камни и данвана, и еще троих хобайнов, стоявших ближе остальных, швырнул наземь других, что замерли дальше и не успели лечь, увидев выкатившуюся из-под изуродованного трупа ребристую «лимонку»...

Интерлюдия: «Наша Правда» 

Знаю я: нас однажды не станет. 
Мы уйдем. Мы уже не вернемся. 
Этой горькой землей захлебнемся. 
Этой утренней, этой печальной, 
Неизвестной ещё непочатой. 

А она лишь на миг всколыхнется. 
И, как море, над нами сомкнётся. 
Нас однажды не будет. Не станет. 
Снова выпадет снег. И растает. 

Дождь прольется. И речка набухнет. 
Мы уйдем насовсем. Нас не будет. 
Превратимся в туман. В горстку праха... 
Но останется жить наша Правда! 

* * *

...Впервые солнце исчезло полностью, и Олег на какое-то время окаменел, изумленный и потрясенный — нет, это слабо сказано! — увиденным над собой. Сияние звезд сделалось ярким и резким, они висели над головой — без конца и края, бездонным куполом! — сливаясь в полузнакомые и вовсе незнакомые узоры, словно составленные из нанизанных на невидимые нити разноцветных холодных пушинок. Местами не было отдельных звезд — просто многоцветные сияющие пятна. Проявился, как на фотографии — и завис над горизонтом искривленный и расширившийся Млечный Путь. А на противоположной стороне небосвода, неожиданно возник и заиграл всеми красками Большой Сполох — огни переливались с сухим хрустом, похожим на скрип снега под ногами в морозную ночь.
Олег попятился и упал бы, не поддержи его Йерикка.
— Осторожнее, — без насмешки сказал рыжий горец, отпуская плечи Олега и расстилая на камнях свой плащ. — Впечатляет?
— Что?..— Олег с трудом опустил глаза, моргнул и досадливо ответил: — Ну и слово ты выцепил... Какое, оказывается, бедное небо у нас, на Земле!
— Садись, — Йерикка указал рядом с собой. Они уселись, накрывшись плащом Олега, и тот снова уставился в небо, не проявляя ни малейшего стремления к разговору. Йерикка тоже молчал — долго, а потом, когда вновь начало всходить солнце, и звезды поблекли, стали дневными, тихо заговорил:
— Все это они у нас тоже отняли... — Олег повернулся к нему, и Йерикка кивнул: — Да, да... И это тоже. Там, на юге, море огней. Все города каждую ночь сияют, реки пламени, надписи в небе, движущиеся рисунки над головой, по сторонам бегут строчки. Даже глубокой ночью там не бывает темно. Вот только звезд там нет, — в лице Йерикки что-то неуловимо дрогнуло, и он повторил: — Звезд там нет. Их просто не видно. Даже самых ярких. Многие уже и не помнят, что они есть — зачем?
— У нас в городах тоже не видно звезд, — вспомнил Олег. — Не везде, но во многих местах... Тебе тоже нравится туда смотреть?
— Конечно, — улыбнулся Йерикка. — Мечта о звездах — она в каждом из наших людей. Звезды зовут человека с того часа, когда он появился на Мире. А данванов это пугает...
— Эрик, — Олег поправил плащ, — а ты точно знаешь, что данваны — это тоже потомки ариев? Ты был на том, соседнем, континенте?
— Не был, — покачал головой Йерикка, — и точно этого я не знаю... Но мне так кажется.
— Когда кажется — креститься нужно, — разочарованно ответил Олег. И тут же вновь спросил: — Ведь твой отец у них был в доверии, неужели они ни разу не проболтались никто?
— Они всячески поддерживают версию, что Невзвляд — это их родина, — сказал Йерикка и, помедлив, словно оценивая, стоит ли продолжать разговор, добавил:— Но это фигня... Ты заметил, что у нас даже в реках бывают приливы?
— Нет, — удивленно откликнулся Олег. — А...
— Бывают. И вообще, у нас они очень мощные и хаотичные. Потому что Око Ночи низко, да и звезды влияют... Один человек рассчитал, что Невзгляд НЕ ВЛИЯЕТ на приливы. Если это и планета — то маленькая, а маленькая планете не может быть родиной цивилизации. Зато вполне может быть базой. И еще этот человек составил таблицы уходов волн переселенцев с Мира. Целые народы ариев пропадали бесследно четырнадцать раз. Те, кто стал славянами, ушли около четырех тысяч лет назад. Самая ранняя волна была восемь тысяч лет назад, самая поздняя — полторы тысячи... Назад вернулись славяне. Если и был кто-то еще, то мы о них не знаем... Но данваны укладываются в схему. Скорее всего, они потомки самой ранней волны переселенцев. Их язык довольно сильно похож на язык анласов, а те с Мира не уходили...
— Эрик, — медленно начал Олег, — человек, который все это высчитал... это был твой отец?
— Откуда ты... — вырвалось у Йерикки. Он изумленно смотрел на Олега, потом почесал нос и протянул: — Да-а... — непонятно и ничего не объяснив больше. А Олег и сам не смог бы ответить, почему вдруг прыгнули ему на язык эти слова, оказавшиеся верными. Йерикка же снова посмотрел в небо и вздохнул: — Если бы ты знал, как я мечтаю побывать у других звезд... А могу только смотреть на них отсюда... но я хотя бы смотреть могу! Для нашей планеты это уже счастье... — и он грустно улыбнулся одной стороной рта. Потом негромко заговорил:

— А й как шёл Сварожище боже 
А и шел он лесом темным, 
А и шел Сварожище лесом снежным, 
А и шел без пути, без дороженьки. 

И была окоём ночь глухая, 
И была во весь мир ночь студеная, 
И мороз трещал, и весь лес стонал —  
От мороза того дубы перчились. 

А и видит Сварог — на поляне, посредь, 
Стоит девка рослая белая. 
И лицом бела, и косом бела, 
И бела одежа баз вышивки. 

Говорит Сварог девке-снежнице, 
Говорит Сварог гостье нежданой: 
«Ты откуда такая повыискалась? 
Ты откуда пришла, и каким путем, 
И кто тропку торил тебе по лесу?» 

Отведет ему девка белая, 
Отвечает вежливо, с улыбкою: 
«Я пришла из снегов, следа нет за мной, 
Я его на снегу не оставила. 
И никто мне, Сварог, не торил тропы, 
Не нужна тропа мне, Моране-Зимнице...»  

— Йерикка добавил: — А потом говорится, как Сварог полюбил Морану и, чтоб не плутала любая лада по темным лесам, достал горшок со своей Огнивой, начал окунать туда посох и зажигать на небе его острием звезды — больше и больше... Но они получались красивыми и холодными, как сама Морана...
— Морана же вроде богиня Смерти, — вспомнил Олег. Йерикка пожал плечами:
— Ну и что? Смерть — это часть Верьи, в ней нет ничего неестественного. Морана — не злая богиня. Зло — это Кощей. Смерть противоестественная, пожар, разорение, разбой, болезни — это все от него... Говорят, Кощея принесли с Земли на закорках его рабы, когда Сварожичи разрешили славянам вернуться в Мир и взять с собой только то, что каждый сможет унести за плечами — так молодые боги думали не пустить сюда Кощея. А он всех обманул, пролез...
— У нас нет этих легенд, — вспомнил Олег. Йерикка печально усмехнулся:
— Есть, просто вы их не помните... Нас тоже заставляют забыть. Взамен впихивают в головы чужие слова, чужие места — Йегова, Иерусалим, Моисей, Библия... И до чего живуча эта рабская вера, как быстро корни в людях пускает — чем хуже вокруг, тем быстрее!
— А... — начал Олег, но его прервало задорное повизгиванье двух кувиклов в руках Данока и Одрина. Они наигрывали, покачиваясь из стороны в сторону, а Морок и Богдан как раз сходились для танца. Замерли друг против друга на миг... и вдруг словно взорвались каскадом прыжков, перепляса — то вприсядку, то друг через друга, то вертясь волчками по камням с раскинутыми руками. Богдан, подпрыгивая и прихлопывая себя по голенищам кутов, звонким мальчишеским дискантом начал дурашливо выкрикивать:

— А вот в нашем-то дому, 
А вот в нашем-то дому 
Девяносто лет кому, 
Девяносто лет кому?! 

Морок, вприсядку колеся возле друга, поддержал:

— Девяносто лет кому?! 
А вон тому старику, 
А вон тому старику! 

Мальчишки, пружинами выпрямившись и раскрасневшись, слаженно вопили, подскакивая вверх, садясь в воздухе на шпагат и ухитряясь не терять дыхания:

— А вон тому старику! 
А он ляжет на боку! 
А он думает лежит, 
Как до сотни лет прожить! 

— и еще что-то, уже совершенно похабное, как под бок к старику легла молодая девка, И дед ее укатал до полусмерти, да и раздумал жить до ста — мол, слишком мало, поживу до полтораста... А Олег, глядя на них, прихлопывая в ладоши, смеясь и чувствуя, как напрягаются ноги — вскочить и сплясать тоже — какой-то частью мозга отстраненно подумал: одеть их в тишотки, джинсы, куртейки с какими-нибудь кислотного цвета надписями, обуть в кроссовки... напялить бейсболки козырьками назад, спереди выпустить по моде чубчики, за плечо — рюкзачки, и пожалуйста: два восьми-, а то и семиклассника, не отличишь от ровесников на Земле...
Нет, не так. Мало у кого из мальчишек этого возраста там, дома, такие глаза — в которых, даже светлым днем отражаются звезды. Мало у кого такая гордая даже в дни усталости и недосыпа осанка и такая прямая и четкая речь, звучащая, как распев былины. И даже похожие по смыслу на «Сектор Газа» слова песни звучат у них не как грязный поток брани...
Кто знает, сколько потеряла Земля, когда ушли последние такие люди, и заменил их «евростандарт» — все в меру. В меру честные, в меру смышленые, в меру верные, в меру любящие... в меру люди. И что останется от Мира, если победят данваны?!
Мальчишки перестали выплясывать, отдувались весело. Йерикка вздохнул:
— Теперь надо еще покричать хором... Ладно, где наша не пропадала!
— И где же? — повернулся к нему Олег.
— Что? — не понял Йерикка.
— Где не пропадала?
— Да ну тебя...
Олег дружески треснул Йерикку между лопаток — тот как раз вставал и сделал вид, что падает. Засмеялся, спросил:
— Пошли, что ли?
— Опять это страшное слово?! — простонал Олег. — Может, не пойдем?
Он спросил это, конечно, в шутку. Но Йерикка, неожиданно сделав стойку, медленно ответил:
— Может, и не пойдем... — и окликнул Гоймира: — Князь, что-то не то!

* * *

Ловушки никакой не было. Была обидная случайность, проистекавшая все из того же шума, поднятого развеселившимися мальчишками. Отряд горных стрелков, услышав вопли и рожки, свернул с пути и сейчас подваливал снизу под прикрытием установленных среди камней скорострелок. Уходить горцам можно было лишь дальше — вверх по открытому склону.
— До боя! — скомандовал Гоймир. И добавил: — Допелись, кр-ровь Перунова...
— А и не по первому разу, — успокаивающе буркнул Холод, взводя ТКБ — тот смачно лязгнул, — отобьемся, князь...
— Если они вельботы или даже фрегат не вызовут, — тихонько сказал Йерикка, стоя на колене за камнем.
— А могут? — спросил Богдан, вкладывая тромблон в ствол ГП25. Йерикка кивнул и сказал, как о чем-то приятном:
— Должны... Вольг...
— Я уже, — Олег лежал, раскинув ноги в упор, на плоском валуне. — А потом, — процедил он, — всем подарки давали... пиз...ли называются... больно — но всем досталось... Один негритенок пошел купаться в море...
— Десять, — сказал Йерикка, переставляя прицел «дегтярева».
— Чего? — спросил Олег.
— Десять их было. Негритят.
— Было...
«Крах!» Йерикка увидел, как шагавший примерно в трехстах саженях, впереди остальных, стрелок покатился вниз по камням.
— Офицер, — доложил Олег, — сейчас еще радиста...
— Голову убери, отстрелят, — посоветовал Йерикка дружелюбно. — Как без нее стрелять будешь? Лучше скорострелки посшибай.
— Далеко, не достану...
Ответный огонь заставлял горцев прятаться. Олег лежал совершенно открыто, бравируя перед лицом опасности и находя в этом острое наслаждение. Но когда по нему, подбираясь все ближе, полоснул ливневый пулемет, мальчишка скатился с камня, хохоча и забрасывая за плечо винтовку:
— Ну уж хватит, — выдохнул он, — двое офицеров и два радиста — неплохо!
— Все, все, они пошли! — крикнул Йерикка, припав к пулемету. — Почему Холод молчит?!
Олег оглянулся. Холод стоял на коленях, за гранатометом, задравшим рыло с разлапистой треноги. Кольчуга, и рубашка на груди были широко распущены, лицо застыло, в оскаленных зубах — веточка вереска. Морок лежал рядом, закинув ногу на ногу и скрестив руки — глаза задумчиво устремлены в небо, голова — на коробке тромблонов.
— Братишка, — подождав, пока стрелки подойдут на три сотни сажен, сквозь зубы процедил Холод, перегнав веточку из одного угла рта в другой.
— Что, братишка? — лениво откликнулся Морок.
— А идут сюда, братишка.
— По что идут, братишка?
— Не ведаю. Может так...— и Холод с каменным лицом изрек невероятную похабень о намерениях стрелков.
— То я не дам, братишка.
— А я-то дам... — и Холод нажал спуск. — А дам! Да вот так дам! И так-то разом дам! А мало — то часом и так дам! На, на, на, на, на-а-а-а!!!
ТКБ ревел, засасывая ленту и отъезжая по земле. Холод что-то кричал, навалившись на него животом. Морок, перевернувшись на бок, подавал, и ТКБ лупил длинными очередями, цепочки взрывов вставали ломаными линиями, и падали между этих линий стрелки... Прочая стрельба — даже рев «утеса», из которого стрелял. Гостимир, не пробивалась сквозь оглушительный гром — и вдруг всё разом прекратилось. Стволы курились сизым дымком. Холод сплюнул, и подвел итог:
— То и раз. Спи подале, братишка.
Йерикка подобрался к Гоймиру. Тот рассматривал карту, прижав ее коленом.
— Сейчас тут будут вельботы.
— А то, — досадливо отозвался Гоймир. — Пещеры тут должны стать, ухоронки с давна еще... Й-ой, вот!.. Все, часом уходим живой ногой, живой ногой! — замахал рукой Гоймир, запихивая карту в подсумок. — Пошли!
Йерикка вздохнул и поправил головную повязку:
— Гоймирко, у всех уже в зубах навязло это «пошли».
— А? Да шел бы...
— Нет, правда.
— Так что мне... Добро! Двигаем!..
...Вход, отмеченный на карте, оказался на месте. Сразу за ним уводил вниз с резким уклоном широкий, но не очень высокий коридор, все остановились возле самой дыры, держа наготове оружие, а Йерикка, пройдя дальше, наткнулся на строчки, врезанные в камень стены — здесь хозяева этих мест, племя Каменных Котов, сообщили данные о пещере.
— Сквозная! — обрадовано крикнул Йерикка. — Пошли!
— Ну?! — торжествующе и воинственно поинтересовался Гоймир. Йерикка засмеялся:
— Двигаем!

* * *

Олег боялся, что потеряет под землей представление о времени. Но почти сразу выяснились две странные вещи. Во-первых, он неплохо видел в вечной, кромешной тьме. Во-вторых, откуда-то пришло отчетливо осознание того, КУДА и СКОЛЬКО они идут. Сперва спускались минут пятнадцать, потом — с час — шли прямо на север, минут двадцать поднимались и снова шли прямо — минут пять, пока впереди не забрезжил свет. Белый, дневной. Все сразу остановились.
— Мы где-то недалеко от выхода к Светлому Озеру, — сказал Йерикка. — Под нами сейчас Птичья, она впадает в Светлое.
— Ушли, — вздохнул Данок и, сделав еще несколько шагов, поднял лицо к свету, падавшему из отверстия в каменном своде. — Одно дождь...
— Уйди оттуда, — сказал Йерикка хмуро.
— Про что, надоела темь!
— Уйди, я сказал! — шепотом прикрикнул Йерикка.
— Хун родйан?! — резко каркнули сверху. — Хаусйен, комма!
— Й-ой! — Данок навскидку выстрелил, вверх из «архара» и отскочил в коридор. Наверху зашумели, послышались шаги, стук, крики.
— Дажьбог пресветлый! — Гоймир припечатал Данока к стене. — Да что ж ты, безголовь!.. Они ж тут всякую дыру, что отхожее место, обсели!..
— Данваны, — оскалился Резан. — Ладом, сами данваны, не выслуги...
Сверху начали стрелять, но как-то неактивно. Гоймир предусмотрительно отвел всех подальше — и вниз выпалили ракетой. Стены дрогнули, со свода посыпались камни, заклубилась мелкая пыль.
— Славяне! — закричали сверху тем самым бездушным, металлическим голосом, от которого у любого из горцев шла дрожь по спине, который однозначно ассоциировался с данванами. — Вы там, мы это знаем! Вход перекрыт! Бросайте оружие и ждите на месте! Мы гарантируем вам жизнь и безопасность в плену!
— А то, — пробормотал Одрин. Сверху кричали:
— Считаем да ста! Потом пускаем вниз газ и удушим вас! Боя не будет! Поймите — боя не будет! Вы просто передохнете там! Поступите разумно! Раз!..
И один голос громко считал, а второй кричал и кричал правильные, разумные, скучные слова... Горцы, посматривая на ставшее смертельно опасным отверстие, из которого сеялся мелкий дождик, молчали, ждали слов князя. На Данока жалко было смотреть, он выглядел, как побитым щенок.
Ни слова о сдаче не прозвучало.
— Йерикка, — спросил Гоймир, когда сверху про кричали «сорок семь!», — тут можно выйти к Птичьей-то?
— Да, — коротко ответил рыжий горец.
— Так веди. Живой ногой.
Йерикка молча повернулся и побежал. Топот шагов последнего горца утих где-то в каменных извилинах коридоров, когда сверху упали и мягко, почти бесшумно разорвались два резервуара с газом. Бледно-серые, похожие на туман облака заклубились в свете солнца, поднимаясь все выше, потом сверху по сброшенным веревкам ловко соскользнули, держась одной рукой и зажав в другой оружие, фигуры хобайнов. Они разбежались по прилегающим к пещерке коридорам, только несколько человек остались стоять непосредственно под проломом.
Один за другим командиры поисковых групп докладывали, что партизан поблизости нет. Когда последний закончил доклад, офицер-данван заметил:
— Хорошо сделано. Они молодцы. Куда они могли уйти?
— На этом уровне только один коридор, — ответил офицер-хобайн. — А под нами, — он топнул сапогом с ремнями, — течет река, ее называют Птичья. Горы Потоков недаром так называются, они изрыты ходами... Горцы ушли вниз, к Птичьей...
Данван кивнул и движением закованной в гибкую броню руки подозвал радиста. В пещере зазвучал ровный голос:
— Бросать газовые фугасы во все щели. Штурмовым группам с плазменниками — вниз. Их не больше двух десятков. Уничтожить всех.
...Бум. И — более отдаленно — бум.
— То что? — напряженно спросил Мирослав.
— Фугасы, — ответил Йерикка. — Они бросают вниз газовые фугасы. Газ течет вниз, он тяжелее воздуха... Он может отрезать нам путь к реке.
— Как станем-то? — спросил еще кто-то.
— Раком, — ответил Олег. Он чувствовал себя на пределе.
— Одно идти надо, — сказал Гоймир. — По...
— Б-б-боги! — раздалось в темноте хоровое.
— Двигаем! — рявкнул Гоймир.
Йерикка приотстал, прислушиваясь. Олег, зашагавший было следом за остальными, вернулся к нему:
— Ты что?
— Да так, — Йерикка улыбнулся, и Олег увидел эту улыбку, несмотря на царившую вокруг кромешную тьму и то, что отсвет двух фальшвейеров исчез за поворотом. — Во время восстания взяли хангары в плен нашего связного. Били, огнем жгли, пытали, а он молчит, как каменный. Наконец — повели на расстрел, согнали людей... Ему из толпы кричат: «Сынок, да расскажи ты им все!» А он отвечает: «Эх, да если б я что знал, разве не сказал бы?!».

* * *

Кратчайший путь к Птичьей оказался отрезан. Сунувшийся в указанный Йериккой наклонный коридорчик Мирослав отшатнулся, кашляя и заливаясь слезами.
— Назад! — прохрипел он, размазывая их по лицу и обвисая на руках друзей. Все шарахнулись, ощутив легкую, но чувствительную резь в глазах. Йерикка прошипел:
— Ус-спели, сволочи! Пошли, скорее!
Они успели тоже — успели отбежать на полсотни саженей, когда сзади заполыхало пламя — коридор «чистили» плазмой. Йерикка, спеша, повел друзей другим путем. Оставалась надежда на его непонятное Олегу чутье... или понятное? Олег нутром чувствовал — странное и пугающее ощущение! — что река бежит у них под ногами, что впереди ждет опасность... А хобайны шли буквально по пятам, заливая газом мельчайшие трещины.
Время для беглецов растягивалось. Данок сперва держался, потом начал на каждом шагу просить прощенья, остальные однообразно советовали ему заткнуться. Резан угрюмо молчал, не глядя на младшего брата, а когда тот попытался отстать с явным намерением свести счеты с жизнью — схватил его за шкирку и заставил идти впереди себя.
Второй путь оказался тоже перекрыт газом. В третьем коридоре горцы лоб в лоб столкнулись с хобайнами и после нескольких секунд беспорядочной пальбы сумели отойти без потерь. Тяжело дыша, они остановились в каком-то коридорчике. Большинство сползли по стенам на пол.
— Край, — со всхлипом выдохнул Святомир. — Да я часом задыхаться не хочу. Драться пойдем.
— Тихо! — Йерикка, стоявший у стены, оттолкнулся от нее лопатками и сделал шаг на середину коридора. — Есть еще один путь. Пошли. Терпеть не могу ползать на брюхе, да видно, придется!..
...Если бы Олег знал, что это за путь, он бы застрелился. Крысиный лаз, через который предлагал лезть Йерикка, спускался вниз под углом в 30 градусов, и Олег испытал давящий ужас, когда обнаружил, что его плечи, едва-едва проходят в эту дыру. Но у Йерикки, у Резана, у многих ребят плечи были шире, а кое-кто из них уже пролез в отверстие, толкая перед собой крошна и оружие.
Пришлось бросить ТКБ и «утес», патроны и тромблоны к ним, «гром» и все выстрелы к нему — отряд лишился тяжелого оружия. Бросая, мальчишки хмуро сопели, какое-то время стояли рядом, потом резко отворачивались и лезли в дыру, не оглядываясь. И дело было не только в том, что огневая мощь отряда резко падала, и не в том, что оружие досталось нелегко и было ценным. Просто немного это напоминало... ну, как бросить беспомощного друга, иначе не скажешь.
Олег позволил себе зажмуриться, прежде чем головой вперед нырнул в черноту еще более черную, чем вокруг. И пополз, тычась своим крошно в ноги ползущего впереди Краслава, а сам то и дело пиная крошно Богдана. Несколько раз мальчишке казалось, что он застрял, и он с трудом удерживался от паники — особенно когда потолок опускался и начинал задевать за напряженную спину. Постоянно преследовали мысли о газе. Если его закачают сюда, то и дернуться будет некуда. Олег вспомнил, как Мирослав плакал и кашлял, глотнув совсем немного газа. Интересно, лихорадочно подумал Олег, насколько быстро эта штука убивает? Он попытался вспомнить все, что знал о боевых газах, но в голову ничего не лезло, кроме отрывочных картинок собственной ужасной гибели да — при крайнем напряжении! — строчки из учебника по начальной военной подготовке, выпущенного в 1999 году: «Внеармейская военная подготовка юношей является не прихотью министерства обороны, а реальней необходимостью воспитания подрастающего поколения.» Строчка звучала издевательски. Боже мой, неужели это — реальная необходимость?!
Краслав неожиданно остановился. Олег ткнулся крошном в его ноги и прошипел:
— Ты че, блин?! — он внезапно ощутил сильнейший приступ клаустрофобии.
— Резан пострял, — глухо донесся голос Краслава.
— Как?! Эрик же прополз?! — почти закричал Олег, теряясь.
— А Резан пострял, — напряженным, на грани паники, голосом ответил Красав.
— А что там, Вольг? — тревожно толкнулся сзади Богдан. Олег ответил:
— Передай дальше, что Резан застрял.
— Одно разом попробуй... спытай ещё... крошно-то дай... — говорил кто-то впереди. Кто — не понять. — Руку-то, руку подсунь... Голос Резана отвечал спокойно:
— Не пошло... Крепенько пострял, чего уж....
— Стань, мы передом отползем часом, а ты снимай рубаху и верх-то, тут и пролезешь...
Пыхтение. Шевеление. Шорох. Бормотание, искаженное узким переходом:
— А так... ну и так... плечо, плечо подай... и куда ты такой здоровый...
— Да что уж, не ладься, — по-прежнему спокойно ответил Резан. — Край. Й-ой, Краслав, ты вот что, — его голос стал слышнее, очевидно, он как-то извернулся, — Так станем. Все пропадем, раз... — он как-то сдавленно засмеялся,— ... раз меня не убрать. Что долго разговоры разговаривать, бери камас-то.
Олег не врубился, о чем речь. А Краслав, очевидно, понял сразу, потому что быстро-быстро заговорил:
— А то ли ты с ума спятил, Резанко?! Так-то я не смогу, и не мысли...
— А надо.
— Да я-то с какой горы?!
— А не вытянуться больше никому. Краслав, ты давай, время-то идет.
Олег понял наконец, о чем идет речь, и ему больше всего захотелось заорать и сдать назад. Впереди ругались. Краслав, кажется, плакал. Резан требовал: снова и снова.
— Так я лучше пристрелюсь! Я пристрелюсь! — кричал Краслав. — Нет мочи, пристрелюсь я!
— Я тебе часом пристрелюсь! Хочешь, чтоб вся чета тут и вовеки осталась?! То цена за тебя?! — и Резан просил: — Не бойся ты, я пулю-то себе в лоб пущу, не придется тебе меня сводить, мертвый буду уже!
— Данок закатился, падучая — доложили сзади. — Что там с вами?
Олег не ответил. Не смог — ужас наглухо забил ему рот. Резан предлагал РАСЧЛЕНИТЬ себя, чтобы пропихнуть дальше по частям. Когда Олег представил себе, как придется ползти по крови друга... представил, как Краслав будет, спеша, кромсать в темноте камасом... он заскулил сквозь зубы и плотно зажмурился.
Жестяной хруст послышался в темноте, и Олег дернулся, но сообразил, что это просто вспороли банку трофейных консервов.
— Держи! Да не проливай же!!!
— Попробую... Краславко, толкни... Иииихххх!
— Пошло! Как свет свят, пошло!
Запахло рыбой. Олег ощутил несколько чувствительных пинков по крошну и услышал задыхающийся от радости голос Краслава:
— Вольг, ползи! Ползи, пошло!
Через пару сажен под руку попало что-то липкое и мягкое, но Олег лишь фыркнул в темноте. Это были не кровь или мясо.
Это была рыба в масле.

* * *

Через десять минут они лежали на холодном песчаном берегу. Птичья грохотала у ног, вырываясь из трещины в стене и уносясь дальше, в глубины пещер, к озеру Светлому. И ее грохот, наполнявший каменный мешок, не мог заглушить дружного, веселого смеха семнадцати парней. Остановиться не представлялось возможным — ужас положения, в котором они очутились было, курьезность выхода из него создали дикую смесь, и, стоило веселью пойти на убыль, как кто-нибудь заново что-то вспоминал, и хохот возобновлялся. Олег припомнил Райкина: «И вылез я оттуда — весь в бычках!» — хотя никто толком ничего не понял, но ржали снова.
Банка консервов принадлежала Йерикке. Его же была и идея с маслом. Когда они вроде бы всё же отсмеялись, Гоймир серьезно спросил:
— Резан, а вот как — ты вправду думал, что можно ТАК-то?
Он не сказал — как. Но Резан понял. В темноте об этом говорить было легче...
— Шестьнадесят и один, — послышался его голос. — Жить-то очень хочется. Да не всякой жизнью...
— Парни, — послышался голос его брата. — Простите. Коль хотите — на колени стану, одно простите!
— По-темному все одно не увидим, — откликнулся Гоймир. — Но, как светом будем, припомни мне, чтоб я тебе шею намял.
— А то! — радостно завопил Данок, и все было снова расхохотались, но Олег вдруг с заминкой произнес:
— Что-то... не так... — и не успел даже прояснить — что. Йерикка вскочил:
— Тихо!!! — крикнул он напряженно, и все услышали приближающийся шелест. Что-то съезжало по «их» проходу. — В воду, быстрее! Это фугас!
Раздумывать было некогда. Рискуя размазаться о камни, утонуть или перетопить барахло, мальчишки попрыгали в черные воды Птичьей. Течение подземной реки подхватило их и унесло куда-то под своды как раз в ту секунду, когда из дыры на берег выпал и глухо разорвался газовый фугас.
...Плыть оказалось не так трудно, как Олегу думалось вначале. Птичья очень быстро успокоилась, и даже снаряжение не мешало очень уж. Вот только дикий холод донимал — Олег переставал чувствовать руки, которыми цеплял воду, как веслами. Ребята перекликались — не потому, что так было нужно, а просто уж очень жутковато было плыть в сплошной, окружающей со всех сторон черноте. Автомат и крошно давили на спину, стараясь опрокинуть. Холод и борьба с собственным снаряжением оказались так увлекательны, что Олег не понял, когда же их выбросило на дно озера — просто в какой-то момент его вдруг втянуло под воду — и не успел он испугаться, как из черного мира вынырнул в зелено-прозрачный, где вода была со всех сторон. Неподалеку плыл Богдан, лицо его выглядело изумленным, волосы медленно развевались вокруг головы. Олег испугался, что с грузом не сможет выплыть, сделал несколько энергичных рывков — и понял, что поднимается...
...Наверху их никто не ждал. Очевидно, преследователи были уверены, что горцы все еще бродят где-то в глубинах пещер — и не поспешили перекрыть берега озера. Достаточно крутые, они, тем не менее, не смогли задержать ребят, выросших среди скал. Выбравшись на сушу и даже не обсыхая, они отшагали пять верст к северу и только там позволили себе разбить стоянку в предгорьях, уже на территории Оленьей Долины, в небольшой ложбинке, поросшей сверху молодым сосняком. Они разожгли под каменным козырьком костер — позволили себе большой и жаркий — развесили кругом барахло и расселись у огня: греться, сушиться, есть и чистить оружие. Холод занялся «пушками» Гостимира — с условием, что он споет. Морок под общий хохот предложил даже съесть за Гостимира его порцию — пусть поет подольше.
Так или иначе, но Гостимир, поев, прислонился спином к камню, нагревшемуся от огня — и, не доставая гуслей из промасленного чехла, запел. Он удивительно пел — словно песня служила ему вторым языком, таким же родным и привычным, как горским диалект... А Олег не увидел уже ничего странного в том, что Гостимир пел знакомое...

— Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю 
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю... 
Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю, —  
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю! 

Чуть помедленнее кони, чуть помедленней! 
Вы тугую не слушайте плеть! 
Но что-то кони мне попались привередливые —  
Я дожить не успел, мне допеть не успеть... 

Я коней напою, я куплет допою —  
Хоть мгновенье еще постою на краю... 

Гостимир действительно пел «под Высоцкого» — в сто раз лучше, чем все, кого из подражателей слышал Олег на Земле. Он придал своему звонкому мальчишескому голосу хрипотцу и странно акцентировал отдельные звуки: «обр-р-рыва, пр-ропастью, кр-раю, па-а са-ама-аму, ч-то-та, па-а-амедлен-н-нее, й-а, ма-га-новенье...» Получалось красиво и бесшабашно-привлекательно, слова завораживали...

— Сгину я — меня пушинкой ураган сметет с ладоней, 
И в санях меня галопом понесут по снегу утром, —  
Вы на шаг неторопливым перейдите, мои кони, 
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту! 

И мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, —  
Да что ж там ангелы поют такими злыми голосами?! 
Или это колокольчик весь зашелся от рыданий, 
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?! 

Чуть помедленнее, кони... 

...Кончилась песня. Молча, притихшие, расходились спать ребята. Сделав необходимые дела, Олег отыскивал место, куда можно прилечь — и почти случайно заметил на фоне ненастного неба стоящего горца. Солнце на миг пробило тучи, силуэт сделался черным, и Олег не смог понять, кто это. Кто смотрит через горы на восток, в сторону Вересковой?
Олег поднялся к стоящему. Он не собирался окликать или беспокоить парня, но узнал Богдана, и коснулся его плеча:
— Ты что?..
Мальчишка, быстро повернулся. В его глазах поблескивали так и не пролившиеся слезы.
— Ну? — неохотно спросил он.
— Ветер... простынешь, — глупо ответил Олег. Богдан повел плечами и снова повернулся туда, где за пеленой непогоды скрывались вечно буранные вершины гор. — Куда ты смотришь? — спросил Олег. Богдан наклонил голову и сказал глухо:
— Дом там. Дом. И мама.

* * *

Почему Йерикка проснулся — он сам не мог толком понять. Сперва ему показалось, что зачем-то встал Олег, ну и разбудил его. Но землянин спал на спине, дыша открытым ртом — вырывались облачка пара.
Йерикка чуть приподнялся на локте, вглядываясь и вслушиваясь. Все было как обычно. Сеялся мелкий дождик, оседал на плащах, лицах, волосах. Пахло мокрыми кожей, шерстью, железом и потом. Кто-то тихо застонал. Кто-то отчетливо сказал: «Не стану, не хочу.» Йерикка буркнул себе под нос ругательство и уже собирался вновь улечься, когда увидел мелькнувшие у выхода из ложбинки фигуры. Раз... два... Он напрягся, во рту стало сухо, ладонь легла на пулемет. Ну, где же вы?.. Думаете, подловили?.. Он приготовился толкнуть Олега...
...но не сделал этого. Потому что больше никто не появился. А еще через секунду Йерикка понял, что фигуры эти не приближались к лагерю, а удалялись от него.
— Интересно, — одними губами сказал Йерикка, поднимаясь и доставая свой «парабеллум». «А где же Рван, где часовой?» — подумал он, уже перешагивая через спящих и подбираясь к тому месту, где дежурил Рван. Его не было.
Йерикка нагнулся. Кое-где на мокрых мхах отпечатались следы — двух пар кутов. Рван и еще кто-то из ребят покинули лагерь. Зачем?
Но об этом Йерикка думал, труся по следам. Он разозлился. Как Рван посмел бросить спящих товарищей — легкую добычу для врага?! Он что, выжил внезапно из ума?!
Беглецы спешили — Йерикка увидел их минут через десять. Да и то — до них оставалось саженей сто, двое карабкались по осыпи. За спинами у них висели крошна, и Йерикка все понял, а заодно узнал второго — это был Хмур. И плюнул. Не от злости, не от презрения, а с досады и жалости. И, повернув налево, пустился уже не рысцой, а прыжками, безошибочно прыгая по мокрым камням...
...Расчет оказался верным. Он добежал до верха осыпи за секунду до того, как Хмур, появившийся на краю, помог влезть Рвану. Йерикка, стоя возле сосны с полуобнаженными узловатыми корнями, не двигался... но мальчишки обостренными на войне чувствами ощутили присутствие человека. Рван, еще не влезший, плюхнулся за край осыпи, выставив автомат. Хмур откатился в сторону и встал на колено, направив в грудь Йерикке «наган»:
— А подходи часом, сука...
И осекся. Лица обоих мальчишек выразили сначала облегчение, потом — недоумение, наконец — стали угрюмыми. Оба поднялись на ноги. Рван забросил автомат за спину, Хмур убрал револьвер.
— Куда собрались? — жестко спросил Йерикка, не двигаясь с места.
Рван смотрел себе под ноги. Хмур вскинул голову и хрипло сказал:
— Уйди с дороги, Йерикка.
— Ну уж нет. Если вы мозги заспали, то я их вам прочищу. Марш назад! Я, так и быть, промолчу обо всем. В том числе, что ты, Рван, ушел со стражи и всех подставил врагу!
Рван продолжал молчать. Но Хмур сказал, не сводя глаз с Йерикки — и взгляд этот рыжему горцу ОЧЕНЬ не понравился:
— Дай пути, Йерикка.
Глаза у Хмура были сумасшедшие. Иначе не скажешь. Ясно, что он сейчас вполне может выстрелить в Йерикку, если тот не отойдет в сторону. Но Йерикка не собирался отходить. Иначе ребята сделают то, после чего им останется только зарезаться...
— Ну, сдвинь меня, — почти добродушно предложил Йерикка. Глаза Хмура сверкнули, он оскалился, пригибаясь:
— Й-ой, уйди, Йерикка.
— Костер у вас за спиной, — напомнил тот. Рван вскинул голову и сказал ясно и четко, хотя губы у него дрожали:
— Мы домой пойдем. Устали мы. Напрочь устали. Пусти нас, Йерикка.
— Устали — идите отдыхать, — предложил Йерикка, — а я до утра постою.
— Мы домой пойдем, — покачал головой Рван.
«Да, словами тут... — Йерикка мысленно подобрался. Он понял, что ребята не просто устали, — у них усталость не та, что лечится сном. Они «уперлись»: «Хочу домой, а там хоть трава не расти!» И никакие доводы не помогут, потому что в таком состоянии человек глохнет, слепнет и теряет способность ориентироваться в жизненных реалиях, превращаясь в маленького, плохо воспитанного мальчика, ревущего: «Хочу-у-у то си-нень-кое-е-е!!!» — и тычущего в Невзгляд. Лучше всего таких детишек вовремя сечь... но у детишек нет автоматов. Плюс к этому — Йерикка понимал, что дело тут не в капризе, нет. Он смотрел в лица ребят и видел все, читал, как по раскрытой книге тоску, усталость, боль, отупение и равнодушие. Просто накопилась критическая масса — и грозила началом неуправляемого распада. Взрывом.
— Не пущу, — твердо и спокойно сказал Йерикка. — Что дальше?
— Дай пути, — сказал Хмур. И Йерикка увидел, что у него в руке — снова наган. И теперь Хмур целился уже не в данвана, а в своего. А еще точнее — в препятствие, мешавшее пройти к цели.
Убирать же такие препятствия горцы умели хорошо.
— Стреляй, — предложил Йерикка по-прежнему спокойно. «Три сажени.»
— Стреляй, — повторил он, делая шаг. И еще шаг. — Ну? Я все равно вас не пущу никуда, стреляй.
Шаг. Еще шаг.
Хмур нажал спуск. Но на миг позже броска Йерикки.
Левой ногой рыжий горец подбил в щиколотку Рвана. Правой рукой — перехватил руки. Хмура и дернул вверх-назад-за голову, одно временно правой ногой сделав подсечку. Наган звякнул на осыпи, а через секунду Хмур сидел на земле в унизительной позе, связанный по рукам и ногам... СВОИМ АКМС!
— Пус-сти, га-ад... пус-с-сти... — шипел он, дергаясь. — Слышишь, ты-и?!.
— Прости, — Йерикка поднялся, огляделся. Рван, прихрамывая, бежал наверх, к соснам.
— Ухх, — выдохнул Йерикка и бросился следом. Рван развернулся, крикнув:
— Не тронь! — в руках у него оказался автомат. Но тут же выпрыгнувший из-за деревьев Олег упал Рвану на спину и, свалив, выкрутил руки назад. Тот быстро перестал сопротивляться и лишь всхлипывал, пока Олег вязал его тросом.
— Тебе что, толкнуть меня было трудно? — сердито спросил Олег, поднимаясь. — А если бы он выстрелял?
— Да ну, — Йерикка улыбнулся так беззаботно, как мог. И пожал Олегу локоть: — Все равно спасибо.
— Ла-адно... — Олег огляделся и выругался: — Никогда не думал, что своих придется вязать... Ты не волнуйся, я никого не разбудил в лагере...
— Я тоже так думал, — Йерикка подобрал наган Хмура, сунул в кобуру ему.
— Не, я проследил, — мотнул головой Олег. — Все спят... Пошли, что ли?
Йерикка кивнул и обратился к Хмуру:
— Развяжу — не вздумаешь стрелять?..
...— Плохи дела, — задумчиво сказал Йерикка, когда они с Олегом неспешно шагали назад в лагерь. Олег не спросил — что плохо, но Йерикка сам пояснил: — Это хуже, чем если бы ребята, начали драться друг с другом. Я видел, какие у них глаза, были. Сумасшедшие... Кто сорвется следующим? И что при этом произойдет?
Олег подбросил в руке револьвер, поймал его за ствол и уверенно ответил:
— Я не сорвусь... И не ты.
— Не знаю, — задумчиво, как и прежде, возразил Йерикка. — Ты тогда был у Дружинных Шлемов прав. Иногда я чувствую себя очень больным. И очень усталым. Слишком все это...— он провел рукой по воздуху. — Нам бы выйти из боя, да где там... Придется гнать до конца, каким бы он не стал. Олег обнял друга за плечи:
— Что бы не случилось — мы всегда останемся самими собой.
— Конечно, — улыбнулся наконец Йерикка. И посмотрел на север, где чудовищными конусами рисовались островерхая Темная Гора и Перунова Кузня — похожая на огромную наковальню.
Олег тоже взглянул туда. И, едва он повернулся, как впереди — по ощущению, верст за десять — над деревьями вдруг встало зарево. Лимонно-желтое, ослепительное, кислотное, оно продержалось секунд пять, наполняя сердце тягучей тревогой. Потом — втянулось в лес, как втягивается пузырь из жвачки между зубов тинейджера.
— Где это? — пробормотал Олег, покосившись на Йерикку.
— Там город Каменных Котов, — ответил Йерикка. Он не спускал взгляда с того места, где исчез желтый пузырь. И добавил вдруг: — Был.

* * *

Лес выгорел на расстоянии двух или трех верст от стен города. Нет, не выгорел — казалось, деревья просто рассыпались в серый пепел, при каждом шаге поднимавшийся тихими, невесомыми облачками. От пепла пахло, как от разогревшегося компьютера, его слой доходил кое-где до колена.
Взрыв — если это был взрыв — не породил взрывной волны. Чета просто вышла из самого обычного леса в этот пепел, и граница между ними была такой же четкой, как граница между светом и тенью в солнечный полдень, как...
Как граница между добром и злом. Теперь Олег понимал это. Ложь — что ее нет, границы. Она есть. Она пролегла теперь для него так же четко, как живая зелень леса и огромный, геометрически правильный круг серого пепла, в который кто-то бездушно превратил славянский город — такой же, как Рысье Логово в Вересковой Долине. В этом не было ничего от виденной кровавой жути хангарских погромов в санированных весях на западе. Просто кто-то прилетел на боевой машине и что-то сбросил из-под небес. Без гиканья, без визга, без угроз и пожаров — сбросил что-то на спящий город, на дома, деревья, детей, женщин, стариков, скотину, стены кремля.
Чтоб разом и без хлопот. Даже гуманно, ведь никто не успел проснуться. И так спокойнее — ведь укрепленный город горцев не возьмешь так же легко, как большинство весей лесовиков. Даже если в городе нет мужчин, которые ушли воевать. Незачем рисковать. Война должна быть чистой и цивилизованной, без лишних жертв.
— Они так могут... — начал Олег. Йерикка хмуро отозвался:
— Да, они могут так и в других местах. Но это очень дорого. Поэтому так делают редко.
Олег больше ничего не спрашивал.
Чета шла по серому пеплу. Шшшух... шшшух... шшшух... Шептали шаги, и пепел оседал на одежде, оружии и волосах, на коже и губах — еще теплый, пахнущий классом информатики в школе... Нежели это БЫЛО? Неужели он МОГ жить, ходить, смеяться, смотреть телевизор, если ЭТО — ВОТ ЭТО! — ЕСТЬ наяву?!
— Их надо убить всех, — сказал Олег и не удавился тому, как спокоен его голос. — Им нельзя жить. Это нехорошо — таким жить.
Ему не ответили. Только Гоймир, шедший впереди, на миг остановился и неистовым жестом вскинул кулак в краге, грозя плавно скользящему в небе Невзгляду.
Шшшух... шшшух... шшшух... Приближался оплавленный каменный вал, местами светящийся малиновым и багровым — то, что осталось от каменных стен кремля. Чета прошла, мимо изваяния Дажьбога — оно тоже было каменным и почему-то не очень оплавилось, можно было различить черты лица...
На щеках у глаз бога-воина застыли две каменные слезы.
Мальчишки, проходя мимо, вскидывали руки в приветствии — молча. Плачущий бог смотрел на них — опоздавших. Приди они раньше — погибли бы тоже, но все равно каждый из них чувствовал себя опоздавшим и потому до самой смерти виновным...
Недалеко от каменных наплывов сидели живые. Замер прямо в пепле старик с трясущейся седой головой. Прижались друг к другу две девчонки лет по семь-восемь, даже не плачущие, молчаливые и недоуменно глядящие вокруг. Стоял рослый парнишка — возле самого вала, брови и ресницы сгорели, потрескивали волосы надо лбом, лицо и руки покрывали волдыри ожогов, рубаха на груди дымилась, готовая вспыхнуть. Парень стоял и жарился заживо, не чувствуя этого, сжимая в руке самострел и не сводя налитых кровью глаз с оплавленного камня.
Гоймир подошел, прикрываясь рукой от невыносимого пекла, взял Кота за рукав и отвел в сторону. Тот отошел покорно, спросил безразлично:
— Чьих будешь? — скользнул взглядом по головной по вязке, кивнул: — А...
Над камнями, в потоках дрожащего горячего воздуха, кружились птицы. Наверное, жили в городе и сейчас не могли понять, куда делись их гнезда, что вообще произошло...
Смотреть на это было невыносимо. Олег отвернулся и первым побрел к деревьям на другом конце страшного круга...
...Старик умер вечером, так ничего и не сказав. Он не был ранен или как-то еще поврежден. Когда Рыси предложили ему поесть, он, сидевший у корней дуба, качнул головой — вправо-влево. А когда к нему подошли в следующий раз — оказалось, что он не дышит.
Девчушки и парень ели. Тоже молча, лишь потом парень встал, поклонился и уронил единственные слова после того, как его увели от пожарища:
— На полночь пойдем. Наших искать — дружину с исполчением. Весть понесем. Благо вам, да у нас теперь иная тропа.
И ушел, ведя за, собой младших — ушел к воинам уничтоженного племени. Его не удерживали и ничего не желали ему — что пожелать? Рыси схоронили старика на окраине пепелища и собирались было уже уходить — ночевать тут никто не хотел — когда Данок вдруг закричал:
— А вон они!
Все рассыпались за деревья, направляя оружие в ту сторону, куда он показывал. В версте, не дальше, на опушке мелькали фигуры вооруженных людей — много, больше, чем было ребят в чете. Неясно только, заметили они горцев, или нет — скорее нет, потому что продолжали передвигаться достаточно открыто. Все, у кого были бинокли, похватали их, уверенные, что увидят врага...
Первым опустил бинокль Олег. Опустил, помедлил и удивленно сказал:
— Вообще-то это может быть галлюцинация от белковой пиши и недостатка зелени. Но я клянусь, что это наши спецназовцы. В смысле — русские. В смысле — с Земли. Братва, а я не чокнулся?!

* * *

Отряд — не чета — назывался «Славян». Не в честь какого-то мифического героя или реального исторического лица — просто наиболее частым обращением друг к другу среди его бойцов было «славян!» Ничего удивительного в наличии среди защитников Горной Страны части, набранной из русских, хохлов и белорусов, сербов, поляков и болгар вообще-то не было; достаточно вспомнить защиту Стрелково и отряд добровольцев Хайнца Хассе, погибшего там же в боях... Удивительным было другое — эти бойцы-земляне... ЖИЛИ на Мире. Зачастую с родней и семьями.
Рижские ОМОНовцы и разыскиваемые «Гадским трибуналом» сербские четники, оказавшиеся не у дел черноморские казаки и добровольцы батальона «Днестр», АКовцы-поляки, скрывающиеся от властей собственной страны после участия в балканских войнах, адепты неких Русско-Казахских и Северо-Чеченских республик — весь этот отлично вооруженный народ великолепно знал олегова деда, попал сюда не без его «пособничества « и жил «коммуной» где-то за Ключ-Горами, из-за чего и «опоздал к началу драки». Растроганного мальчишку утащили от горцев к отдельному костру и начали активно уговаривать «оставаться с нами», обещая, что «домой вернуть ничуть не хуже смогут» и что «за внука Марычева, случись что, любого натянут по самые помидоры» Олег еле отбоярился, но его еще долго не оставляли в покое.
В конце концов, когда угомонились даже самые настойчивые, Олег остался у догорающего под плетенкой огня рядом с добровольцем по имени Сашка — парнем примерно на три года старше самого Олега. Но Сашка ничуть не задавался и признавал в Олеге равного без оговорок.
— Ты вот, видишь, из хорошей семьи, — говорил доброволец, поглаживая ладонью бесшумный «винторез» с толстой трубой глушителя во весь ствол, — я твоего деда сам не видел, но слышал про него много... Я так врубаюсь, что ты мог бы затариться в их городе или вообще уехать, а ты воевать поперся, дурак, и я за это тебя уважаю... — он сам посмеялся, вздохнул: — А меня не спрашивали, хочу я воевать или не нужно мне это на фиг... Знаешь, я ведь в Грозном родился и жил, прикинь! Повезло — как утопленнику. Не, ему больше везет. Он подрыгается минутку и хана, отмучился. А я столько лет дрыгался... Там же русским вообще вилы были. Иначе не скажешь. Все про нас забыли, никому мы на... — Сашка смачно выругался, — не нужны. Вот поставь себе: людьми мы там не считались. А самое поганое знаешь что? Нас скотом считали те, у того в башке ни шиша не было, кроме тройки перевранных кусков из Корана. Я так понимаю — тем, кто под фашистами жил, и то легче было. Хоть не так страшно и обидно... Тут как дело обстоит — у тех государство было бесчеловечное по своему порядку, а у этих — просто бандитское. У тех были разные там Вагнеры и Гете, а у этих — только «травка» и невежество... Вот что было в падлу. Ну, вилы, я уже сказал... Отца у меня убили в 92-м, просто потому, что по-чеченски на какой-то там вопрос ответить не смог. Тогда же и мать украли — просто ушла на улицу и не вернулась. Я из дому сдернул — что там ловить-то было? На улице оказался, попрошайничал... Красть западло было, не приучили, да и я видел, что с русскими пацанами и девчонками, которые крали, было, если поймают. Типа этот, суд Линча. Хуже даже, я точно говорю. Не знаю, как выжил. Злости накопил — вагон, только бессильной, да и что я тогда понимал-то? А тут наши подваливают. Мне тринадцать было, я к ним и прибился, думаю — вот и на моей улице праздник! Какой, нафик, праздник, за ними самими следить нужно, как слепые щенята... Ну я и стал в одном штурмовом батальоне «неуловимым мстителем».
— Кем-кем?! — переспросил внимательно слушавший Олег.
— А, это так русских пацанов называли, которые нашим войскам помогали. Только в моем батальоне их восемь было, младшему одиннадцать, старшему пятнадцать... Ты не думай, нас никто не хотел использовать. Солдаты нас просто подкармливали, ну и через нас русским старикам, которые по подвалам тарились, тоже хавку передавали. Это мы сами начали вроде как разведку вести. Нас сперва гоняли от этого дела, даже грозились отправить в Россию, только мы не соглашались... Понимаешь, это вроде как долг был, — Сашка вздохнул: — Ну, перед всеми, кого чехи позабивали; и перед родными, и нет. Я мечтал — хоть одного своей рукой убить. Ребята мне штык подарили, еще пистолет сам нашел, только с двумя патронами... Во-от. По-разному было. Я как-то ночью в плечо пулю от снайпера поймал, хорошо, в мякоть. А Витька — это старший наш — тот на мине подорвался. Оторвало обе ступни нафиг, потом утром смотрели: он к блокпосту полз, след остался стометровый. Не дополз, кровью изошел... А мы только злее стали. Короче, разное делали. Ну и убивали тоже, было. Наши чехов вообще столько наваляли — смотрел и сердце радовалось, думал: это вам, сучарам, за все сразу! Ну и наших, конечно, тоже офигенно много убивали. Город-то незнакомый... Вот тут мы и подключались. Бояться я не боялся... а потом, в феврале 95-го, рассказал мне один парень, что мать в одном ауле в горах, ну, рабыней ее там держат. Я сперва думал ребятам сказать, да они ведь только по приказу, чем помогут? Только на мозги капать... Короче, даже своим не сказал — ну, «неуловимым», пошел один...
— В горы? Один? — удивился Олег. Сашка пожал плечами:
— Ну а прикинь, что это твоя мать? Ты бы не пошел? — Олег промолчал, и Сашка продолжал: — А холод, ветер... Добрался — уже поморозился, да еще и там, вокруг аула, почти неделю бродил, пока не разобрался, что к чему. Мать выручал — семью чехов зарезал. Тихо надо было, да и патрон у меня... А их там, как кроликов в каждом доме. Ну и пришлось штыком быстро работать, — Сашка рассказывал без гордости и отвращения, как о сделанной тяжелой и необходимой работе. — Потом мать тащил вниз, она от голода совсем доходяжная была, ей все казалось, что отец ее тащит. Как выбрались — я уж и не помню. В больнице в Ставрополе лежали, потом ездили, какую-то родню искали, а нашли твоего, значит, деда. Он сперва нас у себя поселил. Я-то обратно хотел, а он говорит: «Не валяй дурака, парень. Эту войну наши не выиграют, а у тебя мать...» Ну а когда мне четырнадцать исполнилось, он нас сюда переправил. Предупредил, правда, что и тут не все в кайф. Ну да тут лучше.
— Лучше? — невольно оглянулся Олег туда, где лежало пепелище.
— Лучше, — убежденно и без промедления ответил Сашка. — Тут за себя и за своих драться можно. Никто тебе не мешает, за руки не цепляется. И люди друг за друга держатся... Мне там, в Грозном, так обидно было, до слез. Столько русских жило! А чехи всех по одному, как цыплят. К одному приходят, а соседи по домам сидят и молятся, что не к ним. А потом и к ним... Вот так. Разозлиться бы, оружие найти, командиров... Не, только блеяли, как овцы... — и неожиданно, без всякого перехода, Сашка предложил: — Ты бы и правда оставался с нами. Вояка ты, говорят, тугой. А тут все-таки свои...
— Спасибо, — от души поблагодарил. Олег и протянул руку, которую Сашка пожал. — Но Рыси — мое племя. Я их не брошу. А потом — мне надо домой. У меня тоже есть мать и отец.

* * *

Утром чета Гоймира и «Славян» распрощались. Гоймир решил идти на север, к Ольховой речке, а земляне собирались перевалить Горы Потоков и повоевать в Мертвой Долине. Напоследок все тот же Сашка притащил «утес» и свалил его к ногам Гоймира со словами:
— Во, славян. Извини, АГС у нас один, самим нужен, а это командир сказал — вам типа подарок. У нас их три... было. Пользуйтесь, — и, не слушая горячих благодарностей (и стонов Хмура и Гостимира, которым предстояло вновь тащить двухпудовый агрегат), подошел к Олегу попрощаться персонально: — Ну, — он крепко пожал руку младшему соотечественнику, — давай, значит... Ты вообще это... береги себя... — он отошел шагов двадцать и, повернувшись, сказал: — Жив тут останусь — может, еще на Землю вернусь. А то мы там кой с кем не договорили, начатое доделать надо...
— Позови меня тогда, — серьезно ответил Олег. — Адрес знаешь.
— Без вопросов, — Сашка вновь махнул рукой и поспешил за своими.
А чета вдоль гор двинулась на север — к Ольховой, за которой из лесного моря вздымались вершины Темной и Перуновой Кузни...
...Снова моросило. Погано так — англичане про такой дождь говорят «идет кошками и собаками», что как нельзя лучше применимо к ситуации, когда вся крыша над головой — плащ и сплетенные ветви кустов.
— Оно и снегу пора, — проворчал Холод. — А тут...
Олег молча спасался от текущей под задницу воды на своем крошне. По его глубокому убеждению, снегу было еще сильно не пора, и вообще — боги к ним весьма, милостивы. Кстати, сегодня он заметил, что фактически гол до пояса — остаткам его ковбойки мешали развалиться только жилет Бранки и ремни снаряжения. Дома в такую погоду он свалился бы с гриппом...
Под ветви влез, согнувшись втрое, Резан.
— А как оно? — спросил его брат.
— Тучи на перевалах, — отозвался Резан, которому дали место. — Окоем — что тебе молочный кисель. Да кисель вкуснее будет стать.
Сидевший с краю Святомир, высунув руку из-под кустов, сделал вид, что зачерпывает туман ладонью и ест с нее.
— Воды перехватили, — под общий негромкий, но дружный смех объявил он. Но смех утих быстро — все примолкли, теснее прижавшись друг к другу.
— Слышали? — вдруг спросил, подняв голову, Краслав.
— Что?
— Что такое?
— Слышал что?
— О чем, Краслав?
— А то ли и правда, не слышали? — спросил Краслав, обводя всех изумленным взглядом: — Крик-то?
— Крик? — эхом откликнулся Йерикка. — Нет, ничего. А вы, ребята?
Посыпались отрицательные ответы. Мальчишка хмыкнул:
— То ли сплю... Вопль приснился, да дикий такой...
Йерикка смотрел на Краслава с непонятным Олегу беспокойством. Тот поддернул плати и, судя по всему, в самом деле решил уснуть. Вновь установившееся молчание нарушил Морок:
— Стать, то сирин орала?
— Дошел, — пробормотал Йерикка. А Гоймир выругал Морока:
— Смолкни, пусто тебе быть!.. Приснилось ему что, вот и все!
Снова стало тихо. Дождь шуршал по листьям и плащам, но мальчишки, греясь друг о друга, постепенно начали задремывать. Олег тоже уснул, привалившись к плечу Йерикки, который и разбудил друга минут через сорок.
— Что такое? — осипшим голосом спросил Олег. Он сообразил, что не спят уже многие, а сидящие с краю внимательно всматриваются в облачную муть, выставив оружие.
— Ходит кто-то, — тихо пояснил Йерикка. — Сперва по осыпи... потом там, по скалам, по сосняку...
Олег почувствовал, что его продрало морозом. Помимо воли он уставился в туман, стараясь рассмотреть там что-нибудь. Но было неподвижно и тихо — лишь дышали ребята, да вдруг отчетливо и странно застучали камешки на осыпи.
Странно — почтя два десятка смелых, сильных, хорошо вооруженных ребят, не боявшихся ни рукопашной, ни численного превосходства, врага, превратились в напуганных детей перед чем-то, бродившим вокруг. Всем в головы полезла разная мистика. Казалось, что кто-то внимательно и недобро рассматривает их из тумана... а главное — отлично видит не только ребят, но и их страх. Кто-то уже бормотал заклинание.
— Скаж, — тихонько шепнул Гоймир, — скаж уводничий, и все тут...
Но в голосе его не было уверенности. И Олега словно под ребра толкнули.
— Пойду-ка посмотрю, — сказал он и, перехватив автомат, начал выбираться наружу.
Пример — великое дело, да и трудно трусить, когда твой друг уже преодолел страх. Горцы начали выползать следом.
— Слышите?! — вдруг резко выпрямился Краслав: — Ну, этот час слышите?
Все замерли. Снова щелкали камни, и Гоймир зашипел:
— А то... Понову на осыпи...
— Й-ой, нет! — со злым нетерпением бросил Краслав. — Крик!
— Да тебя! — раздраженно и испуганно пробормотал кто-то. — Тут и то... — он не договорил, но явно хотел сказать «страшно». Однако, все вновь прислушались. Сейчас стояла полнейшая тишина, звонкая, как хрусталь. Облачная вата плыла словно сама по себе, обтекая замерших с оружием в руках парней.
Олег почувствовал, что ему не хочется идти навстречу чему-то неизвестному сквозь эту мокрую муть. Но и трусить, отступать — было не в его стиле. Держа автомат наперевес, он шагнул вперед.
— Вольг, пожди, — окликнул его Краслав, — я...
Резкий, отрывистый и страшный треск винтовочного выстрела прозвучал, казалось, совсем рядом. Стреляли на голос, очень точно. Бедняга Краслав вдруг завертелся на месте, как часто бывает при попадании в голову — и грохнулся на камни. Однако, неожиданно поднявшись, — из головы черным ручейком бежала кровь, — он выкинул руку куда-то в направлении ручья и закричал чужим, деревянно-скрипучим голосом:
— Гляньте, гляньте, она плачет!
Горлом у мальчишки хлынула дымящаяся розовая пена, и он, упав снова, быстро и часто задергался.
Все услышали уже знакомый звук — щелканье камешков, только на этот раз — частый и еще более быстрый, кто-то убегал вверх по осыпи.
Гоймир начал стрелять первым и, кажется, сразу же попал, но и другие били туда же, вспарывая туман кипящими следами трасс. Что-то с шумом покатилось по осыпи, горцы бросились на звук.
Уткнувшись лицом в щебень, под низом осыпи лежал, раскидав руки и ноги, хобайн — мертвый, как камни вокруг, в него попали не меньше десятка пуль, и сверху, от того места, где он упал, тянулись быстро размываемые дождем кровавые следы. Рядом, мокро поблескивая вороненым стволом, валялась снайперская винтовка — такая же, вспомнил Олег, как у убитой им в Древесной Крепости девчонки.
— От своих отбился, надо стать, — сказал Гоймир, — вытропил нас, следил, а тут мы вышли — не удержался... Что тебя понесло?!
Олег замер, неверяще глядя на Гоймира. До него не сразу дошло, что тот его фактически обвиняет в гибели товарища!
— Ты хочешь...— медленно начал он, но Резан хмуро перебил:
— Будет, Гоймирко. Глупство это.
Неизвестно, что и кто сказал бы дальше, но подошедший Йерикка сообщил:
— Краслав мертв.
Спорщики сразу замолкли, уставившись себе под ноги. Смерть Краслава была до совершенства нелепой — пуля, пушенная в тумане на звук, только потому, что мальчик не вовремя заговорил.
— Пошли, нечего на дожде стоять, — нарушил тишину Йерикка.
Все разом, посмотрели на невидимое небо. Надо же, а они и перестали замечать, что идет дождь... Молча и неспешно двинулись к стоянке.
Йерикка задержался возле закинутого плащом тела. Олег остановился тоже, пиная камешки ногой.
— Умер сразу, — глухо сказал Йерикка. — Не знаю, как он еще разговаривал...
— Эрик, — начал Олег, — неужели...
— Нет, — ответил Йерикка, поправляя плащ на пробитой голове Краслава.
— Что? — удивился Олег.
— Ты ведь хотел спросить, не виноват ли в смерти Краслава? Нет, не виноват. Это просто пуля.
— Утешение, — вздохнул Олег, глядя на мокрый плащ, тяжело облепивший лежащее тело. Там, где лицо, плащ поблескивал, промокший не от воды, а от крови. — Знаешь, Эрик, я дома часто не делал разных мелочей, которые мне поручали родители. Лень было. Хочешь скажу, почему? Я был уверен, что это все равно сделают за меня. А здесь мы делаем вещи, о которых я и помыслить не мог. И не жалуемся, потому что никто за нас этого делать не станет. Ни-кто...
Йерикка кивнул, но вид у него был отсутствующий, и Олег не понял — его словам кивал Йерикка, или каким-то своим мыслям. А рыжий горец внезапно сказал:
— Желя... помнишь, Краслав все талдычил, что слышит крики?
— Ну?
— Он слышал, как кричала его Желя, — ответил Йерикка. Олег недоуменно посмотрел на него, но Йерикка предельно серьезно продолжал: — Карна перерезала нить Огнивы. Желя это почувствовала и закричала. А Краслав ощутил, так бывает.
— Да ну, — только и смог сказать Олег.
— Говори, что хочешь, — торжественно и непреклонно заявил Йерикка. — Помнишь, он кричал еще, что видит, как она плачет? Это ведь он уже ОТТУДА кричал.
Олегу сделалось не по себе, и он возразил:
— Попадет бронебойная в башку, еще и не такое увидишь...
Но Йерикка только покачал головой. Он больше не был расположен об этом говорить...
...АКМС Краслава с подствольником взял себе Морок.

* * *

— А жрать охота, тупиком Перуновым клянусь, — вздохнул Богдан.
— Заткнись, а? — попросил его Олег. Есть хотел и он, причем так, что живот просто-таки непрерывно ныл тупой болью.
— Замолкните все, — приказал Гоймир. — Я-то не меньше вашего хочу!
Олег, выбирая место, куда поставить ногу на мокрой осыпи, вдруг подумал, что и он сам, и остальные здорово изменились. Раньше они чаще шутили, подкалывали друг друга, мечтали, болтали на разные темы, не касающиеся войны... Последнее время они воевали, спали, ели и шли. Шли — больше всего и молча. А если говорили — то о еде и войне. Или ругались по мелочам внезапно и зло, вспоминая старые обиды, которые, если подумать, и одного-то чиха не стоили. И даже учебные схватки вдруг превращалась в настоящие поединки со злыми выдохами и ударами, выворачивающими кисти.
Трофейную рацию пришлось бросить — они не знали, что в чете Горда один парень, поссорившись с лучшим другом из-за места у костра, зарубил его ударом меча. И тут же, осознав сделанное, бросился на меч сам...
Еще несколько чет были вынуждены уйти из зоны боев — люди оказались предельно измотаны, больны от усталости... Чету Гоймира спасали от чего-то подобного сразу несколько обстоятельств: личный пример и твердое руководство Гоймира, настойчивая жесткость Йерикки, полное хладнокровие Олега в любых обстоятельствах, талант Гостимира. И все-таки, оглядываясь и осматривая лица друзей, Олег отмечал, что с них сошла значительная часть человеческого.
«Так вот что самое опасное, — думал Олег. — Война стирает с человека... самого человека. Наверное, не всякая война, а именно такая. Непрерывная... Род и все боги, пусть никто и никогда не оценит того, что мы сделали, пусть о нас вообще забудут, но если после всех этих мук мы еще и ПРОИГРАЕМ!.. Над этим можно будет посмеяться вдосталь. Жаль, что в здешнем пантеоне нет никого вроде Локи — это было бы по его ведомству, а то Кощей больно серьезен для такого прикола...»
Оценивая свои чувства, он приходил к выводу, что перестал бояться смерти. Причем — не как раньше, когда он слабо представлял себе, что это такое. Познакомившись с нею довольно близко во всей ее неприглядности, он не начал ее бояться. Скорей — гордился тем, что идет октябрь, они уже столько отплясывают трепака с Белой Девкой — и живы. И сражаются. А значит — враг не движется вперед. Только это могло иметь значение.
«Скольких же я убил? — подумал Олег, взглянув вверх. Попытался подсчитать — не получалось. Не вспоминались ни лица, ни обстоятельства.— Наверное — много. И никого не могу вспомнить.» Зато припомнилось другое — как в одной книжке ему попалась строчка из дневника известного в прошлом детского писателя Гайдара, деда горе-экономиста из нынешних. Дед — его звали Аркадий — тоже начал воевать в четырнадцать лет. А уже в его взрослом дневнике была эта строчка: «Вспоминались люди, которых я убил в детстве.» Может быть, и он когда-нибудь вспомнит... если останется жив.
Они выбрались на край осыпи. Дальше начинался спуск в долину реки Ольховой. Эти места были защищены горами со всех сторон от океанских и северных ветров. Соседство со Светлоозером и большие реки — Ольховая и Воронья — обеспечивали высокую влажность. Тут было туманно и тепло.
Небольшой прозрачный родничок, выложенный по краю кирпичами явно человеческой рукой, тихонько булькал и плескался. Тут же стоял берестяной ковшик. Подальше начиналась роща, а правее виднелась — верстах в пяти — весь лесовиков. Казенные Коты были не против такого соседства... Горцы тяжело бухались наземь у родника. Возле небольшого болотца, черневшего в тридцати-сорока саженях слева, густо рос рогоз, и скоро все жадно ели белые, видом похожие на бананы (а вкусом — на ничего, консистенцией же — на мыло) корешки.
— Гоймир, — сказал Олег, — еду надо добыть, а то ослабеем.
— Говори, — откликнулся Гоймир, лежавший на спине. Обветренное, похудевшее лицо юного князя казалось совершенно бесстрастным.
— На полях у вески должно что-нибудь быть.
— Красть? — спросил Гоймир и усмехнулся: — А то и... Все одно, про нас, горцев, говорят, что мы воры... Да и места не зря Оленьей Долиной прозваны...
— Я опробую охоту, — предложил Яромир. — Возьму кого, да и сходим.
— Ну а я на поля, — дополнил Олег. Он вообще-то чертовски устал и с удовольствием просто полежал бы у ручья, а потом — поспал, да только отказываться было нечестно. — Эрик, пойдешь со мной? — рыжий горец молча кивнул, а Богдан попросил:
— И меня бери.
— Добром на костер, — сказал Святомир, и Богдан огрызнулся:
— Жаба давит?!
— Покойней, малек, — уже себе под нос буркнул Святомир. Богдан сделал вид, что не слышит.
— Вернемся часа через три, — пообещал Олег. Ему посоветовали:
— Одно там местом репу не парьте, уж потерпите малость.
— Ха. Ха. Ха, — раздельно выговорил Олег. И добавил с отвращением: — Ну как остроумно... ослоумно!
Горцы не знали, кто такой осел, и ответ был добродушным:
— Посохло остроумие, кормили-то плохо...
Олег счел за лучшее не отвечать. Яромир, взяв с собой Резана и Рвана, уже шел в сторону рощи, и землянин махнул «своим»:
— Пошли! — изрек он сакраментальное.
Йерикка повесил на плечо пулемет, и это не показалось Олегу странным или смешным. Поход за репой и капустой в любой момент мог превратиться в схватку.
— Пошли.

* * *

Через полчаса они вышли к Ольховой. Широкая, но мелкая река текла быстро, вскипая бурунчиками и рябью на перекатах и отмелях. Тут и там в нее вбегали ручейки, и Олег подумал, что летом тут настоящая парилка.
Шли молча. Каждый ловил себя на мысли, что, если и заговорит, что обязательно о еде. Йерикка шагал последним. Богдан — впереди, шагах в двадцати. Он вызвался сам, и Олег созерцал его спину с пятном между лопаток на рубашке: царило безветрие, припекало сильно — казалось, что не октябрь, а август на земле. Волосы у Богдана, падали на плечи и выглядели мокрыми — на самом деле они были просто грязными, и Олег знал, что его волосы — таких длинных он в жизни не носил, стригся-то полгода назад! — выглядят так же жутко.
Наверху, в небе, кругами ходили какие-то хищники, каких не водилось на Земле. Но повадки у них и тут были прежние — кружиться над мертвым или обреченным животным. Уж не над ними ли?..
— Смотри-ка, то что? — Богдан остановился и указал рукой вниз, на перекат. Олег всмотрелся, но Йерикка уже, кажется, понял — ЧТО. Пробормотав «Боги!» — он начал широкими, заверенными прыжками спускаться к воде.
Олег и Богдан, переглянувшись, заспешили следом. Тем не менее, когда они добежали до Йерикки, он, стоя по щиколотку в воде, уже смотрел, тяжело дыша, себе под ноги.
На перекате лицом вниз лежал горец. Длинные волосы шевелились в воде, и казалось, выброшенные над головой руки шевелятся тоже, словно убитый цепляется пальцами за камни на дне, боясь, что его унесет... Ножны меча, закрепленные за спиной, были пусты.
— Ничего себе... — тихо сказал Йерикка. Нагнувшись, перевалил убитого на спину. Богдан сдавленно охнул, Йерикка повторил: — Ничего себе...
Лицо убитого было наискось развалено ударом клинка, рану размыла вода. Череп и лицевые кости оказались прорублены. Йерикка нагнулся, снял рассеченную повязку, алую с черным силуэтом птицы. Сказал:
— Орлы... Нельзя его так оставлять. Помоги, Вольг.
Он взялся за плечи, Олег — за ноги. Ноги в кутах были как твердое палки, обтянутые мягкой холодной резиной, прикосновение к ним вызывало тошнотную дрожь.
Они опустили убитого на гальку, и Йерикка собирался обшарить его на предмет более точного выяснения того, кто он был, но Богдан выдохнул:
— Вниз...
Они уже давно отвыкли задавать вопросы в таких ситуациях — просто распластались на камнях, схватившись за оружие. И почти тут же увидели то, что увидел до них Богдан.
Шагах в ста, по другому берегу, бежал горец. Бежал без оружия... нет, в левой руке у него был пистолет, а в правой — обломок меча, рукоять и вершок лезвия. Лицо бегущего окаменело, перекошенное отчаяньем.
— Из четы Вийдана, — пробормотал Йерикка.
— Й-ой... — начал подниматься Богдан, но Олег припечатал его к гальке толчком в спину, прохрипев:
— Смотрите?
Все трое обмерли. Следом за бегущим по берегу мягко и быстро неслись не меньше сорока хангаров — потоком, массой, поблескивая вскинутыми саблями.
— Убьют его...— простонал Богдан. Йерикка, смертельно побледнев, ответил спокойно:
— Да. А вмешаемся — и нас тоже, и его мы не спасем.
Йерикка был прав. Но то, что произошло дальше, заставило Олега вцепиться в камни, снизывая кожу на пальцах. Он слышал, как дышит открытым ртом Богдан, как Йерикка словно откусывает воздух...
Орел понял, что ему не убежать. Хангары нагоняли его играючи, с садистокой неторопливостью, взвизгивая и клекоча на своем языке, смеясь... Горец не захотел умирать от удара в спину — повернулся и, что-то нечленораздельно выкрикнув, бросил во врагов сначала обломок меча, потом — пистолет, очевидно, пустой... Выхватил камас... но передний хангар, быстро нагнувшись, ловко и точно ударил славянина саблей в правое плечо — послышался злой выдох, короткий треск разрубаемых костей. Хангар отточенным движением вырвал саблю, дернув на себя — освобождая оружие и одновременно вгоняя его глубже, в середину груди.
Струя крови из распоротого легкого брызнула через рот выгнувшегося назад мальчишки. Второй хангар, пролетая мимо, прервал агонию ударом по шее наискось — голова упала на камни, следом рухнуло тело. Еще кто-то поддел отрубленную голову на конец копья, и всадники тучей заклубились над лежащим, топча обезглавленный труп конями.
Олег спрятал лицо в сгибе руки. Он ощущал себя скотом. И не поднимал головы, пока Йерикка не тряхнул его за плечо:
— Вставай, надо идти.
— Куда? — стараясь не заорать, спокойно спросил Олег.
— Богдан пойдет к нашим. А мы с тобой — по ручью. Надо посмотреть, что там творится.
Противоположный берег был пуст, лишь на камнях блестели кровавые пятна, да лежали разбросанные куски того, что было славянским парнишкой из племени Орлов. Голову хангары забрали с собой.

* * *

Идти оказалось недалеко. Шум схватки был слышен сажен за триста, и мальчишки, переглянувшись, молча свернули за кусты, под прикрытием которых выбрались на каменистый холм, где и залегли у корней огромнейшем сосны.
Тут все было ПРЕДЕЛЬНО ясно. Вийдан, сын старого князя, соперник Олега в рукопашном бое на ярмарке, выбрал, как ему казалось, идеальное место для стоянки — нечто вроде небольшой каменной чаши с одним выходом, где в случае чего можно, было держать оборону, как в крепости. Но эта чаша стала ловушкой. И никому не суждено было уже узнать, что произошло — часовой ли заснул, подползли незаметно вражеские лазутчики, или еще что. Засев на верхнем краю чаши, спешившиеся хангары открыли ураганный огонь по спящим мальчишкам. Со своего наблюдательного пункта Олег и Йерикка видели жуткое месиво из останков снаряжения, плащей и оружия, в которое были превращены не успевшие даже проснуться горцы. Несколько человек с оружием лежали около камней, среди снаряжения... Когда же огонь перестал доставать немногих сумевших укрыться, в долину ворвались конные...
Орлов в живых оставалось четверо. (Тех, что погибли у ручья, Вийдан, наверное, успел как-то послать за помощью... или почему-то решил их спасти, что вернее) Они стояли у большой, наклонной, вросшей в землю глыбы.
Сам Вийдан — Олег узнал его — с перекошенным лйцом, левая рука замотана обрывком плаща — и еще один, совсем сопливый — собой защищали двух других. Парень с забинтованной головой придерживал привалившегося спиной к камню мальчика, раненого пулей в горло — он выплевывал кровавые струйки... Хангары кружили рядом, не спеша нападать, хохоча и изощряясь в издевательствах на ломаном славянском.
Скорее всего, они боялись. Пятеро их товарищей лежали на камнях зарубленные, меч Вийдана и оба клинка его младшего соратника покрывала кровь.
— Нападайте! — выкрикнул Вийдан. Ответом ему был издевательский смех. На белых губах воеводы выступила пена. Он прокричал: — Добро! Иду, Дажьбоже Солнце Светлое!
Взвившись в воздух, он оказался между двумя хангарами. Левый взмахнул саблей, обрушивая удар на голову Вийдана. Тот отбил лезвие... раненой рукой. Сабля начисто снесла ее ниже локтя, но Вийдан захохотал, плеснул своей брызнувшей кровью в глаза хангару и, ткнув второго, так и не успевшего замахнуться, мечом под пластинчатую броню, в пах, вышиб его из седла. Потом — махом отсек передние ноги лошади... Спешенный хангар, подскочив спереди, с нескольких шагов ударил в грудь Вийдана из винтовки. Тот качнулся назад под ударами пуль, но тут же шагнул вперед. Визжа, хангар стрелял, пока не кончился магазин — почти одновременно с этим меч Вийдана снес ему голову. Кровь хлестала, из дыр в груди и спине Орла, но он шагнул вперед, не роняя меча. Еще двое открыли огонь из винтовок — из спины Вийдана брызнуло крошево. Заехавший сзади хангар рубанул парня по плечу, толкнул конской грудью... Вийдан — в открывшейся на спине ране блеснул позвоночник, выпятились, натягиваясь, сухожилия — развернулся, махнул мечом, все еще не желая умирать... и рухнул к ногам своих убийц, которые все еще неверяще, с испугом, смотрели на него.
Товарищ Вийдана воспользовался происходящим умело. Бросившись вперед, он ударом камаса распорол одной лошади брюхо, рубанул по плечу спешенного воеводой хенгара, оставил вылетевший из рукава кистень в черепе другого, повалившегося с коня в пробитом шлеме, быстро крутнулся, ссек всадника выпотрошенной лошади, метнул камас в перезаряжавшего винтовку хангара... и встал на колени, закрывая быстро оплывающее кровью лицо. Его еще раз ударили по голове, отсекая часть черепа, падая, мальчишка вскинул обе руки, сжав ими рукоять меча — именно тогда Олег узнал его.
Терн.
— Все,— шепнул Йерикка и наконец-то спрятал лицо в мох — так, что выступила вокруг бурая, грязная вода, словно хотел утопить в этой жиже память об увиденном.
А Олег смотрел. Оставались еще двое раненых. Тот, с перевязанной головой, тоскливым и гордым взглядом обвел приближающихся врагов. Прищурясь, посмотрел на небо. И быстрым, уверенным движением камаса перерезал горло своему товарищу.
Спешившиеся кривоногие уродцы, похожие на орков с иллюстраций: к книгам Толкиена, бросились к горцу. Он, неожиданно выпрямившись, до жути звонким, прощальным голосом прокричал ввысь:
— Будь, солнышко! — и, вогнав камас себе в солнечное, начал медленно, не отнимая ладоней от рукояти, сползать по камню вниз. На лице его обрисовался полный, окончательный покой.
Кого он звал? Солнце в небе? Или ТУ, ту, кого называл солнышком, кого целовал на площади своего кремля, кому обещал вернуться?..
...Смотреть на то, как хангары, грызясь и повизгивая, обирали убитых, было труднее, чем на само побоище. Чувство гадливости стало почти непреодолимым, Олегу казалось, что внизу шмыгают не люди, а какое-то злобные твари из басен. Да, убитые не было уже ни больно, ни обидно... но как же больно и обидно было Олегу!!!
Наконец хангары, повскакав на коней, убрались из смертельной ямы. И тут же большой ширококрылый стервятник, неподвижно сидевший до той поры на старой, согнутой ветрами, сосне, хрипло засипел и, сорвавшись вниз, пошел снижаться спиралью...
— Пошел! — заорал, вскакивая, Олег — даже ничуть не боясь, что его услышат еще недалеко отошедшие враги. Швырнул в птицу камнем, и та, снова засипев, вернулась на свой пост... Стервятник много лет прожил на свете и знал по опыту, что двуногие так и так не уберут все, останется и ему на поживу...
Йерикка поднял голову. Грязная вода стекала по лицу, но он неожиданно широко улыбался.
— Знаешь, куда они пошли? — спросил Йерикка тихо и весело, почти убедив Олега в том, что его друг сошел с ума, — Они в весь пошли. А мы за ними поедем. И подождем ночи... — он засмеялся, но резко оборвал смех. — А потом мы их всех перережем. Всех... — он медленно поднялся и провел пальцем перед лицом Олега, — всех... всех... К Кощею их всех без возврата! — и он вдруг рухнул на камни и начал кататься по ним, рыча, что-то выкрикивая и. выдирая целые куски мха.
С хладнокровием, которого он не ожидая сам от себя, Олег выплеснул ему в лицо воду из баклажки.
— Хватит, — сказал землянин, грубо толкнув дышащего открытым ртом рыжего горца в бок. — Кончай истерику. Пошли посмотрим.
— Пойдем, — Йерикка легко поднялся, и лицо у него было уже совсем спокойным...
...Олег пожалел, что спустился вниз, почти сразу. Смерть от бивших в упор многих стволов была кровавой и неприглядной. Внизу лежали девятнадцать трупов. Вийдану везло — он не только не потерял за прошедшие месяцы никого из своих, но где-то подцепил пополнение. И все они погибли тут — большинство в этом бою, а двое — у ручья.
Речь шла не о том, чтобы похоронить или хотя бы прикрыть погибших. Это — потом. Пока что они не обидятся, если их оставят лежать на камнях. Они обидятся, если лягут в могилы неотомщенными. Но это им не грозит. Даже если Рысям Гоймира придется погибнуть за своих кровников Орлов. Месть, месть за своих, за славян! Месть страшная и неотвратимая, как гром Перуна! Месть!
Так думали и Олег, и Йерикка. А пока они начали, сами не зная, зачем это делают, стаскивать трупы в одно место. Может быть, просто потому, что ничего не делать и оставаться тут было страшно. За этим занятием их и застали вбегавшие в ложбину горцы.
Видно было, как они спешили — уж кто знает, что наговорил им Богдан. Но, вбегая на место трагедии, они останавливались и застывали в ужасе и гневе. Одрин вдруг закричал и бегом бросился к одному из тел, которых не успели коснуться Олег и Йерикка; Гоймир и Яромир разом его перехватили, стиснули, прижали к себе.
— Пустите! Сполох! — пронзительно закричал Одрин, и только теперь Олег узнал его брата-погодка, с которым Одрин в Вересковой пошел в резные четы, из-за чего-то крупно повздорив. Но... если Сполох с Орлами — значит, и чета Борислава, в которую он ушел, погибла?!. Едва ли Одрин думал об этом — он извивался так, что повисших на нем ребят мотало пушинками: — Сполох, й-ой, Сполох! Как стану теперь?! Что матери скажу, брат мой, брат!..
Вспышка ослабила Одрина. Его повалили. Гоймир, придерживая голову художника, что-то шептал. Потом — поднял голову:
— Ну что?
— Ушли в весь, — мотнул волосами Йерикка.
— Пойдем?
— А можно не ходить?
— Там они разом упьются и завалятся спать, — Гоймир широко улыбнулся, но одними губами: — А умные-то тем часом и идут, как дураки спят... Что та весь?
— Хрустальный Родник, — ответил Йерикка, а Олег добавил:
— Поэтичное название.
— Дай срок, выжлоки-то им друг друга стращать станут, — пообещал Гоймир, вставая. Одрин сел, обхватив голову руками: — Далеко ж?
— Верст семь. Добежим по холодку.
Гоймир кивнул и, отвернувшись, оглядел место побоища.
— Заплатят они нам, — почти прошептал он, — да и мы уж платим...
Олег тоже осмотрелся, будто все тут впервые увидел. И понял отчетливо — этого не забыть никогда. И не ради мести, а просто потому, что такое не получится забыть, даже если очень-очень захочешь... Не важно — победим, проиграем: любой итог уже не вернет к жизни никого из погибших ребят. Для них все кончилось здесь — кончилось, больше НИЧЕГО не будет.

* * *

Чета бежала не слишком быстро, но уверенно, не спотыкаясь на осыпях, не попадая ногами в расщелины — только еле слышно шуршали куты на камнях, да слышалось ровное, размеренное дыхание. Наследили хангары здорово, не собьешься...
«По холодку добежим, — вспомнил Олег слова Йерикки. Сейчас они звучали иронично: пот заливал глаза, струился по спине, автомат при каждом прыжке беспощадно всаживал рукоятку затвора под ребра. — Вот тебе холодок!»
Сердце дрожащим комком подкатывало к горлу. Рваный ритм бега выбивал из равновесия, ноги, казалось, отказываются служить, и Олег серьезно опасался, что может просто упасть. Мысли о погибших или предстоящем бое его больше не волновали. Погибли? Отлично, им не надо никуда бежать! Не надо вообще шевелиться... Бой? Да великолепно, ура, лишь бы не надо было так двигать ногами... Да-а, это не стадион...
Но Гоймиром он еще мог восхищаться — и совершенно искренне. Князь-воевода вел себя, как настоявши предводитель: не только бежал, но еще и вертелся вокруг остальных бегущих, следя, чтобы никто не отставал, подбадривал, подгонял. Казалось, он совершенно непрошибаем для усталости. Хотя это, конечно, так не было, просто не могло быть так.
Олегу казалось, что он бежит по раскаленному железу. С ужасом ожидая очередного толчка боли при приземлении, мальчишке клялся себе, что не сможет больше сделать ни шагу, что он просто упадет... но тело снова взвивалось в воздух в очередном прыжке. И еще. Я опять...
...До Хрустального Ручья чета добралась около двух часов ночи, в то самое время, когда становилось уже по-настоящему темно.
Три десятка, аккуратных домиков стояли в форме креста вдоль двух улочек, сходившихся у церкви. Деревню окружал словно светящийся в серой тьме березнячок. О то всей картины веяло бы покоем и миром ночного отдыха... вот только два дома уже догорали, на улицах лежали тут и там длинные темные мешки. Трупы... Возле нескольких домов стояли, привязанные и расседланные кони хангаров.
Все это очень мало интересовало Олега. Он рухнул в начавший уже жухнуть папоротник, растянул ремни кутов и стащил их с пылающих ног, стиснув зубы, с удовольствием поставил ступни на мох. Не сбил нигде — и то хорошо...
Остальные тоже разувались. Гоймир никого не торопил — сидел, прислонившись затылком к камню, закрыв глаза и уронив руки на колени. Он разуваться не стал.
— Мне он что-то не нравится, — еле слышно шепнул Олег Йерикке, который рядом растирал подъем ног. Не поднимая головы, тот усмехнулся:
— Не удивлюсь, если он решил себя в конце концов загнать.
— Мне что, до конца дней своих чувствовать себя виноватым?! — раздраженно спросил Олег. Йерикка головы опять-таки не поднял:
— Не пытайся о нем заботиться, ему от этого только хуже. Трудно оставаться другом тому, кто увел у тебя девчонку, а уж принимать от него заботу... — Йерикка вздохнул.
— До чего хорошо ты умеешь успокаивать...
— Ты хочешь сказать, что нуждаешься в успокоениях? — Йерикка пошевелил пальцами ног и констатировал: — Нормально. Вообще-то бегают в таких местах самоубийцы и, те, кто очень торопится.
— А мы кто? — осведомился Олег, подтягивая автомат ближе и снимая его с предохранителя.
— Мы самоубийцы, которые очень торопятся, — серьезно ответил Йерикка.
В наступившей тишине прокричала утренняя птица. Уже вновь светало, стояло полное предутреннее безветрие. Деревенька, деревья, скалы, луга — все казалось написанной умелой рукой картиной. Абсолютная неподвижность пейзажа усиливала впечатление.
— А то еще поедим? — предложил Морок.
Его предложение встретило одобрение, и скоро все уже жевали «траву», как называл Олег разные съедобные растения.
— Ненавижу есть холодные консервы пальцами из банки, — непонятно к чему сообщил Йерикка. Олег возразил:
— А я бы поел. Романтично.
Было в этом что-то странное — даже неправильное, вот так есть, пить и разговаривать перед боем, перед тем, как ты начнешь убивать других людей... более того — людей, ничего об этом не подозревающих! Пусть даже заведомо плохих, ОЧЕНЬ плохих... но людей! Это не куклы, не киноперсонажи, и кровь у них не хромолитографически-красная, а чаще всего черная, вишневая... и имеет запах, который не под силу передать никому, если не ощущал его сам...
— Вольг, мы только защищаемся, — услышал он голос Йерикки и спросил:
— Что?
— Я говорю, — терпеливо и спокойно сказал Йерикка, с сочувствием глядя в глаза друга, — что мы защищаем свою землю. В убийстве очень мило приятного. Но мы ЗАЩИЩАЕМ СВОЮ ЗЕМЛЮ.
— Ты читаешь мысли, — убежденно ответил Олег. Йерикка покачал толовой:
— Нетрудно догадаться, о чём думает человек, если он не ест и уставился на вражеский лагерь.
— Психолог, — скрывая смущение, раздраженно фыркнул Олег. — Просто не пойму, какого черта ты воюешь, а не открыл практику у вас на юге...
— Дураков пользовать неохота, — шутливо пояснил Йерикка, — а умный человек, если даст себе труд, может разобраться в себе сам... а кто не хочет давать труд, тому и психолог без надобности. И потом, с чего ты взял, что на войне не нужно быть психологом?
— Железная логика, — насмешливо согласился Олег, чувствуя, как развеивается дурное настроение. — И всё-таки, мы очень мало задумываемся, когда убиваем, тебе не кажется?
— Если над этим задумываться, то в конце концов останется лишь убить самого себя, — уже серьезно ответил Йерикка. — Подумай, скольких ты убил?
Олег призадумался. Странно, недавно он уже размышлял над этим... Мальчишка еще раз убедился, что не помнит — и пожал плечами:
— Не помню, знаешь... Много.
— А про скольких из них ты ТОЧНО знал, что это плохие люди? ТОЧНО? Скольких сумел с полной уверенностью осудить: ты плох, ты заслуживаешь смерти? Мало кого, а?
— Пожалуй, — кивнул Олег. Об этом он не думал.
— Вот так... Да ты не жмись, и я — тоже, и остальные, и наши враги, и это так и должно быть, потому что это — война. А большинство из тех, кого мы убили, виновны лишь в своей глупости, да и то не сами, а благодаря воспитанию... Так что если по уму — всем давно рехнуться пора от количества «невинно убиенных».
Олег огляделся. Кое-кто еще ел, но большинство горцев просто лежали, рассматривая весь кто в бинокли, кто невооруженным глазом.
— Знаешь, — нерешительно начал Олег, — я тебе умную вещь скажу, ты только не обижайся...
— Давай, — согласился Йерикка, — переживу.
— Мне кажется, что тебе очень не нравится воевать.
Очень НЕ нравится, или НЕ ОЧЕНЬ нравится? — помолчав, спросил Йерикка.
— Очень НЕ нравится, — прояснил ситуацию до конца Олег.
Йерикка помолчал снова. Потом, словно бы неохотно, сказал:
— Ну что же... Я отличный пулеметчик. Но воевать мне в самом деле не нравится. Если честно, воин для меня никогда не был идеалом... Я... ну, белая ворона, что ли? Воевать умею, но не люблю, нет.
— Почему? — заинтересованно спросил Олег. — Остальным это по душе...
— Еще как! — согласился Йерикка. — Да и тебе тоже.
— Мне?! — искренне поразился Олег, а Йерикка покивал:
— Нравится-нравится, я вижу... Сколько угодно можешь философствовать, а все равно ты тут, как рыба в воде, и быть тебе, если выживешь и вернешься на Землю, военным, как твоему деду... да и отцу, наверное.
— И отцу, — подтвердил Олег. — Но я не собираюсь становиться солдатом.
Йерикка не стал возражать, только пожал плечами, как человек, заведомо знающий, что собеседник неправ, и не желающий продолжать спор. В Олеге шевельнулось легкое раздражение — казалось, Йерикка знает о нем больше, чем Олег — сам о себе.
— Обувку на ноги, — послышался голос Гоймира, — до боя!
— Так, пошли, — Йерикка поспешно и ловко обулся. Олег — тоже. Кругом все поднимались, негромко позвякивал металл, зловеще шуршали в ножнах клинки. Никто ничего не произнес, только Гоймир потом сказал — еле шевеля враз побелевшими губами:
— Брать не станем.

Интерлюдия: «Триполье» 

Я скоро погибну в развале ночей. 
И рухну, чернея от злости, и белый,  
слюнявый, объест меня червь,  
оставив лишь череп да кости. 

Я под ноги милой моей попаду  
омытою костью нагою, —  
она не узнает меня на ходу 
и череп отбросит ногою. 

Я песни певал — молодой, холостой,  
до жизни особенно жаден... 
Теперь же я в землю гляжу пустотой  
глазных отшлифованных впадин. 

Зачем, же рубился я, сталью звеня, 
зачем полюбил тебя, банда? 
Одна мне утеха, что после меня 
останется череп... И — амба!!! 

* * *

Их заметили, когда уже они пересекали огороды и подходили к задворкам — черные силуэты, прорезанные в серо-белом, отчетливом полотне северного утра. От догорающих домов нестерпимо несло паленым мясом, и в борозде лежал, подняв окровавленную бороду к небу, мужик, накрест порубленный саблями, с топором в руке, а подальше жуткой кучей высились тела истерзанной женщины и нескольких маленьких ребятишек с разбитыми головами.
Именно к этой куче и вышел мальчишка-хангар — шатающийся со сна и с перепою, в одних засаленных штанах. Распустив ремешок, начал мочиться на трупы... и вдруг, увидев горцев в каком-то десятке шагов, перекосил, трезвея, рот, повернулся и побежал, поддерживая штаны и истошно визжа:
— Айхе, айхе-е, бардын, бара хырр!
Очередь, ударив его в спину, распустилась, пройдя насквозь, алыми пятнами на стене сарая, подтолкнула бегущего, с маху вмазала его в бревна, и он пополз наземь, цепляясь скрюченными пальцами за щели, выдирая из них седые клочья мха...
Разбитым зеркалом рухнула сонная тишина.
— Рысь! — заорал Гоймир, переходя на бег, брызжа по улице тугой, гремучей струей свинца из своего ППШ. — Рысь! Бей!
— Рысь!
— Кр-руши!
— Круши грабежников!
— Бей нечисть!
Олег закричал нечленораздельно. Увидел распятого на жердях двери в хлев голого мальчишку с черной маской вместо лица, почувствовал, как взрывается в нем тугой комок ярости — снова, снова, сильней с каждым разом как пары бензина в двигателе! — и заорал, давая выход оглушающее, давая выход ненависти, грозившей разорвать его:
— Рысь! Рысь, в бога душу мать, бей подлюк, бе-е-ей!!! — и голос его утонул в стрельбе, реве, криках, но стало легче, возникло чувство полного единства с чем-то могучим, слитным...
Хангары выпрыгивали в окна, сшибая рамы, срывали запоры и петли с дверей, хватали кто оружие, кто одежду... Кто-то истошным голосом отдавал бессмысленные, невыполнимые команды, кто мчался к коням, а они уже неслись навстречу — незаседланные, перепуганные, рвущиеся из рук...
В одной из изб оказались хобайны — и они не растерялась. С треском распахнулись на. все четыре ветра могучие ставни, и черные рыла пулеметов мрачно нюхнули холодный утренний воздух, зашлись унылым воем. Но и это была лишь агония — летели в окна ручные гранаты, разрывались внутри клубками плотного огня, вынося двери и окна, проламывая крышу, дробя и размазывая по стенам живую плоть и вещи...
Смерть. Кровь. Страх.
Местные в домах, похватав топоры, вилы и косы, били в спины тех, кто пытался отстреливаться, тех, кто еще не проснулся. На улице, в холодной утренней пыли, кувыркались полуголые хангары, брызгало на землю алое. И кто-то ещё бежал в нелепой надежде укрыться, и его настигал удар меча, а кто-то прыгал через жерди ограды, и пули срезали его в воздухе, и кто-то молил о пощаде и падал с чеканом в голове...
...Пулемёт зачастил из окна высокой, на полуподвальном фундаменте-клети, хат. Олег, упруго выпрямившись, покатился за груду сложенных березовых дров, чертыхнулся, глядя, как в черном проеме окна отрывисто, словно отплевываясь огнем, дергается ствол.
— Горец! — позвали его из хлева. Он повернулся — мальчишка на пару лет помладше его самого смотрел испуганно и азартно. — Ты гранату кинь, никого в доме нету, они всех повыгоняли!
— Уйди, придурок! — крикнул Олег. Мальчишка спрятался вовремя — пули раскололи угловые венцы хлева у самой земли.
Подполз Святомир — его лицо походило на лицо мальчишки. Олег спросил быстро:
— Противотанковая есть?
Снимая с пояса РКГЗ, Святомир спросил:
— Да что ж не из подствольника?!
— Близко, — пояснил Олег, — граната не взведется... — повозил ладонью по рукояти, примерился. — Ну-к...
Святомир понял с полуслова — просунул ствол между двумя полешками и полоснул, по окну одной длинной очередью. Олег вскочил, резко замахиваясь и, пустив тяжеленную гранату в окно, рухнул наземь.
Мягко удавила взрывная волна. Треть стены вместе с окном вывалило наружу, какие-то кровавые лохмотья дымились на зубастых отщепах бревен. Из дыры выскочил человек без лица и рук, остановился и рухнул ничком.
— Так?! — торжествующе рявкнул Святомир. И вдруг: — Утекут, Вольг!!!
Двое хангаров, перемахнув плетень, мчались в сторону сеновала. Святомир выстрелил, но промахнулся, а потом его ППШ умолк — кончился магазин. Бегавшие сложились почти вдвое, их спины еле мелькали среди зелени, и Олег, плюнув, вскочил и бросился следом.

Он был наготове и успел отбить удар сабли прикладом — оружие вылетело из руки хангара, он попятился, почему-то прыгнул на одной ноге, упал спиной в сено, сполз наземь, поднимая левую ногу, и Олег понял — хангар ее подвернул.
Испуганное юношеское лицо со следами слез и пота, в грязных подтеках. Из рваной раны слева на смуглом лбу текла кровь, хангар смаргивал, не осмеливаясь стереть ее. Он вжимался спиной в сено, все дальше и дальше, шевелил губами, не отрывая взгляда от лица Олега который стоял рядом с автоматом наперевес. Хангару, наверное, казалось, что он кричит в голос, умоляя не убивать его, пощадить, сжалиться... Он старался объяснить мальчишке с беспощадными светлыми глазами, что это был его первый поход, что он не убил ни одного человека в своей короткой жизни, что в далеком айале у него мать, отец и сестры, что ему страшно — и не мог сказать ни слова.
А Олег смотрел на него, продолжая говорить с Йериккой. Вот он, занесенный волей случая на ТУ сторону. Такой простой, обычный... Но невиновен ли он? Даже если никого он еще не убил — разве не на таких, как он, не на их желаниях и «мечтах» поднялась власть данванов? Чего он хотел от жизни? Жить «спокойно», «иметь» бабу, жрать, пить и развлекаться в нешироком диапазоне своей фантазии. И больше ничего не хотеть. И сделать так, чтобы никто не хотел большего, потому что неприятно ощущать, что сосед умнее, видеть, что он ищет что-то такое, чего ты и пожелать не можешь в силу своей ограниченности. Что ему за дело до звезд, до книг, картин и открытий? Нет, он сам не убивал. Не будь войны, он бы так, может, и прожил в своем степном захолустье всю жизнь, никому не причинив вреда, и наплодил бы детей. И научил бы их быть такими, как он.
И этим-то он и страшен — своей тупой, почти добродушной ограниченностью, своим нежеланием знать хоть что-то, выходящее за пределы своего мирка. Страшнее тех, кто открыто называет себя твоим врагом и знает, почему сражается против тебя. Только благодаря таким — и не обязательно хангарской крови — и сидят на шее у Мира данваны.
И слава богам, что идет война, и можно убить этого невинного, виновного больше иных виноватых!
Послышался короткий возглас и свистящий удар. Олег прыгнул в сторону, пропуская падающее тело второго хангара — голова падала отдельно, и Святомир поддел ее ногой в полете:
— Добро ты бегаешь, а вот обок и вовсе не смотришь, — он несколько раз вонзил меч в землю, — а до тебя там всякая нечисть скребется-добирается, — горец протер лезвие полой плаща и полюбовался его серым мерцанием.
— Благодарю, о мой спаситель, — не без шутовства отозвался Олег, поворачиваясь к стогу. — Э! — изумлённо выдохнул он. — А где эта жертва медицинского эксперимента?!
Несколько секунд он в недоумении смотрел на стог, пока Святомир, заржав дико, не объяснил ему:
— Так он же в сено зарылся, кровь Перунова!
В самом деле, стог заметно подрагивал. Мальчишки переглянулись:
— По-моему, там мышь, — задумчиво сказал Олег, извлекая меч и несколько раз наугад вонзая его в сено. — Кш-ш-ш-ш!
Святомир наугад прошил стог очередью, насмешливо спросил:
— Й-ой, кривоногий, ты там разом не окочурился?
Стог больше не шевелился. Олег еще пару раз ткнул мечом, предложил:
— Давай-ка его подпалим? — и достал из кармана зажигалку.
— А что?! — загорелся горец. — Тем часом он нам и споет, а мы послушаем... Й-ой, выжлок, затягивай привыванье ваше!
— Пусть лучше споет «мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем»! — непонятно для Святомира пошутил Олег, нагибаясь и поднося огонек к сену. Сыроватое, оно не очень охотно горело, но зато щедро дымило, мальчишки отошли, но так, чтобы видеть весь стог. Аж жёлтый, какой-то вещественный, дым смерчем поднимался вверх, как из вулкана, наводя на мысли о некоей вселенской катастрофе. Кончилось тем, что из веси примчался Йерикка — мокрый и, против обыкновения, злой до истерики. Ещё «на подходе» он завопил что-то ругательное, а, подойдя ближе, продолжил уже понятнее, но с ничуть не меньшим темпераментом:
— Вы что, ублюдки, ополоумели, разрази вас Перун?! Этот дым, наверное, с Невзгляда видно! Последние мозги по горам растрясли?!
— Да вот, — пояснил Олег, апеллируя к бессмертному авторитету «Белого солнца пустыни» — один друг забрался, а вылезать не хочет... Ты чего мокрый такой?
— Дура одна ведром с водой запустила, перепутала, — пояснил Йерикка. — Погодите, кто-кто там у вас?!
— Да выжлок, — пояснил Святомир. — В мышку-норушку из припевки играется...
— А если он твердокаменный? — Йерикка, кажется, заинтересовался.
— Не похож, — усомнился Олег, а Святомир добавил:
— Соплив...
Как бы в подтверждение этих слов в боку стога словно бы открылась пышущая удушливым дымом топка, и оттуда кубарем выкатился отчаянно кашляющий и плачущий хангар. От него тоже валил дым. Святомир без церемоний врезал ему кулаком в ухо и придавил к земле, наступив на горло:
— Приехали, прр, — довольно сказал он. — Одно поднимешься, не то помочь?
— Зачем ему вставать? — удивленно спросил Йерикка, и Святко отозвался:
— А чтоб я глянул, как он упадет.
— Да как он встанет, если его ноги не держат, — добавил Олег.
— Так скрутим его, да и кинем в обрат, — Святомир с наслаждением повозил ногой на горле хангара, который закрыл глаза; веки у него трепетали.
— Верёвка пропадёт, — оспорил Йерикка, и Святомир внес новое предложение:
— Так часом руки-ноги ему порубить, оно и вязать не потребуется!
Йерикке предложение понравилось, но Олег возмутился:
— Дикость какая-то, чесслово!
— У тебя есть своё предложение? — заинтересовался Йерикка.
— Угу, — Олег воткнул хангару в грудь конец меча и несколько раз повернул оружие, вызывая с каждым поворотом новый фонтан крови изо рта. — Вот и все, — он наступил на грудь убитого и вырвал клинок. Хангар захрипел негромко и застыл.
— Скучно и неинтересно,— разочаровался Йерикка и процитировал смутно знакомое:

— ...вы деретесь ради драки,  
Ради смеха льете кровь. 
И когда предсмертный крик  
Затрепещет, словно птица —  
Ваша совесть ни на миг не пробудится!.. 

— Ладно, пошли в весь.
Они неспешно двинулись огородами, на ходу сшибая кончиками ножен верхушки сорняков. Было ясно, что все уже закончено — горели еще два дома, лежали новые трупы, горцы и лесовики рыскали в поисках попрятавшихся врагов, но наружу выводили немногих, чаще убивали на месте. Кое-где смеялись, где-то плакали.
— Здесь кто-то поработал пулеметом «дегтярев» от Тульского Оружейного Завода, — рекламным голосом заметил Олег.
— Я, кто же еще, — ответил Йерикка, ловко перескакивая через очередной труп.
Гоймир разговаривал в центре веси с войтом — стоял, вытянув левую руку, и Гостимир быстро и ловко зашивал длинный порез, шедший наискось от локтя к запястью.
— Приглашают остаться, — сипло пролаял Гоймир. Подошедший Морок поспешно поднес к губам князя баклажку, тот побулькал водой и добавил уже нормальным голосом: — Обещают все лучшее отдать.
— Да им самим уходить пора, — ответил Йерикка и, повернувшись к войту, заговорил: — Отец, вам надо уходить. Тут скоро будут враги, спрячьте, что можно, и сами уходите в леса.
— Дома бросать, скотину? — войт перекрестился: — Господи, спаси и помилуй нас, грешных... Может, обойдется, сынок?
— Отец, — терпеливо сказал Йерикка, — мы тут перебили не меньше сотни этой сволочи. Чего тут «обойдется»? Сам думай...
Войт сгорбился. Устало глянул на горцев — уверенных мальчишек, небрежно державших оружие, и понял — бесполезно им объяснять, что такое в чужом пиру похмелье...
— Хорошо, — негромко сказал он. — Мы уйдем. К вечеру уйдем. Если вам что нужно — вы берите сами...
Потом повернулся и медленно побрел по улице.
— Кончал бы, — покосился Гоймир на Гостимира.
— Часом, — тот перекусил нить и полюбовался на свою работу: — Вот и ладно.
— Угу, — кивнул Гоймир, влезая в рубашку. — Глянем, кого там побрали.
Живых пленных оказалось всего двое — хангарский офицер-кудун, избитый до неузнаваемости бабами, взявшимися обрабатывать его чем попадя — и молодой хобайн с равнодушным лицом механизма, раненый в плечо.
При виде хангара народ, собравшийся у церкви, зашумел, бабы опять заголосили:
— Он это!..
— Мальчишечки, отдайте его нам ради Христа!..
— Он приказал рубить, кто из домов не выйдет!..
— Маленького моего, как дома подожгли, он на копье да прямо в, пекло... гос-поди-и-и!..
— Убийца!..
— Нам его, а уж мы...
Горцы поглядывали на князя. Гоймир хмурился, потом смерил хангара взглядом и... подняв ногу, пинком вбросил его в толпу.
Радостный рев людей заглушил поросячий визг хангара, который, впрочем, тут же оборвался — люди яростно и сосредоточенно топтали что-то, лежащее на земле.
Гоймир повернулся к пленному хобайну. Тот бесстрастно смотрел в глаза князю — ни единая жилка на молодом лице не дрогнула. Потом хобайн дернул плечами, скривился от боли в ране и бросил:
— Убивай, чего ждешь.
— Наших-то убивал? — Гоймир неспешно достал камас.
— Убивал, — пожал плечами хобайн, — на то и война.
— А тут-то, в веске-то — одно война? — с опасной мягкостью спросил Гоймир.
— А тут мы никого не трогали. Мы солдаты, а не мясники.
Наметанным глазом Олег определил — сейчас Гоймир ударит в живот. Уже напряглись — нет, не рука напряглась, а — мускулы на спине, свидетельство готовности бить. Но тут уже немолодая, хотя еще красивая женщина тронула, выйдя из толпы, Гоймира за плащ:
— Паренек...— Гоймир обернулся: — Правду он говорит. Не трогали они никого. А он так с хангарами подрался, дочку мою у них отбил... Ну а что ваших он убивал — так простите его, ведь и правда война... Сына моего в горах убили, — она перевела дыхание. — Так пусть он ко мне пока идет, я его приму, полечу... Разреши, паренек...
— Что лопочешь, — прервал ее Резан, — кто тебе паренек?! То князь-воевода!..
— Постой, — Гоймир с интересом посмотрел на хобайна, — погоди, Резан... Ты, — обратился он к хобайну, — клятвой клянись, что не станешь против нас заново!
— Спасибо тебе, — не обращая внимания на Гоймира, хобайн слегка наклонил голову в сторону женщины. И только потом повернулся к горцу: — Не дам я слова. Не жди.
Гоймир моргнул и... захохотал. Так, что волосы заходили ходуном, и хохот дико, кощунственно звучал среди трупов и дыма пожаров, не остывших от боя людей и запаха крови. Потом засмеялся Йерикка. Следом — Олег. И захохотали все горцы.
— Дажьбог Сварожич! — выдохнул наконец Гоймир. — Да чтоб вам всем такими-то быть -праздником война стала!
— Отпусти его, князь, — попросил Йерикка, — пусть никто не скажет, что ты убил. отважного человека безоружным.
— Убирайся, — Гоймир все еще улыбался. — То правда — нет у меня желания быть несправедливым.
— Я не собака, чтобы меня гнать, — хобайн повернулся и зашагал прочь рядом с женщиной, просившей за него.
Гоймир какое-то время смотрел ему вслед, но, судя по всему, думал уже о другом. Потом повернулся к стоявшему среди людей войту:
— Вы до вечера уйдете? — войт кивнул. — Добро. Йерикка, Резан, Вольг, идите со мной. Остальные — тут ждите.
Четверо ребят отошли на обочину. Гоймир почти минуту делал вид, что занят исключительно ремнем. Остальные ждали. Наконец князь удовлетворенно хмыкнул, щелкнул по пряжке ногтем и поднял голову:
— А часом остаться нам тут, да и скрасть тех, кого Кощей принесет смотреть, про что тут дела?
— Ты уже решил или предлагаешь нам высказаться последними словами? — спросил Йерикка.
— Кладем — предлагаю, — прищурился Гоймир.
— Может получиться еще одна удачная и интересная операция. А может — и гроб всем, — оценил Йерикка. — Так что надо подумать.
— Под лежачий-то камень... — начал Гоймир, но Йерикка закончил за него:
— ...торопиться не стоит, — Олег захихикал, Резан закашлялся, а Йерикка совершенно невозмутимо добавил: — Все там будем, раньше или позже, не стоит, говорю, спешить.
— Не долго сказать — ты поперек, — подвел черту Гоймир, но Йерикка преспокойно пожал плечами:
— Я сказал, что надо подумать.
— Чтоб тебя... — Гоймир нахмурился. — Ты попросту «да» сказать-то можешь?
— Нет.
Теперь захохотали все четверо. Но Гоймир быстро подавил смех и сердито бросил:
— Матерь Лада, да у тебя что — мочи нет, хоть часом языком не мести??
— Надо же кому-то это делать, если тебе удалили остроумие.
Махнув рукой, Гоймир повернулся к Резану:
— Ты?
— Я «за», — почти тут же ответил Резан.
— Хорошо, когда не надо мотивировать, — как бы про себя заметил Йерикка. Резан вскинулся молниеносно:
— Ты на что то намеки мечешь?!
— Да ни на что! — с обезоруживающе-простодушной улыбкой откликнулся Йерикка. Резан какое-то время мерил рыжего горца взглядом, потом отпустил рукоять меча, за которую было схватился.
— Ты? — спросил, словно уличая Олега в педерастии, надругательстве над флагом и расхищении собственности племени, спросил Гоймир.
— За, — шваркнул Олег на судейский стол пачку оправдательных документов
— Вы погодите, — подал голос Йерикка — все еще улыбаясь, но уже с легким беспокойством, — вы послушайте. Если нас не заметят с воздуха, то все отлично. Ну а если они поймут, что в веси — засада? Это, — он повел рукой вокруг, — классическая ловушка. До тупости, до смеха классическая. Смотрите. Они займут все высоты вокруг и за полчаса превратят нас в ничто кассетными снарядам и плазмой. В конце концов, Вийдан погиб почти так же...
— А весь станет пуста, — возразил Гоймир,— с кого перепуга им на высоты садиться? Они тут сядут, трупы собрать да дома спалить, как положено. Им и в голову не вскочит, что мы тут придержались. Да и часом решат еще, что лесовики хангаров побили — а им-то боги велели после такого бегом бежать...

* * *

Ждать — утомительное занятие. Сидя в четырех больших домах, контролирующих центр веси, ребята в сотый раз перечищали оружие, проверяли секторы обстрела, да несли всякую чушь, лишь бы не молчать.
Олег, лежа на лавке с закинутыми под голову руками, лениво думал, глядя в беленый потолок, что как-то так получилось — он стал одним из помощников Гоймира, хоть и не стремился к этому. А началось все с той охоты на севере — когда они стали друзьями... От этих мыслей отвлекли разговоры ребят, и Олег, не меняя позы, затянул, внося свою лепту; затянул на мотив какого-то дикого вальса:

— Вечер был, сверкали звёзды, 
На дворе мороз крепчал —  
Митрофан Полупортянцев 
Из вокзальных оборванцев 
На скамейке замерзал... 

Песня вперлась в память из ещё земного и очень давнего прошлого, но горцы открыто заинтересовались и прислушались. А Олег как назло напрочь забыл следующую строчку, но не смутился и продолжал:

— Пам-па-ра-ра, рам-та-та... 
Проходя на свой кордон, 
Это с ужасом увидел 
Красный воин Гершензон... 

— И чего-й то там такое... — Олег задумался снова, потом решительно продолжал:

— И шинель свою накинул 
Он на плечи паренька... 

— Кажется, так. Потом, кажется, он сдает Митрофана в детский до-о-ом...
— То что? — спросил Яромир, сидевший у окна. Олег не реагировал, погрузившись во вспоминание следующего куплета, и Яромир апеллировал к Богдану: — Богданко, то что — детский дом?
— Не знаю, — озадаченно признался Богдан. — Стать, дом, где много детей?
— То как у нас в прошлом временя Дома Молодых? — вспомнил Яромир рассказы прадедов, еще заставших те дни, когда неженатая молодежь с определенного возраста жила отдельными общинами.
— В точку поцелил, — важно ответил Богдан, словно он давно это знал и ждал только, когда Яромир сам догадается. Но Олег пояснил, оторвавшись от раздумий:
— Да нет. Это место, куда сдают на воспитание сирот.
— Зачем? — удивился Ревок, отвлекаясь от своего пулемета, который полировал тряпочкой.
— Ну, когда нет ни отца, ни матери...
— Одно другие родичи? — допытывался Ревок.
— Их тоже нет, — уже с легким раздражением сказал Олег. Ревок переварил информацию и спросил:
— Так зачем в детский дом? Отдать дальней родне. Не то их копят, да потом скопом раздают?
Олег хлопал глазами, не зная, как объяснить дитю природы процессы, идущие в современном обществе. На помощь пришёл Яромир:
— Й-ой, нет! Припамятовал я, мы разом на полдень-то тогда ходили, так там я слышал слух... Их почасту не берёт никто, детей-от. Не нужны никому.
— Вовсе?! — с ужасом спросил Ревок.
— Ага.
— Ну, — Ревок отмахнулся, — то придумка... Как так — вовсе? Союзные племена на что, побратимство?! Придумают пугалку... Так как следом, Вольг?

— Вечер был спустя три года. 
Во дворе ручей журчал. 
Митрофан Полупортянцев 
При поддержке двух засранцев 
Гершензона обличал... 

— Дальше я опять не помню-ю...

Террорист-волюнтарист, 
Буржуазный прихлебатель 
И потомственный троцкист, 

— забавляясь реакцией слушателей, распевал Олег: 

— Вечер был, сверкали звезды, 
Дождик мелкий поливал. 
Гершензон, седой и пьяный, 
Сидя рядом с Митрофаном, 
Дни былые вспоминал. 

«Как в атаку шли мы строем, 
Как одна нас ела вошь! 
Рази ж видела такое 
Ента сволочь-молодежь?!» 

— Й-ой, видите ли?! — заорали через площадь из дома наискось.
— Нет! — Олег соскочил с лавки, бросился к окну: — Где!?
— Выслепило, что ль?! Вон?
И тут Олег увидел. Два боевых вельбота, висели вдали над верхушками деревьев — страшные силуэты в бледном небе. До них было ещё далеко, вельботы принюхивались.
— По местам, — скомандовал Олег, и все метнулись к окнам, перехватывая оружие. — Вот «гром»-то нужен, — добавил Олег, но тихо, для себя.
Оба вельбота, вдруг ринулись вперед, словно атакующие хищники, с ревом пронеслись над весью, заложили вираж, вернулись и вновь пошли — ниже и на маленькой скорости. Над ними летели два вельбота побольше и погрузнее — транспорты. Олег машинально вытер ладони о жилет и упер в плечо изгиб пистолетной рукоятки, положив палец на спуск «костра».
— Не стрелять, — сказал он всем негромко, — пусть грузовые сядут... Ну хоть парочку бы «мух»...
Боевые машины повисли над площадью, чуть поворачиваясь из стороны в сторону. Грузовики начали садиться. Десант не спешил с выброской — и это подтверждало: враг уверен, что весь пуста.
— А Гоймир-то молодец, — сквозь зубы процедил Олег, целясь в основание двери в борту. Палец на спуске вдруг начал сам собой елозить — Олег заставил, себя успокоиться. Не хватало бабахнуть раньше времени — ответ будет по полной программе... Вельботы украшал грифон и еще какие-то эмблемы — кричащие, яркие, чужие, и Олег машинально отметил, что ищет голых женщин, как на американской технике в кино, но их не было. Данваны — профессиональные пилоты, могут ответить раньше, чем спросишь...
Транспорты сели точно возле церкви, взметывая вихри холодного воздуха и пыли. А Олег вдруг увидел, какое пронзительно-красивое небо висит над миром — бледное, с единственные белым облачком, призрачными искрами звезд и ползущим от горизонта Оком Ночи...
...— Огонь!
Олег вогнал гранату в открывшуюся дверь вельбота, кожей чувствуя, как выцеливают их приборы висящих над домами штурмовых машин. Он бил и бил очередями в открытую дверь и по бортам, потом бросил под ноги опустошенный дисковый магазин, сменил его, вогнал в ствол еще одну гранату — и увидел, как падает один из боевых вельботов — прошитый очередями крупнокалиберного пулемета, падает прямо на транспортник.
Послышался тошнотворный скрежет и визг рвущегося металла, заглушивший грохот стрельбы и крики людей. Второй грузовик по дуге поднялся в небо... а потом камнем обрушился на склон холма в двух верстах от веси, его тоже достали очереди, пущенные с близкого расстояния.
Обстрел площади велся со всех сторон — горцы стреляли, рискуя перебить друг друга. Второй транспорт не взорвался, но пули пробивали борта, и уже не первый тромблон долбанул в салоне или кабине. Потом вельбот вспыхнул прозрачным пламенем, от которого металл начал закипать и стекать в пыль красивыми струями.
Олег положил автомат. Невидящими глазами он смотрел, как остатки вельбота проваливаются, стекают сами в себя, и живые факелы, облитые расплавленным металлом, бегут и ползут в разные стороны...
Ему не хотелось стрелять.
Ему очень хотелось СПАТЬ.

* * *

— Тверд... Воибор... Твердислав... Краслав... А впослед кто, князь? — спросил Хмур. Гоймир, стругавший палочку камасом, ответил, не поднимая глаз:
— Заткнись.
— Ты скажи мне....— начал подниматься Хмур, но замер. Йерикка положил ему ладонь на плечо.
— Сядь, — мягко сказал рыжий горец. Тихо сказал, но Хмур шлепнулся на место и, скривившись, потер руку:
— Здоров ты... И все одно — мне знать охота, как дальше станем?!
Гоймир полюбовался палочкой и, спрятав камас, переломил ее. Забросил обломки подальше в ручей со словами:
— Дождь перестал. Драться.
— Не вижу, что с чем, — сообщил Резан, подошедший с пулемётом на плече.
— А ни с чем. Одно сказал — драться станем. И сказал, что дождь перестал. То ли не в радость оно никому?..
...Они ушли из веси вчера, оставив позади мертвый десант и пустые дома. Ушли вовремя — следом за ними два штурмовика шарахнули по веси бомбами и еще чем-то, от чего ребят в спину толкнуло упругой, горячей волной. А весь горела и сейчас — дым стлался в небе, его и отсюда было видно.
Гоймир понимал своих людей. Воевать БЛИЖЕ к дому было, как ни странно, тяжелее, чем ДАЛЕКО от дома. Лучше и не думать... Закроешь глаза — и вот она, калитка, за которой — родной пятистенок с окнами, глядящими мимо яблонек, заботливо сохраняемых в самые лютые зимы... Да, что-то зима запаздывает, заставил себя настроиться на дело Гоймир. Плохо. Зимой данваны не вояки, их рабы — тем более. Зима — это победа. Но до зимы еще надо дожить — а кто доживёт? Кто следующий, князь? И, как недавно Хмуру, ответил Гоймир себе: «Заткнись!».
Олег, держа автомат на коленях, шарил по карманам, заглядывал в подсумки, крошно и тихо чертыхался. Богдан шепнул:
— Не то потерял что?
— Похоже, — так же тихо ответил Олег. — Зажигалку. Кажется, в веси... Черт, жаль, мне ее Бранка подарила, я к ней так привык...
Война! Потерянную вещь бывает жальче, чем погибшего товарища — и не от бессердечия. Просто война на то и война, чтобы на ней убивали. А вещь, да еще любимую, жаль всегда. Поэтому Богдан кивнул понимающе.
— Сходить, что ли? — поморщился Олег.
— «Не хочу, чтобы люлька досталась вражьим ляхам»? — спросил Йерикка, слушавший разговор.
— Грамотные, чай, — проворчал Олег. — Читали. Вот именно это и читали. И даже понравилось... Уговорил, не пойду.
Йерикка поднял руки вверх. Богдан любопытно поинтересовался:
— Что читали?
— «Тараса Бульбу», — пояснил Олег и, видя недоумение друга, продолжил разъяснения: — Это книга писателя Гоголя. Про войну с поляками... ну, народ такой. Там главный герой — казачий командир Тарас Бульба, фанатик вроде нас, грешных, собственного сына за предательство кончил. Его потом поляки на костре сожгли живьем, а попался он в плен из-за того, что от погони уходил, а от пояса отвязалась трубка — люлька называется. Ну, он закричал, это самое, что Йерикка сказал, спрыгнул с коня, начал трубку искать, тут его и скрутили.
— Одно почитаю потом, — решил Богдан. — Такое название и есть — «Тарас Бульба»?
— Угу, — вместо Олега ответил Йерикка, — у меня есть, я дам.
Резан тем временем спросил Гоймира — достаточно громко, чтобы привлечь общее внимание:
— Как теперь? На Тёмную пойдём? Или на Перунову Кузню? Куда кости кинем?
Олег непонятно для остальных засмеялся. А Хмур довольно громко добавил:
— Иль уж — где-то наши кости лежать станут? То поинтереснее будет...
Гоймир встал:
— Переберемся за Ольховую. Да и на Темную Гору пойдем.

* * *

Погода чудила. Светило солнце, Земля на открытых местах подсыхала, курясь паром, прямо на глазах. В рощах щебетали птицы, вид с холмов на голые поля и медно-красные с золотом рощи настраивал на умиротворенный лад.
— По-моему, — угрюмо сказал Йерикка, — эта погода — штучки данванов. Они могут ее корректировать.
— Зиму отменят, что ли? — удивился Олег. — Круто.
— Отменить не отменят, а задержат — сам видишь...
Чета выбралась на проселок. Пустынный в обе стороны, он обеспечивал хорошую слышимость, и мальчишки посбрасывали плащи, кольчуги, рубахи и куртки, оставшись почти все голыми по пояс. Большинство даже разулись — идти босиком по теплой и влажной земле оказалось приятнее, чем в мокрых кутах.
Умиротворённое настроение снизошло на всех до такой степени, что Гостимир хотел спеть, но Олег опередил его и проникновенным голосом затянул туристскую — под общие смешки:

— Восемнадцатый день ни корки — 
Терпеливо несем эту кару! 
Вот вчера доели опорки, 
А сегодня сварили гитару. 

Тяжело по горам пробираться, 
(А голодными — бесполезно!) 
Мы пытались поужинать рацией, 
Но она оказалась железной... 

Мы мужчины! Не потому ли 
Так упрямо идём к своей цели? 
Правда, трое на днях утонули, 
А четвёртого — толстого — съели... 

Закончив петь, Олег стащил жилет и, повесив автомат на голое плечо, а снайперку — за спину — начал исследовать ковбойку. Лицо при этом у него стало расстроенное:
— Кирдец моей рубахе, — сказал он догнавшему его Йерикке. — На глазах разваливается, а в горах я дуба дам. Придётся с убитого снимать... Твоя-то держится?
— Меня переживет, она же домотканая, — успокоил его Йерикка. И запнулся, покосившись на Олега. А тот понял, что хотел добавить друг — может быть, штопаная-перештопаная ковбойка Олега тоже переживёт хозяина...
Морок легко взбежал на холм, мимо которого они проходили, шлепнулся на живот, поднял к глазам бинокль. Через несколько секунд крикнул:
— Веска!
— Ольховатка то, — сказал Гоймир — Чужих-то не видать?!
Морок молчал еще с минуту, потом сообщил:
— Нету никого. Так то — чужих нету.
— Завернем? — спросил Гоймир явно риторически. Раздались негромкие, но одобрительные звуки. — Ну и пошагали. Все одно — по пути, считай...
— Верста оправо, верста облево...
— Боем больше, боем меньше...
— Жив ли, мёртв ли...
— Погнали-поехали! — поморщился Гоймир. — Так идем ли?
— Да идем, идем! — засмеялся Йерикка. — Поедим хоть как следует. И выспимся. Может — вечным сном...
...До Ольховатки оказалось версты четыре, последнюю пришлось шагать огородами, перебравшись через небольшой ручеек, текший к Ольховой.
— Осторожнее... — пробормотал Йерикка, первым вступая на мостки. На огородах никого не было, сюда выходили задней стеной хлева, сараи, так что и весь вообще-то разглядеть стало невозможно. Рыжий горец перебежал, пригибаясь, мост и присел сбоку от него, держа пулемет на ремне, висящем через шею и плечо. Потом вскинул руку и дважды согнул ладонь.
Олег побежал по левой стороне моста, Богдан — по правой, чуть позади, взаимно страхуя друг друга... На середине этого коротенького пути Олег вдруг ощутил тепло сосновых, грубо оструганных досок под ногами и... его пронзило желание остановиться, медленно сесть и спустить босые ноги к холодной воде. А потом — запрокинуться спиной на эти еще пахнущие смолой доски, закинуть руки под голову... и лежать так. Очень долго и очень спокойно, глядя в дневное звездное небо, подставив лицо солнечным лучам. И не вскакивать, услышав шаги человека...
Он передумал это все за какой-то миг, ни на секунду не забывая, что в любой момент стена хлевов и сараев может ударить огнем. Сюда, в них. И он в самом деле свалится на этот теплый мост. И будет лежать очень долго и очень спокойно, пока хангары не разденут его догола, а потом двое угрюмых лесовиков не прикопают в братской могиле где-нибудь на задах...
...Богдан отскочил вправо, замерев на расставленных, напружиненных ногах за спиной Йерикки. Олег прыгнул влево, держа автомат у плеча. Ему мешали высоченные сухие репьи, и он тоже был вынужден остаться не ногах, чтобы видеть цель.
Йерикка снова махнул рукой, и горцы цепочкой побежали через мостик. Гоймир, присев, пересчитал всех глазами и выдал директиву:
— Идём сажен за двадцать друг по другу. Последок — сажен сто — самые опасные будут, там перебежим одно. Сбор во-он...
— У-а, у-а, у-а!.. — захныкал кто-то, подражая плачу младенца. Намёк всем был ясен, даже Гоймир покраснел сквозь загар...
...Кое-где на огородах паслась скотина. Только она и обратила внимание на горцев, да и то не слишком пристальное. Это практически подтверждало данные Морока о том, что в веси нет врага — трудно найти место для нападения лучше, чем эти чертовы огороды, где спрятаться можно разве что за кучами серой ботвы, оставшимися после уборки... Еще неплохо бы в помидорах, подумал Олег, глаза у всех красные от усталости, да вот помидоров нет...
Богдан осторожно выглянул на улицу.
— Пусто.
Йерикка сделал то же.
— Странно что-то, — недоверчиво объявил он. — Солнечный день, только по хозяйству суетиться, а тут никого, как вымерли...
— Ушли стало, — предположил Одрин.
— Угу. А скотину всю оставили... Веска небольшая, всего двенадцать домов. Может, празднуют где чего?
— Нет вроде никаких праздников-то, — напомнил Гостимир, — ни наших, ни крещатых...
— Нет, — согласился Йерикка и ловким прыжком выбрался на улицу. Оказывается, он успел обуться и сейчас стоял, держа пулемет под мышкой и покачиваясь с пятки на носок. — Ладно, — чуть повернул он голову, — пошли искать хозяев, раз они сами не выходят...
...Искать долго не пришлось. Первый дом, в который заглянули, оказался пуст, а во втором обнаружилось полно народу — и из-за стола, выпучив глаза и хватаясь за оружие, повскакали ребята в хорошо знакомой одежде. Наступила полная тишина. И в ней отчетливо прозвучал голос Йерикки:
— А я-то, дурак, подумал, чем тут пахнет по улице? Рыбой.

* * *

— Вот так-то, — заключил Горд, щедрой рукой наливая Гоймиру пива. — Шесть дней последком — восемь боев. Й-ой, и то — из-за негодящего взорванного топливопровода!
— Негодящего? — Гоймир подмигнул тем из своих, кто еще не спал. Дело было уже заполночь, хозяева разошлись по соседям, оставив избу в полном распоряжений гостей.
— Вот слово, всеми Сварожичами клятву даю! — Горд прижал для убедительности ладонь к груди и сделал честные глаза. — И глянуть-то было не на что, и плюнуть-то некуда! Одна-разъединственная труба...
— ...по которой всего и текло-то, что горючее для данванов в Мёртвой Долине, — закончил Добрила, помощник Горда, и все парни из их четы дружно захохотали.
— То-то и оно, — возмутился Горд, — а они так разобиделись, стать мы у них холодильные яблоки скрали! И до того им зачесалось с нами перевидеться, что нам одно и стало — им встречь идти. Повстретились мы аж у Перуновой Кузни и восемь раз сходились вничью. Было у меня семьнадесят, осталось тринадесят воев, и был бы уж их верх, когда бы не Орлик. Тем часом мы-то так шумно стали, что мешали ему на Перуновой Кузне отсыпаться, как он спервоначала боев был. Он и спустился — глянуть, чем дело стало? Не скажу, что не рад был с ним перевидеться. У него-то всего и было, что дванадесят, да выжлоки его меньше моего ждали. А уж там-то вместе-оба мы их убедили, что говорить с нами — только язык трепать... так-то мы тут и есть, а Орлик в обрат на Перунову полез — досыпать. Выжлоки где — не знаю и часом узнать не рвусь.
— Й-ой, а Довбор где? — весело спросил Одрин, имея в виду их с погибшим Сполохом младшего брата и терзая ножом кусок мяса.
Горд и Гоймир мгновенно переглянулись. Одрин всё ещё улыбался. Он не понял. А Олег — понял и закусил губу. Трое братьев в трёх разных четах... Позавчера был убит Сполох, спасшийся при разгроме четы Борислава. А теперь...
Одрин переводил взгляд с Гоймира на Горда и обратно. Отложил нож. Спросил уже напряженно:
— Довбор-то где? Горд?..
Загар сходил с его лица, как смываемая скипидаром краска.
— Ты... ты тише... Одрин... — сам еле слышно попросил Горд. — Война то... и что уж тут...
— Где Довбор? — Одрин встал, со стуком отодвинул скамью и нагнулся через стол к Горду.
— Сядь, сядь... — тихо просил тот.
— Меньшой где?! — и Одрин вцепился в ворот рубахи Горда.
— Руки! Ру-ки, р-руки, й-ой! — Гоймир оторвал руки Одрина от Горда, Йерикка, подскочив сзади, усадил художника на скамью и не дал встать. Горд, даже не пошевелившийся, повторял:
— Сядь, Одрин, сядь... — и кусал щёки.
Йерикка тихо отступил назад. Одрин спрятал лицо в покрытые ссадинами ладони, глухо спросил, не отнимая их:
— Убит ли?
— Да, — отозвался Горд.
— Схоронили где?
— Не возмогли схоронить...
— Добро, — Одрин опустил ладони. Глаза у него были сухими, губы моментально облетело белым. — Мать-то часом завоет... вот что горе-то...
— Сполоха тоже побили, одно с Орлами Вийдановыми разом, — пояснил Гойтмир. — Одринко, подумай сам — где вина Горда? Во что винишь?
— Не виню я, — Одрин смотрел прямо перед собой. — Й-ой, дома бы ему сидеть, дома — пусть бы. Говорили ему мы, да где, мог ли он? Мог ли... За отца месть шёл мстить, младший наш...
— Уходи ты, Одрин, — сказал Гоймир. — Один ты у своих часом. Так уходи, я говорю — нет позора!
— Правда, — подал голос Олег. Йерикка молчал, глядя в угол, и Олег понял — рыжий горец знает ответ Одрина лучше самого Одрина.
— Куда пойду? — Одрин улыбнулся — в белой маске прорезалась черная щель. — Нет... то так... — он повёл ладонью по столу, опрокинул ковш с пивом. — Спать стану. Бывайте.
Он поднялся, опираясь на край стола, словно лез на скалу с грузом за плечами. Горд громко сказал:
— Одрин! А рисунок-то свой помнишь? Город-то свой?! Построим мы его, дай срок — построим!
— А то, — казал Одрин, уже повернувшись к выходу в сени. — И построим. Да вот кто в нем жить станет? Привиды, да скажи, да тени надежд наших...
Он вышел, ударившись плечом в косяк. Горд налил всем пива.
— Негодящий я человек, — угрюмо сказал, он. — Три дня как Довбор-то погинул. А я в глаза его брату глядел да смеялся смехом...
— Отослать его надо, — упрямо заметил Гоймир. — Один из трёх, где мне прощенье искать, когда и его...
— Хватит, — прервал его Йерикка, — как ты его отошлёшь?
— Знать бы...
— Так и ничего... Горд, пива плесни. Вольг, будешь?
— Нет, — резко ответил Олег. И его вдруг прорвало: — Вы мне вот что скажите. Я человек дикий, городской. Вот у себя я паскудство встречал. Часто встречал. Разное — и мелкое, и побольше, и офигенное, со слона. Иной раз морды бил. А чаще... Там кто-то что-то за денежки сделал. А там — не сделал. А кто-то — вроде меня: заметил и промолчал. Тем более — такая отмазка: мол, лет мне еще мало, и незачем свое счастливое детство марать. И готово ещё одно паскудство! Думал — мелочи... — Олег криво усмехнулся. — Смотрел кругом: сколько же хороших людей! Какая же жизнь классная! И ведь и правда! А вот сейчас думаю — пока, это паскудство есть, те, кто умер — и не обязательно тут, братцы, другие войны, они тоже есть, и много их! — они же лежат, как оплеванные! Схитрил, солгал, смолчал — все равно что могилу обоссал! Я, может, сейчас хрень скажу, но мне так кажется: когда кто-то, — и Олег вдруг хрястнул по столу, — подличает, лжет, просто молчит, тогда орать надо — вот тогда они, — Олег ткнул яростным жестом в стену, — все эти сволочи, которых мы под травку отправили, вторую жизнь получают! Фигня это, что душа подонка к Кощею без возврата попадает! Фигня! Чем больше на свете безнаказанной мерзости — тем больше у этих душ воплощений. Но я — я, блин, вернусь! Я тут не сдохну — вот им! — и Олег рубанул ребром ладони по сгибу правой руки. — И тогда мы посмотрим... — и он, неожиданно резко повернувшись, пустил в дверь выхваченный из ножен меч — так, что закругленное лезвие вошло в доску, расколов ее сверху донизу, на пол-ладони и задрожало, как живое. — А проживу я, — с осатанением процедил, вновь поворачиваясь к остальным, Олег, — их всех дольше. Чтоб вбить осиновый кол в их поганую яму! — вспомнил он бессмертного Жеглова.
— Ну ты даёшь, — со странной интонацией произнес Йерикка. А Добрила — с горящими азартом глазами — громко сказал:
— А только свистни, тут и будем, землянин! Правдой ино неправдой к тебе будем, вот слово, ей-пра! — и он хлопнул Олега по плечу.
— И любого завалим, кого скажешь, — добавил Горд. Олег посмотрел кругом. И ответил:
— Спасибо, парни.

Интерлюдия: «Старательский вальсок»

Мы давно называемся взрослыми, 
И не платим мальчишеству дань, 
И за кладом на сказочном острове 
Не стремимся мы в дальнюю даль... 

Ни в пустыню, ни к Полюсу Холода, 
Ни на катере к этакой матери... 
Но, поскольку молчание — золото, 
То и мы, безусловно — старатели! 

Промолчи — попадешь в богачи... 
Промолчи, промолчи, промолчи! 

И, не веря ни сердцу, ни разуму, 
Для надежности спрятав глаза, 
Столько раз мы молчали по-разному! 
(Но не «против», конечно, а «за»...) 

Где теперь крикуны и печальники? 
Отгорели и сгинули смолоду... 
А молчальники вышли в начальники, 
Потому что молчание — золото. 

Промолчи — попадешь в первачи... 
Промолчи, промолчи, промолчи! 

И теперь, когда, стали мы первыми, 
Нас заела речей маета! 
Но под всеми словесными перлами 
Проступает пятно — немота... 

Пусть другие кричат от отчаянья, 
От обиды, от боли, от голода! 
Мы-то знаем — доходней молчание, 
Потому что молчание — золото! 

Вот как просто попасть в богачи, 
Вот как просто попасть в первачи, 
Вот как просто попасть в... палачи. 
Промолчи... Промолчи. Промолчи! 

* * *

Порция хорошей погоды оказалась до неприличия короткой. Северный ветер принес дождь — не холодный, но нудный, и затяжной, это видно было по тучам, обложившим небо и прочно заночевавшим на перевалах.
— А то еще Морана обдувает нас снежком угостить, — ворчал Гостимир — Чуете? То ее дыхание!
— Замолкни, — попросил Гоймир. Он уже давно всматривался куда-то вперед, где высились древние вязы. — Птицы, — пробормотал он. — С недавна не по нраву мне, одно вот так они... летают.
Олег молча с ним согласился. Слишком часто он за последнее время это видел — стаи трупоедов, взлетающих на деревья, когда приближаются люди... И как эти твари сипят с веток, дожидаясь ухода живых...
И то, с чего они взлетают.
— Пошли, — сказал Гоймир, и на этот раз ни у кого не возникло желания его поправить...
...До вязов оказалось неблизко. И чем больше шагали горцы по раскисшей земле, тем большее беспокойство ощущал Олег. Беспокойство навязчивое и тягучее, предчувствие большой беды. Он не мог разобраться, в чем эта беда, кому она грозит, но ощущение, прочно поселившееся в нем, томило мальчишку, как ломота в теле при высокой температуре.
Потом стала видна просека. Словно что-то тяжелое прилетело со стороны оставленной вчера утром Ольховатки и, снижаясь, в пахалось в гущу деревьев, ушло, ломая и раскидывая их, в чащу. «Самолет упал», — первое, что подумал Олег, но тут же вспомнил, что нет тут самолетов. И открыл рот, но услышал голос Йерикки:
— Вельбот упал. Садился на планере.
— Вельбот? — переспросил Гоймир. — То ли сплю я?
— Если так — ты украл мой сон, — пожал плечами Йерикка. — Вельбот упал, — повторил он. — Они садятся на планере, когда отказывает энергоприемник, а это бывает очень редко.
Олег не совсем понял, что говорил Йерикка. И, кстати, сообразил, что очень мало знает о том, как и почему летают вельботы данванов.
— И Кощей с ним, раз упал, — нервно сказал кто-то, — Нам каким местом припекло?
— Если он сел на планере — там могут быть живые, — напомнил Йерикка, и все, подобравшись, посмотрели в сторону Гоймира.
— Глянем, — решил тот, и, повинуясь его жесту, чета рассыпалась в цепь. — Кого вытропите — сводите. И — тихо, — добавил Гоймир и первым, как и положено князю, бесшумно зашагал в изуродованную чащу...
...Вельбот наверное сумел бы сесть — выпустив короткие широкие отростки-крылья, он планировал в чащу, как ножом, срезая даже не тоненькие деревья. Но навстречу попался невероятно могучий, кряжистый дуб — и они лежали рядом: вывороченное из земли с корнями славянское дерево и наполовину сложенный в неразборчиво-уродливую гармошку данванский агрегат. Одно крыло разлаписто торчало вверх — лопнувшее до половины от удара. Второе крыло оторвалось и лежало чуть позади, как серебристый плавник невиданной рыбины.
— Одно так и мы в горах-то садились...— прошептал Яромир, и Гоймир яростно на него зыркнул — на взгляд Олега, зря.
Горцы неспешно окружили вельбот, не приближаясь к нему. Олег подошел тоже. Он не мог никак сообразить, что же такое кажется странным в этой машине... Размеры? Вельбот был больше транспортника... Нет, не размеры... Что же, что?..
— Вот странный цвет, — удивленно заметил Богдан, нагибаясь, чтобы рассмотреть брюхо. — Й-ой, а низом-то!
Серебристый сверху, внизу вельбот был ярко-алым. Крылья украшали две диагональные полосы — золотая и прерывистая зеленая... Да, вот оно! Что за цвет?! Олег повернулся к Йерикке:
— Они что, свихнулись — так красить машину?!
Йерикка не ответил. Он то морщил лоб, то оскаливал зубы — и стоял на месте, тогда как остальные горцы бродили вокруг машины, ища место, где можно попасть внутрь. Вид у рыжего горца был такой, словно он мучительно старается вспомнить что-то важное...
И, едва Олег успел об этом подумать, как его осенило. Он дернул Йерикку за рукав со словами:
— Гражданская...
— ...машина, — потрясенно, словно сделал открытие, закончил Йерикка и посмотрел на Олега. — Это «андхейб» службы гражданских перевозок «Дильте ордсто», отец летал на таких... Боги, я их сто лет не видел!
— Если он гражданский, то что он тут делал? — непонимающе спросил Олег, удивляясь сам себе: с его глаз словно упала пелена. Ну конечно, вот такими пестрыми были и гражданские самолеты Земли, а он-то... Закоротило его этой войной!
— Это как раз понятно, — вздохнул Йерикка. — Рейс из столицы на Невзгляд идет через Северный Полюс, ведь там тоньше всего атмосфера и легче уйти в космос... Но неужели отказал энергоприемник?! Я про такое с гражданскими машинами и не слышал!
— Не повезло, — философски пожал плечами Олег. — А вот где данваны?
— Погибли, — предположил Йерикка. Тут как раз спереди крикнули, что лобовое стекло залито кровью — очевидно, экипаж изнутри шмякнуло при ударе.
Продолжить разговор или перейти к осмотру друзья однако не успели. Данок окликнул от опушки:
— Й-ой, Йерикка, то что тут?!
— Пошли глянем, — отпихнув локтем пулемет, Йерикка зашагал на голос.
Несколько мальчишек стояли возле связанной из веток треноги примерно по пояс человеку, разлаписто закрывшей собой участок вскопанной земли. На одной из сторон треноги старательно была прикручена металлическая квадратная пластинка — какая-то деталь обшивки вельбота — исчерканная зелеными строчками линейного алфавита. Венчал надпись сделанный этим же цветом рисунок Грифона Данвэ.
— Могила, — изумленно выдохнул Йерикка, останавливаясь, как вкопанный. — Я их ни разу не видел, только слышал, какие они... Парни, это данванская могила! — на его удивленный крик начали подтягиваться, бросив осмотр, остальные, а Йерикка, нагнувшись, словно плохо видел, прочел: — Ан Фарт йорд Кортен... ан Рунто йорд Лески... ан Рунто йорд Пенвик... лок Арвэ йорд Ритан... дэм Фарт й'Кассе... дэм Джиан й'Вэл... дэм Риан й'Вэл... вим Леи й'Ост... Тут лежат трое взрослых мужчин, взрослая женщина, три мальчика и девочка.
Ответом ему было удивленно-непонимающее молчание. Все переваривали информацию. Точнее, ее часть, заключавшуюся в том, что тут лежат... ДЕТИ ДАНВАНОВ. Но... разве у данванов могут быть ДЕТИ?! Разве злые духи любят, сходятся по любви, рожают, как люди?! Нет, каждый из мальчишек знал, что это так и есть, это должно так быть, ведь откуда-то берутся данваны... но сердце не могло принять того, что все понимали умом. И даже Йерикка молчал — он тоже НИКОГДА не видел данванских детей, они не жили даже в тех частях городов, что были взяты данванами под свои крепости.
— Экскурсия, — вдруг сказал Олег. Не Вольг, а именно Олег, в котором разом ожили дремавшие воспоминания о жизни на Земле. К нему повернулись удивленные лица, и мальчишка нетерпеливо объяснил: — Ну как вы не врубаетесь?! Это экскурсия, просто экскурсия! Какие-нибудь отличники или победители олиипиад, им устроили такую экскурсию. Может, они не из какого города и не летели, а просто облетали Мир, любовались сверху, а им читали лекцию или показывали достопримечательности... Обратите внимание, дети, внизу — Темная Гора, высочайшая вершина, континента...
— Харр Хамар, — поправил Йерикка НИКАКИМ голосом. Олег переспросил:
— А?
— Темная Гора на их картах — Харр Хамар...
Его слова будто обрушили плотину. Олег увидел, как раздуваются ноздри ребят, как они сжимают руки в кулаки. Как?! Не на отвоеванной земле, на все еще свободной славянской земле — данваны уже заготовили названия для рек и гор, для долин и озер?! Почему-то это подействовало на большинство горцев сильнее, чем сожженные веси и убитые друзья.
— Харр Хамар, так? — сдавленным голосом спросил Гоймир. — А и добро на том... То ли все погибли?
— Не все! — Резан махал от опушки образованной падением просеки — за вельботом. — Тропу пробили, что тебе секачи! Вот она!
Все бросились туда. Действительно, тропа вчерашней давности свидетельствовала о том, что сколько-то данванов ушли с места катастрофы своими ногами. Опытные глаза горцев определили, что шли они медленно, и было их десятка два-два с половиной.
— Там что у нас? — Гоймир сощурился. Йерикка ответил:
— Черная Пуща, весь такая. Версты три.
— Так и пойдем, — тоном приказа отрезал Гоймир. — Перевидимся, случай-то й-ой как редкостный!
И первым зарысил в чащу.
Олег задержался. И Йерикка задержался тоже, потому что понял, зачем задержался Олег.
— К чему это? — хмуро спросил землянин, глядя на поломанные деревья. — Дети и женщины....
— Дети и женщины? — спросил Йерикка недоуменно. — А Панково? Каменный Увал? Сосенкин Яр? Мне что, все перечислить?! Стрелково, город Каменных Котов! — Ты же сам говорил — их нужно убивать!.. И мы будем их убивать! Еще как будем! — глаза Йерикки горели, ноздри раздулись и отвердели. — Пусть не думают, что это — как ты сказал?! — экскурсия! Из их благополучного мира — уж не знаю, где он! — в наш, где война!
— Они не виноваты в войне, — тихо, но упрямо сказал Олег. — Это взрослые. Отцы и старшие братья...
— Скажи это, когда вешают, мучают и жгут наших, — посоветовал Йерикка ровным тоном. — Скажи ИХ отцам и старшим братьям, что НАШИ женщины, дети и старики не виноваты в том, что мы воюем. Скажи — и посмотри, остановятся ли они, — Йерикка говорил спокойно, но Олега отшатнуло от его глаз — физическим толчком. — Крикни, что наши родичи ни при чем! Думаешь, сражаются только те, кто держит оружие? Нет, воюют все. На любой стороне все и всегда воюют, ВСЕ ЛЮДИ. «Наши», «не наши»... а что скажешь ты о ребенке из лесной веси, который родился в ночь погрома и не был еще ни славянином, ни данваном, ни анласом — но был сожжен вместе с остальными... за компанию?!
— Ничего не скажу, — отчаянно выдохнул Олег. — Но это... НЕПРАВИЛЬНО! Нельзя делать добро грязными руками!
— Так делай его чистыми! — крикнул, не выдержав, Йерикка. — Не можешь — не мешай! Ты идешь?!
— Да! — огрызнулся Олег.

* * *

Войт Черной Пущи — высокий, седой старик — побледнев, медленно поднялся из-за стола, навстречу незваным гостям. Йерикка шагнул влево, держа пулемет на локоть. Олег — вправо, автомат висел поперек груди... Гоймир подошел к войту вплотную, их разделял лишь стол.
— Данванов приветил, седая голова? — тихо и страшно спросил он. — Что ж так оно? Прикинул — не придем? Прикинул — нет стать горцев?
— Не мог я им отказать, князь, — старик стоял прямо, только левое веко подергивалось. Молчали, сбившись в кучку в углу, его семейные.
— Не мог? — спросил Гоймир, не сводя с него глаз, — А то пулемет тебе в голову приперли? Дом палить злобились? Домашних твоих на огне жгли?
— Я не из страха их принял, — тихо ответил старик. — Там одни детишки, все больше вас моложе... поранение есть.
— Хватит, — оборвал его Гоймир, — слушать тоска... Сам их расселял? Не то разобрали... по доброте?
— Разобрали... Внучек, — умоляюще сказал войт, — не тронь их. Христом-богом прошу, матерью твоей заклинаю... Того ж и ваши боги не велят — беззащитных рубить... Маленькие там у них, в братья младшие тебе годятся...
— Родных братьев не было у меня, — ответил Гоймир. — А братана одного у меня спалили данваны — заживо.
— Они ж не винова...
Под столом Гоймир яростно ударил старика ногой в пах.
— Мх... — кашлянул старик, сгибаясь пополам. Поднял искажённое лицо: — Не тронь их, внучек... бога ради...
— Ты!.. — кулак Гоймира в краге взлетел, но рука Йерикки перехватила его над головой. Гоймир обернулся — с такими страшными глазами, что Олег поежился — окажись он на месте Йерикки, и лежать бы ему на полу с пулей в голове...
— Ты что творишь, князь! — гневно крикнул Йерикка. — Вот то и правда не дело! Ты что старого бьёшь?!
Гоймир без слов огрызнулся — рыкнул — и выскочил за дверь, только плащ обмел косяк. Олег сердито бросил дрожащим в углу:
— Не тряситесь, не тронем... Пошли, Эрик.
На душе у него было невыразимо гадко...
...Из двух домов, где отдыхали данваны, стреляли — не часто, но метко, и из того и из другого. Ракетные пули с треском взрывались в бревнах, крошили стены сараев и хлевов, за которыми скрывались горцы. Олег определил на слух — пара или тройка пистолетов, не больше... но подставляться глупо.
— Наружу! — надсаживался Гоймир, лежа у стены сарая с ППШ наперевес. — Все разом выходите! Живой ногой, не то подпалим, гадючье семя!
— Файле ан хоорз, славс слим! — отчаянно крикнул высокий мальчишеский голос, и пистолеты зачастили снова.
— Ну, про меня с конем он напраслину сказал... — пробормотал Гоймир и поднял руку, чтобы отдать приказ... но боковое стекло в ближнем доме с мелодичным звоном вылетело, наружу, перекатываясь, выпрыгнул гибкий, собранный в комок мускулов человек. Он не собирался бежать — встав не колено, открыл яростный огонь по залегшим горцам из пистолета, что-то крича. Олег видел искажённое юное лицо над воротником куртки — плотным, стоячим, широким — и дергающийся пистолет в голых руках, вылезших из размашистых рукавов, что-то, похожее на большие часы — на левом запястье... Рыжий, как и все виденные Олегов данваны, мальчишка стрелял снова и снова, магазин его пистолета казался бесконечным, еще два ствола поддерживали из окон — и Олег увидел, как из распахнувшихся дверей крайнего дома — дальнего от него, Олега, от Гоймира и Йерикки — выскочили, сбежали по крыльцу и бросились через улицу к огородам несколько девчонок, прижимавших к себе младших детей.
Три пистолета давали им призрачный шанс бежать.
Очень призрачный, развеявшийся тут же.
Чья-то кучная очередь угодила в грудь мальчишки, и его швырнуло на спину. Олег видел, как он встал на «мостик», выплевывая кровь изо рта и колотя каблуками в пыли... Его пистолет все еще продолжал стрелять... В бегущих девчонок тоже начали палить, и две упали; стрельбу прорезал истошный крик, его перекрыл озверелый рев:
— Кто дрягнется — пулю промежь зенок!— и тут же взаимоисключающее: — Сюда, живой ногой!
— Скиван! — отчаянно кричали из дома. — Скиван, фрам! — и стонущее-отчаянное: — Фра-а-ам, йоооо...
— Сюда!!! — продолжал, опять кто-то, и Олег узнал Одрина: стоя на колене за углом сарая, он взмахивал стволом ППС, и девчонки, задержавшись около двух лежащих подруг, поплелись обратно, медленно и обреченно. А Гоймир кричал уже:
— Выходите! Разом выходите, не то часом кончим их! Ну!
— Най драган! — прокричал Йерикка. — Йов свистерин...
— Скунда! — огрызнулись из дома, и в пыль вылетел пистолет. Несколькими секундами позже из окна другого дома так же был выброшен второй.
— Выходят, — коротко бросил Йерикка. Гоймир кивнул, приказал Олегу:
— Вольг, дом по заду обойди, не ровен час — в лес потекут... Рван, а тот — твой!
— Иду, — кивнул Олег. Пригибаясь, перебежал к плетню, скользнул под ним, обогнул дом, держась за пристройками, потом — выбежал в сад, примыкавший к лесу почти вплотную, и взял на прицел окна.
И, едва он это сделал, как из окна ловко спрыгнула девчонка помладше его, в поблескивающих металлом брючках, каких-то сандалетах и просторной, явно мальчишеской куртке. Не оглядываясь, она протянула руки к окну:
— Скиван!..— услышал Олег ее торопливый голос. — Ххах, о, слапр ценав!.. Скунда, скунда, най усфилма...
С подоконника ей в руки сполз пацан лет четырех — с огромными от страха и напряжения глазами, но не плачущий, он лишь пыхтел. Девчонка прижала его к себе и, обернувшись, увидела Олега, стоявшего у ближайшего дерева с автоматом наперевес.
Секунду они все трое смотрели друг на друга. Потом мальчишка зажмурился и хныкнул. Девчонка прижала его к боку обеими руками и выдохнула ненавидяще:
— Слим стиер... славс ратта... Най хавиан, айбеним, беним, бним,йланос!
Губы ее дрогнули и она плюнула в Олега, но не попала.
— Беги, — немногочисленные данванские слова вылетели из головы мальчишки разом. — Беги в лес. Прячься, беги! — и он махнул рукой, посторонившись.
Девчонка отступила назад, неверяще глядя на Олега. Потом стрельнула глазами за его спину и криво усмехнулась. Кивнула на автомат:
— Скиота ин артс? Лайс...
— Беги, застрелю! — выкрикнул Олег. И она метнулась отчаянным прыжком, таща за собой мальчишку, побежала среди кустов, пригибаясь и петляя... Олег отвернулся...
...Двое парней лет по 14-16 стояли впереди, словно закрывая собой остальных. У одного левое плечо было замотано оторванным рукавом куртки — небрежно, наспех. Олег обратил внимание, что материя не впитывает кровь, и та все никак не уймется. «Этих убить будет легче, — обмирая, подумал Олег, — а остальные?!»
А остальных было много. Пять девчонок того же возраста, что и парни. И полтора десятка мелкоты лет до десяти, не старше. Эти сбились кучкой, прижались к старшим девчонками, а те, словно наседки крыльями — цыплят, закрыли их руками. Словно это могло от чего-то спасти... Еще двое — мальчишка и девчонка лет по 12-13 — лежали на земле, как их вынесли из дома. Они получили переломы еще во время аварии.
Никто из данванов не плакал. Сухими, ненавидящими глазами они смотрели на стоящих перед ними горцев. А между двумя группами лежали — тоже в пыли — трупы двух девчонок, убитых во время бегства, застреленного мальчишки и еще двух маленьких девочек, которых пули достали в домах.
Все молчали, глядя друг на друга через оружие и трупы.
Рассеянно, ни зачем, Олег отмечал, что данваны похожи на его приятелей с Земли — нет, не внешне, а одеждой: довольно яркой, пестренькой, разнообразной... и вон у того в кармане сиди-плейер... Только — Олег подумал честно — едва ли его ровесники с Земли смогли вести себя так под дулами автоматов в руках врагов.
На руках у одного из маленьких мальчишек сидел смешной зверь, похожий на белку и хомяка одновременно. Он сидел беспечно, подергивая розово-фиолетовым носиком, и мальчишка, не сводя глаз с горцев, поглаживал зверя по затылку и что-то шептал: успокаивал, наверное...
Стоящий слева Одрин — Одрин, у которого погибли двое братьев — медленно потянул из ножен меч. Кто-то из девчонок ахнул, но раненый парень зло и громко прикрикнул и, дерзко улыбаясь, бросил в лицо Одрину:
— У итч мин свара, ир стим алла хайлс.
Его друг засмеялся и, хлопнув раненого по здоровому плечу, сплюнул под ноги Одрину.
Они не просили ни за себя, ни за младших, ни за девчонок.
— Он говорит, — механически перевел Йерикка, — чтобы ты начинал с него, потому что он тут самый опасный.
Одрин покосился на Йерикку безумными глазами и сделал еще шаг, отводя меч для потрошащего, беспощадно-убойного удара в живот. На улыбающемся лице данвана выступил пот, но он не пошевелился. А его сосед напрягся, и Олег понял, что сейчас тот бросится на Одрина...
Мальчишка лет восьми, выскочив из общей кучки, встал на широко расставленных ногах перед раненым старшим парнем, раскинув руки и крикнул звонко:
— Форвост беним им зоу, стод!
Олег слышал и видел все это словно бы со стороны, зная — сейчас и случится непоправимое, дикое, то, что обрушит мир, в который он начал уже верить...
Меч выпал из руки Одрина и, воткнувшись в мягкую землю, закачался, словно бы укоризненно кивал головой человек. Одрин и не посмотрел на него, но данваны проводили орудие удивленными взглядами и вновь вскинули глаза — непонимающие, искренне недоуменные. Младший отшагнул к раненому, и тот прижал его к животу здоровой рукой. Второй парень не делал попытки схватить оружие — он моргал светлыми ресницами, не сводя теперь глаз с Одрина — как будто силился понять что-то очень важное и необъяснимое совершенно.

— Боги, — выдохнул Одрин, но стояла такая тишь, что его услышали все, — а и что я часом делать хотел, кой дело-то?!. Кого рубить-то надумал, кто те думки мне нашептал?!. Ума я лишился, ума лишился, простите меня, боги, навьи, да вся Верья — простите! — он закрыл лицо руками и побрел куда-то, не разбирая дороги.
— Кто рубить-то станет? — хмуро спросил Гоймир. Ему ответил Резан — зло и быстро:
— Да кто станет — никто! Часом полюбовались на них, а и пусть живут!
И все облегченно задвигалась, заговорили, уже не обращая внимания на изумленно-неподвижных данванов. Но потом послышался смех.
Смеялся раненый. Нет, это была не истерика при мысли о том, что опасность миновала. Это звучал искренний и издевательский смех — юный данван заливался им и, кивая подбородком в сторону славян, что-то быстро и неразборчиво говорил своим.
И такой недобрый и презрительный был этот смех, что Олег почувствовал острое желание САМОМУ зарубить смеющегося.
Гоймир повернулся на смех, но не притронулся к оружию. Он смотрел на данвана... и тот перестал смеяться, но глаз не опустил, ответил своим — высокомерно-презрительным — взглядом.
— Переведи ему... — начал Гоймир, обращаясь к Йерикке, но данван перебил его:
— Не надо переведи. Я учу ваш язык. Интересный язык. Когда вы подохнете все, он останется, потому что его учить кое-кто у нас. Вам хорошо, у вас интересный язык.
— Добро, — кивнул Гоймир. — Тогда слушай.
— Что ты станешь говорить? — данван поморщился. — Ты дурак. Ты не убил врага. Мы вырастем. Ты будешь жалко... жалеть. Взрослого Сына Грифона убить трудно.
Олег сглотнул. Слова данвана очень напоминали то, что говорил Йерикка. Очень. Но Гоймир не обратил внимания на слова данвана:
— Да, мы вас не убили, — кивнул он. — Часом живите. Живите. Растите. И — как вырастете! — то убивайте нас. Когда сможете. Когда совесть позволит... Пошли отсюда Рыси. Нечего на них смотреть...
... Богдан догнал Олега, шагавшего в середине цепочка, уже когда они прошли версты три от веси. Радостно улыбаясь, он протянул старшему другу данванскую куртку зеленовато-серой расцветки:
— От то! Держи! Как по тебе, я прикинул, твоя-то уж и вовсе в ремки стала, а мертвому она без нужды...
— Уйди, — сквозь зубы процедил Олег. И, оттолкнув Богдана, ускорил шаг.

* * *

Йерикка отыскал Олега почти сразу. Тот ушёл от лагеря вверх по скалам и сейчас стоял в нише на какой-то небольшой площадке, прислонившись лбом к граниту и упершись ладонями по обе стороны головы. Широко расставив ноги... Йерикка перешёл на шаг. Вольг казался ему человеком, которого вот-вот расстреляют. Сходство было до такой степени жутким, что Йерикка оглянулся, положив ладонь на пулемет.
Конечно, никого рядом не было. И Олег, услышав быстрые мягкие шаги, оттолкнулся ладонями, поворачиваясь;
— Это ты... — рыжий горец увидел отчужденное лицо, белые губы, темные круги под глазами:— Чего пришёл?
— Увидел, что ты убежал, — Йерикка пожал плечами, сел на камень. — Забеспокоился...
Олег вдруг искривил губы и, резко повернувшись всем телом, отрывисто и громко заговорил — это было так неожиданно, что Йерикка даже пошатнулся на камне:
— Хватит врать! Забеспокоился он! Как же! Разве мы умеем беспокоиться за кого-то? Жалеть умеем?! Мы только убивать умеем — правда, отлично... вот ты и заволновался: куда там делся лучший снайпер племени?!. Всё вранье! Все былины врут! Мы по шейку в крови идем, в своей, в чужой, вот и все дела! Мы захлёбываемся этой кровью, а впереди — только смерть! Я не боюсь умереть, но я не желаю умирать в грязи!
— Плохо тебе? — тихо спросил Йерикка. — Мне тоже гадко. Как вспомню, ЧТО я хотел делать... Только кровь не грязь, ты не путай.
— А! Да! Конечно! — Олег то ли засмеялся, то ли всхлипнул. — Давай, говори мне правильные слова, чтобы я построился в колонну по два и с песней замаршировал в атаку! Ты же умеешь красиво говорить! Ты там, около вельбота, так здорово пел! Что же молчишь-то, философ х...в?!
— Я? — Иерикка не пошевелился. Ветерок ерошил его волосы. — Жду, что ты ещё скажешь. — Йо-мое! — от этих простых слов Олег затрясло. — Что ещё?! Ну на! Мы не люди! Мы перестали быть людьми!
Йерикка совершенно спокойно кивнул головой:
— Верно.
— Мы убийцы!
— Верно!
— Мы звери!
— Нет.
От этих размеренно падающих, похожих на свинцовые шары серо-равнодушных слов Олег потерялся. Йерикка смотрел на него с интересом и без сочувствия. Молчание длилось почти минуту, и рыжий горец сказал:
— Я не услышал ничего нового. А будь мы зверями, никто из НИХ не ушел бы из веси. Тебя привели в такое возбуждение прописные истины войны?
— Ты!.. — Олег шагнул вперед, сжав кулаки. — Не смей усмехаться, слышишь!? Чертова ищейка, что, да как, да почему... Чего ты сюда приперся?! Я тебя звал?! Я тебя просил?!
— Я уже сказал, что беспокоился за тебя, — не меняя позы, пояснил Йерикка. — Убери руки, я не стану с тобой драться.
— Ну и... — Олег облизнул губы. — Тех двух девчонок застрелил не ты?.. Молчи, молчи, а я пойду. Ухожу я. И пошло оно все... И не пробуй меня задержать!
Йерикка покачал головой:
— Да нет, зачем... Иди. Ты нам ничего не должен. Дойдёшь, думаю... Только вот Рысье Логово обойди стороной.
— Угрожаешь?! — резко спросил Олег и напрягся, как большой и страшный хищный зверь. Йерикка усмехнулся углом жесткого, прямого рта:
— Зачем... Просто я не думаю, что тебе будет приятно смотреть в глаза Бранке. Хоть она и тоже девчонка. А впрочем — дикая славянка, что тебе до нее...
Казалось, что Олег все-таки бросится на горца. Но — удержался, только сузил глаза:
— Бранка... да что она знает о том, какая тут война, что может знать?!
И тогда Йерикка, отвернувшийся было в сторону, посмотрел в лицо Олега. И спросил с удивленным презрением:
— А ты хочешь, чтобы она что-то об этом знала?!. Мне-то казалось, что ты сюда пошел, чтобы защитить ее от этого знания!.. Да ты и впрямь струсил, Вольг. Я-то думал, что ты просто устал, как и я, а ты... — он помедлил, смерил побледневшего, опершегося на выступ скалы Олега долгим взглядом и закончил уже с откровенные презрением: — Ты струсил! И предаешь не только нашу землю — но и СВОЮ любовь!
Они стояли, глядя друг на друга. Потом Олег поднял ладони к лицу и отвернулся. Плечи его задрожали, и голос, и когда он вновь заговорил, прерывался:
— Мы все умрём... мы умрём... мы все будем лежать среди камней... а они будут ходить вокруг и смотреть, как мы гнием... мы не сможем победить.
«Мы уже победили», — хотел сказать Йерикка, потому что это была правда. Сказать — и уйти, потому, что с трусом не о чем разговаривать.
— Вольг, — вместо этого осторожно и мягко спросил он, — ты так боишься умереть?
— Дурак! — выкрикнул Олег, убирая руки от лица. — Ой, дурак, идиот! Я боюсь смерти! Ничего я не боюсь уже! Дурак, дурак, дурак! Мы же спим с этой смертью, мы трахаем ее! Дурак! Я— боюсь?!.
— Погоди. Не кричи. — Йерикка протянул руку, но Олег яростно отстранился. — Ладно, — примирительно сказал. Йерикка, — не буду тебя трогать. Чего ты завелся? Пошли в лагерь.
— Ты ничего не понимаешь! — Олег застонал, и Йерикка вздрогнул: так стонут раненые в живот люди. — Это же... БЕССМЫСЛЕННО!
— Мы победим, — твердо сказал Йерикка. — Мы обязательно победим.
Олег засмеялся. Он смеялся и плакал — и более страшного зрелища, местное слово, Йерикке не доводилось видеть. Сквозь дикие звуки Олег выговорил:
— Ну и что? Ну и ЧТО? Ну и победим даже. А что дальше?! Кто мне вернет... МЕНЯ?
И тогда Йерикка понял. Понял и испугался еще больше. Он уже знал, что Олег сейчас скажет, знал так же хорошо, как свои собственные мысли. «Молчи, — попросил он немо, взглядом, — я тебя прошу, молчи. С тобой этого не могло случиться. Молчи, я ведь не знаю, что тебе возразить, молчи!..».
— Я запутался, Эрик, — в голосе Олега прозвучала такая тоска, что мир вокруг стал однотонно-серым, а дождь обрадованно зашуршал по камням. — Я больше не знаю, где добро, а где зло. Все смешалось вокруг...— он устало вздохнул и привалился к камню. — Я не трус...
— Я знаю! — Йерикка шагнул к нему. — Я сказал это со зла, слышишь, братишка, со зла, потому что там, у вельбота, ты один был прав, ты один говорил по Верье!
— И ничего я не боюсь, никакой смерти, никакой боли... Но ЗАЧЕМ? — спросил он, требовательно посмотрев в глаза Йерикке. — Раньше во всем этом был смысл. Я точно знаю, что был... А сейчас... — он прислонился щекой к камню. Белый профиль на красном граните за серой вуалью дождя. Йерикке вдруг показалось, что его друг сейчас умрет, что он УЖЕ умер... — Получается, что цена за нашу правду выше самой правды.
— Ничего не может быть выше правды, — возразил Йерикка.
— Чьей? — задал Олег страшный вопрос. — Я смотрел в глаза этих ребят и девчонок — в них тоже правда. Их правда, наша правда, чья-то правда... А где та, настоящая, ради которой стоит жить?
Йерикка больше не искал слов. Он сражался за друга, сражался за любимого смелого, отчаянного, непреклонно-честного младшего братишку, сражался со всей войной, с огромной мерзкой тварью, которая хотела сожрать Олега... а в поединке тело отвечает на выпады врага раньше, чем сообразит неповоротливый мозг.
— Ты показал нам, где эта правда. МНЕ показал, — ответил рыжий горец. — Ты показал, что беззащитных и бессильных не убивают. Что даже у самой страшной войны есть честь и совесть. Тебя смутило, что ОНИ храбры и решительны? Это так. Но вспомни слова этого храброго и решительного убийцы. И если ты не поймешь, ГДЕ правда — тебе и точно лучше уйти. Никто из НИХ не задумался бы убить раненых и безоружных детей. А мы — не убили. Нам стало СТЫДНО уже от того, что мы схватились за мечи — вот правда! Так о каком же «все равно» ты говоришь?! Что вообще ты сравниваешь?! В чем запутался — в трех соснах?! Добро и зло он разучился различать, спасите его от сложной философии, а то дурные сны будут тревожить!
Йерикка схватил Олега за плечи и с ненаигранной злостью тряхнул. Потом как-то сразу остыл и смущенно улыбнулся, переводя дух:
— Довел ты меня...
Олег шмыгал носом. Потом тихо попросил:
— Прости... я просто...
Что-то, очень похожее на нежность, мелькнуло в глазах горца. Он обнял землянина одной рукой и накинул на него край плаща:
— На ветер в своем рванье убежал, дурак... — тоном папаши сказал он, притянув Олега ближе. — Пошли, умоешься.
— Угу, — благодарно хрюкнул Олег. Вдвоем они зашагали к ручью, текшему у подножья скал. Олег угрюмо сказал:
— Я как с ума сошел... понимаешь, они похожи на наших, очень...
— Бывает, — Йерикка пожал ему плечо. — Ты прости, я там наорал на тебя разного...
— Ничего, в таких случаях надо пинать в копчик изо всей силы. В целях элементарного прекращения паники...
Йерикка засмеялся и растрепал волосы Олега. Тот отстранился, недовольно пробормотал:
— Ага, нашел младшего брата!
— А что — нет? — весело спросил Йерикка, подумав — Олег угадал его мысли. Олег махнул рукой:
— Черт с тобой, братишка. Только учти, брат — не отец, братья и дерутся...
— Ладно, резервирую за тобой право на физическое сопротивление, если вдруг решу воспитывать тебя не по делу.
— Скажи по-русски.
— Короче, можешь врезать мне по зубам, если, как ты говоришь, выступлю не по теме.
— Теперь — понял и ловлю на слове.
Они подошли к ручью. Олег опустился на колени, но умываться не стал. И спросил вдруг:
— Как ты думаешь, мы погибнем?
Иерикка долго не отвечал. Молчал и лишь слизывал с губ дождевые капли. Олег не торопил его. Он ждал...
И Йерикка прочел:

— Пускай до последнего часа расплаты, 
До дня торжества — недалекого дня 
И мне не дожить... как и многим ребятам, 
Что были нисколько не хуже меня. 

Я долю свою по-солдатски приемлю, 
Ведь если бы смерть выбирать нам, друзья, 
То лучше, чем смерть за родимую землю, 
И выбрать нельзя... 

* * *

Богдан обиженно сопел в плащ. Правда, уже не столь обиженно, как полчаса назад, когда Олег только-только подсел к нему — чтобы просить прошения за толчок и позже брошенную в лицо куртку. И сейчас, сидя рядом, повторял в сотый раз:
— Ну дурак я, дурак. Что тут еще сказать? Не обижайся, ну, честное слово, не хотел я... правда! — это прозвучало так жалобно, что даже смешно, и Олег осекся, а Богдан отчетливо хихикнул и вдруг сел. Но лицо его было серьезным, когда он спросил:
— Часом не держишь зла?
— Это я должен спросить, — неловко ответил Олег.
— Добро... — Богдан снова засмеялся: — Поцеловал бы тебя, да ты прыгаешь от того, что горный козел. Вот, подобрал я ее одно, — он рывком придвинул крошно и достал аккуратно свернутую куртку. — Держи, я думал-то... — он смутился и умолк.
— Спасибо, — искренне сказал Олег, снимая жилет и расстегивая свою ковбойку. Потянул рукав, снимая и ее, и рукав... остался в пальцах, оторвавшись у плеча. — Мда, очень вовремя! — констатировал он, отбрасывая бренные останки верой и правдой служившей ковбойки. — Упокой господи... ух, как холодно! — он нырнул в куртку и удивленно застыл, когда она вдруг мягко и удобно облегла тело хозяина. — Ого! Как влитая!
— Правда?! — Богдан просиял, но тут же обвернулся: — Ну и добро, — и засвистел сквозь зубы, но тут же оборвал себя ворчливо: — Одно у тебя подхватил.
Олег треснул его по затылку:
— Лови! Поймал?
— А то...— Богдан потер затылок.
— Поздравляю. Хороший вратарь.
— Кто?
Олег не ответил, и стало слышно, как Гоймир разговаривает с Резаном, а Гостимир? А Гостимир напевает неподалеку:

— ...что спешит чужая рать —  
волю отбирать, ребята... 

Подошел Йерикка. Посмотрел сверху вниз, предложил:
— Пройдемся?
— Пошли, — Олег встал, с удовольствием ощущая, как здорово в куртке, но накидывая плащ. — Ложись дрыхнуть, Богдан.
— Станут красть — кричите криком, — мальчишка зевнул во весь рот и улегся, натянув на голову плащ. Не глядя, выпростал руку, нашарил и пристроил под головой крошно...
...Они отошли шагов на тридцать, к тому ручью, из которого умывался Олег. Йерикка помалкивал, но Олег хорошо понимал: сейчас он скажет что-нибудь такое, от чего останется лишь потереть лоб. А Йерикка молчал, подбирал камешки и булькал их в ручей. Олег уже собирался сам затеять разговор, но Йерикка булькнул еще один камешек, вздохнул и заговорил:
— Скоро нас прижмут.
— Ту думаешь? — встревожился Олег. Йерикка покачал головой:
— Не думаю. ЧУВСТВУЮ.
— Ясно, — коротко ответил Олег. — Гоймиру сказал?
— Он и сам чувствует, не беспокойся... Давай послушаем это, — вдруг прервал сам себя Йерикка... — Мне нравится эта былина...
Гостимир пел неподалеку:

— Сердце, не грусти. 
Птица, пролети, 
Пуля, вдали просвисти. 

Горе и беда 
Сгинут навсегда 
Плечи расправят года! 

Много сотен дней 
Только храп коней, 
Ветер к ночи холодней... 

Подошел Гоймир неслышно, встал рядом: 
— Завтра уходим по утру. С полуночи обойдем Светлоозеро по Кровавым Горам, да и выйдем на Смеющуюся.
— Может, прямо сейчас? — спросил Йерикка, стегая былинкой по куту. — Я что-то...
— То ж и я , — не дал даже сказать Гоймир, — да все в лежку. Хоть малое время передыхом будем...
— Ладно, — кивнул Йерика. — Дайте дослушать.

— Веку не солги, 
Другу помоги 
Трусить в бою не моги. 

Мы живём сейчас, 
Но, может быть, не раз 
После расскажут про нас! 

Песней станем мы, 
Сказкой станем мы, 
Будем, как правда, прямы! 

Жили мы не зря, 
Были — как заря, 
В небе победно горя... 

* * *

Снежные заряды шли один за другим, хлеща камни. Они приходили с моря, из его свинцовой дали, а в те моменты, когда, снег переставал, нижняя кромка туч садилась на скалы, окутывая их туманом.
— Живей, живей! — хрипел где-то в тумане Гоймир. Олег слышал, как надорванно дышат вокруг ребята, видел их фигуры, похожие на серых призраков. Рядом с ним держались только Йерикка и Холод. — Уйдем?
— Нет, — ответил Йерикка. Став на бегу на колено, прошил туман очередью, оттуда густо ответили. — Й-ой, и тут они... Гоймир! — рявкнул он. — Вверх, к побережью, хоть закрепимся, а то перебьют на бегу!
Гоймир и сам это понимал. С его стороны туман рявкнул командой:
— Вверх!
— Все,— Йерикка закинул пулемет на плечи. — Скорей, скорей, если и конец, то не сейчас. Я желаю видеть, как умру, а не подохнуть в этоу киселе...
— Стрелки! — крикнул Олег. Навстречу выскочили четверо.
— Нигде от вас... — не снимая с плеч «дегтярь», Йерикка сшиб одного прикладом, — ...покоя нет!
Олег подставил меч под штык второго, Холод отбивался сразу от двоих, скользя по камням. Олег, изловчившись, ткнул своего противника в горло, Йерикка прикладом свалил третьего, Холод сделал ложный выпад и, рубанув последнего по боку, побежал вверх.
— За ним, скорее... — Йерикка локтем смахивал со лба пот.
Они пронеслись ещё сажен сто вверх, туман поредел, открыв панораму вокруг... и их — врагу. Мальчишки тут же шлепнулись на животы. И увидел, что слева и справа от них устраиваются, выскакивая из тумана, другие ребята четы.
— Мы здесь — как вошь на плеши, — тяжело дыша. Йерикка расставил сошки пулемета и, утвердив его, повел, прицеливаясь, стволом. — Щелкнуть по ней — и все дела. Залезли, кажется...
— Хоть бы облачность продержалась, — Олег с надеждой посмотрел на мокрые клочья облаков, висевшие на скалах над морем и скатывавшиеся по откосам. — Пока они так висят, вельботы на нас не пустят.
— Молись Сварогу-Стрибогу, чтоб не стало ветра, — посоветовал Холод, приподнимаясь и выглядывая своего брата.
Олег молча поднял к глазам бинокль. Горные стрелки быстренько обустраивались в версте от четы, громоздя валуны и какие-то мешки. Неподалеку в чьих-то умелых руках вызывающе засвиристел, прорезая туман, кувикл, ему откликнулся другой, и Олег услышал, как Холод мурлычет слова мелодии:

— Станем же смело, как встарь вставали 
Предки, нам жизнь охранившие! 
Станем же смело, не устрашившись 
Зависти, злобы, сил вражьих... 

«Да, — подумал Олег совершенно спокойно, — похоже, конец. А пистолет в другое кармане... Ну так и пусть. Что теперь?»...
...Их не накрыли на месте стоянки только потому, что Йерикка не находил себе места и поднял еще толком не успевших отдохнуть товарищей, едва они чуть заспали усталость. И оказался прав — местность буквально кишела вражескими войсками — и данванами, и хангарами, и славянами, и хобайнами. Судя по всему, они занимались спасением потерпевших аварию детей, но чете Гоймира от этого легче не было — она оказалась буквально в кольце и вырвалась лишь в горы, в последний момент, но преследователи с железным упорством гнались по пятам, то и дело угрожая окружением, пока не оттесняли чету на скалистое побережье. Всё. Дальше были Снежные Моря. Впереди, слева и справа — враги...
«...Горская чета — не путать с суицидом, — подумал Олег. — Но спутать не трудно...»
Сквозь туман на звук кувиклов высоко прошли наугад выпущенные трассера. Противник явно считал, что никуда от него не денутся теперь шестнадцать наглых мальчишек, у которых почти нет еды и мало боеприпасов. В каком-то смысле он был прав, противник, — до моря, находившегося рядом, было полтораста сажен по вертикали, с фронта и правого фланга кишели враги, слева лежала вересковая пустошь, а перед ней — каменная осыпь... верная смерть для беглецов. Из всего оружия горцев достать позиции врага мог только — спасибо «Славяну»! — «утес». Оставалось петь песни и готовиться к смерти.
— То привид, либо морем вправду что-то ползет? — напряженно спросил Холод. Йерикка перевернулся на спину, вскинул к глазам бинокль и выругался.
— Не кажется тебе! Гляди, Вольг!
В паре верст от берега, параллельно ему шли три веретенообразных, страшных в своем неостановимом и упорном движении, хотя и не очень больших корабля. Первые суда данванов, виденные Олегом. Несколько секунд мальчишка рассматривал их, потом — засмеялся.
— Ты что, спятил? — поинтересовался Йерикка.
— Ведь смешно же, — ответил Олег. — Столько народу, да ещё корабли — против шестнадцати пацанов!
— Часом перепугали мы их, — сказал Холод.
— Ну да, только нам от этого не легче. Или перебьют всех, или голодом уморят, — предрек Йерикка. — Лучше бы — первое, пакостно это — от голода подыхать.
— Так вот же море, бросайся,— посоветовал Олег. Друг не принял шутки:
— Может, так и сделаю, если подопрет... А, в рукопашную бы сейчас!
— Й-ой, идут никак, — с некоторым удивлением вмешался Холод.
Мальчишки сразу же вскинули свои средства наблюдения, но в них, по правде говоря, уже не было нужды. Невооруженным глазом можно стало рассмотреть двух человек, открыто пробиравшихся по камням саженях в двухстах от импровизированной позиции горцев. Оба носили форму хобайнов, у одного в руке трепался белый флаг.
— На переговоры, — не без удивления ответил Йерикка. — Неужели они рассчитывают, что мы сдадимся?!
— Время тянут, чтоб с нами подальше в бою не перевидываться, — ответил Холод. Друзья изумленно взглянули на него, а потом, оценив шутку, захохотали.
Их веселье прервал приползший Мирослав. Он передал приказ Гоймира — Олегу шарахнуть под ноги идущим. Если не остановятся — валить обоих.
— Под белым флагом? — недовольно спросил Олег, целясь. Он выбрал серый валун, до которого хобайнам оставалось два шага, и плавно нажал спуск. Гранит брызнул искристым крошевом под ударом пули.
Хобайны замерли. Предупреждение было не менее явным, чем окрик «стой!» и все-таки парламентеры, помедлив, зашагали дальше.
— Блин, — процедил Олег, щелкая затвором. Он поймал в прицел грудь идущего впереди офицера, про себя решив: если тот, с флагом, побежит вниз — в спину стрелять не станет.
Винтовка ударила второй раз. Чудовищный удар бронебойной пули подбросил хобайна и опрокинул боком на камни. Пуля попала точно в сердце.
Олег перезарядил оружие, повел прицелом. Второй хобайн стоял, сжимая флаг и часто сглатывая.
— Поворачивай, дэбчик, — процедил Олег, — ну?!
Хобайн глубоко вдохнул и пошел вперед. Олег со свистом, словно обжёгшись, втянул воздух и выстрелил. Идущий свалился, как подкошенный — пуля попала ему в лоб.
Мальчишка поспешно отложил «мосинку», и люди с лицами превратились в два почти неразличимых предмета — серые на серых камнях. Олег посмотрел направо и налево. На ткнулся на понимающий взгляд Йерикки, спокойный и твердый, через силу улыбнулся:
— Всё уже нормально.
— Да нет, — тихонько возразил Йерикка и коснулся спины Олега, — но будет. Не волнуйся.
— Постараюсь, — Олег лёг на спину и уставился в низкое, драное в клочья небо.
Со стороны врага ударили сразу несколько скорострелок... Гремучие потоки осколочных пуль заплясали по камням, брызгая горячим крошевом. Мальчишки сползли ниже, вслушиваясь в посвист над головами — пули шли дальше и дальше над морем, постепенно теряя скорость. Особенно красиво это выглядело с трассерами.
— Часом бы одно в свои корыта влепили, — мечтательно заметил Холод.
— Слишком далеко, — равнодушно ответил Олег.
— Й-ой, а что б тебе те сморкалки из своей винтовки достать?!
— Теоретически — можно, а практически — я не до такой степени хорошо стреляю. Я не Карл Хичкок.
Холод не успел спросить, кто это. Не выдержали нервы одного из горцев — загрохотал «утес», но тут же заткнулся: наверное, Гоймир надавал ретивому пулеметчику по шеям. Однако, огонь со стороны врага неожиданно прекратился. Вместо этого из мощного усилителя понеслась отборная брань вперемешку с угрозами, посулами и пакостными обещаниями. Потом их сменили вежливые предложения о сдаче с намеками на массу благ в плену. Потом неожиданно зазвучали песни — на городском диалекте. Олег таких не слышал, но похожие ему уши прожужжали на Земле... Их смысл сводился к словам «любовь-морковь». Горцы слушали, критиковали и лениво спорили, записи у них, или энтузиастов находят. Кое-кто погорячее принялся было отругиваться, но плюнул — вопить долго на таком расстоянии не мог даже обладающий луженой глоткой.
К вечеру дела стали вовсе паршивыми. С севера подул холодный ветер. Облачность он не сдул — наоборот, тянул и тянул новые груды туч, громоздившиеся друг на друга — но температура упала до минусовой. Море в жутком здешнем приливе билось с громом о берега, и корабли в отдалении раскачивало на волне. Разводить костры было не из чего, да и опасно. Ветер, холод и невозможность согреться могли довести до исступления кого угодно. Несчастные мальчишки, забиваясь в малейшие выемки на своих постах, жались друг к другу и укутывались плащами. Кое-кто добрался до крепкого вина, прихваченного из Черной Пущи — этим вроде бы стало теплее, зато начало клонить в сон, и Гоймир с бранью метался между постами, рискуя подхватить пулю, тормошил, пинал, взывал к чести, воле, предкам и богам...
Около часа ночи, в темноте, Олег добрался до «командного пункта», находившегося под каменным козырьком. Несколько человек спали у дальней стены этого жалкого убежища, подобрав ноги и укрывшись плащами. Гостимир, сидя у обрыва с фонариком в руке, зажигал и гасил его, прикрыв глаза и чуть покачиваясь — слабая надежда, что, может быть, кто-то окажется в скалах, кто-то увидит, кто-то ответит, чем-то поможет...
Гоймир сидел на большом валуне и ел, пользуясь метательным ножом, холодные консервы из банки. Он обернулся на шаги, и Олег вздрогнул, увидев незнакомое лицо — всего за несколько часов князь похудел, щеки втянулись вокруг глаз легли черные круги. Краги Гоймир зажимал между колен, пальцы его были лиловыми от холода. Однако, теплоты не прибавилось и в нём самом:
— Случилось что? — спросил он сухо, жестом предлагая Олегу сесть.
— Ничего. Просто решил посмотреть, все ли тут у вас в порядке, — Олег как мог удобно устроился на указанном валуне.
Гоймир скривился, будто хватил кислого. Потом сказал негромко, но очень зло:
— Вяжешься — одно девка продажная на ярманке.
Олег не разозлился, хотя горец явно этого ожидал. Только грустно посмотрел на Гоймира, и тот вернулся к консервам, жестом предложив их Олегу. Тот помотал головой, встал и подошел к Гостимиру. Гостимир спал сидя, продолжая нажимать кнопку давно севшего фонарика.
— Проснись, телефонист.
Гоймир открыл глаза:
— То ли резать нас пришли?
— Горный юмор, — сказал Олег, услышав, как фыркнул Гоймир. — Будь здоров, — сказал он, не поворачиваясь и вновь обратился к Гостимиру:
— Фонарь у тебя не пашет.
— Все одно — не видит никто, — серым от усталости голосом ответил тот и протянул фонарь Олегу. Мальчишка несколько раз встряхнул цилиндрическую коробку, приговаривая:
— Вам ничего сложнее меча доверить вообще нельзя...
Гостимир немного взбодрился и даже начал что-то отвечать, а тут и фонарь загорелся. Олег, возвращая его хозяину, признался вдруг:
— Мне все время в голову разная чушь лезет. Типа: «Умираем, но не сдаемся!»
— То добрые слова, — отозвался Гоймир. Гостимир уже вновь уснул, нажимая на кнопку, а Гоймир запулил банку консервов — пустую — по камням и повторил: — Добрые...
Кто-то из спавших зашевелился и поднялся, откинув плащ — это оказался Морок. Не открывая глаз, он отошел в сторону, сделал свои дела и вернулся на место. Без него там уже оккупировали прогретое пространство, но Морок поступил просто — свалился сверху, и его приятели, ворча, и не просыпаясь, вынуждены были раздвинуться. Еще несколько судорожных телодвижений — и все успокоилось.
Олег отвел свой взгляд от спящих и обнаружил, что и Гоймир смотрел туда же — бездумно-внимательно.
— А то и жалеешь, что повязал себя с нами? — опросил он с издевкой, переводя взгляд на Олега, тот спокойно ответил:
— Не надо... Как говорил один мой знакомый — в бою на принятие решения даётся только три секунды. Всё, до чего додумаешься потом — лажа... Я свое решение принял очень быстро... Что собираешься делать?
— Молиться, — отозвался Гоймир. Олег вздохнул:
— На богов надейся, а сам не тормози... А все-таки?
— Умирать, — уже серьезно сказал Гоймир. — Куда ни кинь — всюду клин, и то плохо, и то не краше... Но, разом дел без выхода не бывает, так я вижу выход — достойная смерть.
— Мороку с Богданом не рано... даже если достойно? — спросил Олег. Он был едва на пару дет старше названных, но ощущал себя почти патриархом.
— Да и всем-то не время, — горько отозвался Гоймир. И отрезал: — Знали, на что шли... Хоть стать потеплеет впослед...
— С чего бы, зима на носу.
— И то...
Они замолчали. Олегу показалось, что, стоит еще что-то сказать, сделать один какой-то шаг — и у них все будет, как раньше... и стал судорожно искать этот шаг, но не нашел и поднялся:
— Ладно. Пойду.
— Иди, — равнодушно ответил Гоймир, запахивая плащ на груди...
...Вне укрытия ветер походил на ледяные ножи, полосовавшие тело даже через плащ и данванскую куртку. Только жилет защищал надежно, и Олег дотронулся до него, тепло подумав: «Бранка меня защищает...» Со стороны врага продолжался бесконечный тупой монолог, на душе было тоскливо, как посреди невывезенной помойки. Олег снял с пояса баклажку, поболтал в ней вино, налитое в веси. Мда, он много раз видел, как в кино солдаты проигрывающей армии прикладываются к бутылке. Сейчас он внезапно их понял. Это не от страха, Олег не боялся, хотя и осознавал, что едва ли они переживут еще одну ночь, а от безнадежности...
Оглядевшись, будто из-за скалы могли появиться отец или мать, он открыл баклажку и, задержав дыхание, глотнул.
Сперва ему показалось, что он обжегся. Горели рот и глотка, жжение быстро скатывалось в желудок. Олег втянул воздух задушенно, потом сплюнул — и обнаружил, что жжение улеглось, а вот в желудке стало теплее, и тепло оттуда разливалось по всему телу. Олег не долго думая приложился еще раз потом решительно заткнул и убрал баклажку.
Потихоньку кружилась голова, а ветер словно бы потеплел. Тянуло прилечь; призывы врага почему-то начали смешить, словно они травили анекдоты, как мальчишки в школьном сортире, а не звали в плен, угрожая в случае сопротивления смертью. У Олега появилась мысль: а что если подобраться к ним поближе, да и заорать, чтобы перестали?
Слава богу, он сумел осознать, насколько бредова идея и удивился, как быстро и конкретно его разобрало. Впрочем, опьянение не прошло, разве что ветер на открытом пространстве слегка прочистил мозги. Почти бегом он добрался до места, где остались Йерикка и Холод.
Мальчишки расстелили надранный вереск в расщелине, на него бросили плащ, улеглись туда и укрылись сверху вторым, тесно прижавшись друг к другу. Йерикка не спал — то ли Олега ждал, то ли просто не спалось. Он молча подался в сторону, давая Олегу место рядом с собой.
Землянин улегся и накинул сверху свой плащ. Выл ветер, но здесь было тихо и почти тепло. Дышали товарищи — ровно и еле слышно — Холод, спокойно, но громче — Йерикка.
— Как там Гоймир? — спросил он наконец. Олег ответил:
— Нормально. Никак не успокоится из-за Бранки, завидует мне, что же еще!
Ответил — и испугался. Такие слове вовсе не подходили ему... и не походило это на него. Кажется, это винцо подало голос. И, очевидно, Йерикка почувствовал это, потому что неожиданно и очень спокойно поинтересовася:
— Приложился, Вольг?
Олег ощутил, что краснеет, как пацан перед взрослым, поймавшим его на чем-то недостойном.
— Немного, а что? — развязней, чем надо, ответил он. Йерикка вздохнул в темноте и миролюбиво ответил:
— Да ничего. Только знаешь, Вольг... больше не пей. Я понимаю, если выпить, то становится легче... но это только кажется, поверь мне.
Олегу вспомнилась ярмарка и слова, старого князя, потерявшего свое княжество — что выпивка ничего не облегчает, а ее ничто не оправдывает.
— Я больше не буду, — совершенно по-детски повинился Олег.— Да мне и не понравилось... А ты пил крепкое вино?
Слышно было, как Йерикка тихо рассмеялся:
— То, что ты налил в баклажку, не вино, а хлебная самогонка... Мне тринадцать было, когда я напился до свинского визга. На ярмарке. Дед выпорол меня плетью, когда я проспался, только я почти не ощутил — мне и без того казалось, что в череп забивают клин, а во рту ощенилась любимая сука...
Теперь уже и Олег хихикнул. Он ощутил, что рядом вздрагивает плечо друга... и не сразу понял, что тот не смеется, а плачет. Поняв это, он жутко перепугался и повернулся, едва не разбудив Холода — старался различить лицо Йерикки:
— Ты... ты что?! Тебе плохо?!
— Хочешь сказать, что тебе хорошо? — прерывисто спросил Йерикка. — Я знаю, это глупость... это слабость... Завтра я опять буду сильным. Но сейчас никто не видит, а ты — ты не расскажешь... Это так трудно — быть сильным все время. Я тебе никогда не говорил, а ведь у меня есть девчонка. Она сестра Вийдана из Орлов. Того, погибшего.
— Из племени кровников? — глупо спросил Олег. Йерикка вздохнул:
— Представь, что Бранка — тоже. Это остановило бы тебя?
— Нет, — честно ответил Олег, мысленно поблагодарив богов, что Бранка — своя. — Но как же вы?..
— Никто ничего не знал. Видишь, я даже тебе не говорил... Мы встретились на той самой ярмарке, где я напился, и дальше встречались тайно. Боюсь, что она узнает, я погиб — и уйдет тоже...
«А ведь и Бранка!..» — обожгла Олега мысль, но он задавил ее и вслушался в быстрый шепот Йерикки:
— Если ты любишь Бранку, то поймешь, как это страшно — знать, что скоро ничего не будет и любить ты уже не сможешь, понимаешь — НИКОГДА!
— Я не думал об этом, — сказал Олег, и его вновь пронизал, страх. — И не хочу. Не хватало сойти с ума...
— Я уже успокоился, — Йерикка вздохнул: — Дурацкая слабость... Знаешь, — он приподнялся на локте, натянув плащи, — а мне сегодня шестнадцать лет.
— А?!. — только и смог спросить Олег.
— Не до этого было, забыл, — ответил Йерикка.
— Ну... поздравляю, — неловко объявил Олег. — Подарок за мной.
— А как же, — согласился Йерикка, — в живот ранят — добъёшь... Обидно все-таки.
Олег отодвинул с лица перевесившиеся через повязку волосы. Непонятно усмехнувшись, оттянул ее: — Пригодилась, видишь.
— Она тебя любит,— убежденно оказал Йерикка.
— Теперь-то... — горло Олега сжалось, он переглотнул и добавил: — Только хуже. Гоймиру будет легче умирать, чем мне.
— Наверное, — согласился Йерикка. — Только это страшно — умирать с пустой душой... Ничего, что я болтаю? Ты, может, спать хочешь?
— Нет, пусть...
— Понимаешь, — извиняющимся тоном объяснил Йерикка, — если я остановлюсь, то начну думать, а это опасно, можно додуматься до самых разных вещей...
— А я все-таки думаю, — признался Олег. — Если меня не будет... я бы хотел, чтобы... ну... чтобы у Бранки родился сын. Раньше я думал, что это чушь. Да и лет мне... А сейчас мне хочется, чтобы был... Как ты думаешь, вот по Верье... я же не ваш... но всё-таки... может так случиться, что моя душа, или как там у вас — в него?
Йерикка, серьезно притихший было, вдруг приглушенно засмеялся и, задыхаясь от этого сдерживаемого смеха, навалился на Олега и начал тузить его под ребра, приговаривая:
— Ах ты... ах, сопляк нахальный!.. У него вон какие мысли!.. Он вон о чем думает!..
Олег отпихивался, почти рассердившись сперва, но потом и его разобрал смех:
— Сам-то... То-то слышно, в весях жалуются, что девки рыжих в подоле приносят, а он мне тут о своей большой и светлой любви рассказывает! Или на деда позавидовал? Позавидовал, да?!
Проснувшийся Холод вызверился:
— Да будет на вас угомон?! Кой кулачный бой в ночь-полночь?! По смерть выспаться не дают!
— Отоспишься! — завопил Олег, но Йерикка придержал его:
— Спим, спим уже.
— Спим, — передразнил Холод. — Теперь-то...
— Я Морока видел, — вспомнил Олег, — с ним все в порядке.
— И то добро, — Холод зевнул, утопив в этом зевке еще какие-то слова.
Они снова устроилась с головами под плащами, пошуршали уже примятым вереском и, успокоившись, начали в самом деле засыпать...
...Облачность к утру сгустилась, и пролился короткий холодный дождь. За позициями горных стрелков начали разворачиваться прибывшие наконец-то орудия. Невыспавшиеся и злые артиллеристы на чем свет стоит кляли погоду, начальство, врага, службу, самих себя, как это часто делают люди на войне.

* * *

Холод поднялся первым. Это было вызвано просто-напросто непреодолимой необходимостью чисто физиологического свойства. Делать свои дела он начал в сторону врага....
...Потом Олег часто вспоминал, как это было. Раздался противный воющий звук. Олег посмотрел на Йерикку, силясь вспомнить, почему этот звук ему знаком... Йерикка побледнел, а потом — над камнями с треском встал черно-рыжий куст, и Холод, взмахнув руками, покатился по камням. Подальше встал еще один куст... послышался грохот... еще... еще...
Артиллерия противника начала обстрел.
— Холод! — заорал Йерикка, вскакивая. Они с Олегом подбежали к мальчишке, который сел на камнях. По лицу у него текла кровь — Холод разбил себе лоб, пока катился. Он слегка растерянно посмотрел на друзей, попытался подняться, сел снова, держась за живот. — Ты что?! — подбежавший Йерикка положил ладонь на плечо Холода. Тот удивленно сказал:
— Йерикка, лезут они. Наружу-то...
— Кто лезет, боги?! — сердито, но с облегчением спросил Йерикка.
А Олег уже понял, КТО, и почувствовал, как слабеют ноги, по спине струится мерзкий липкий пот, а во рту появляется отчетливый вкус медной ручки. Холод держал ладони у живота, а из-под них вылезали дымящиеся синевато-красные внутренности.
Йерикка тормошил Холода, а тот, извиняющеся улыбаясь, продолжал сидеть и придерживать живот. Пока Олег не сказал хрипло:
— Эрик, у него...
Йерикка все сразу понял. Отступив на шаг, он закусил губу:
— Йо-ойаа...— сказал он, словно это его ранили.
— То что?! — Холод вскочил, и внутренности ПЕРЕПЛЕСНУЛИСЬ через руки на камни. — Уух! — вскрикнул мальчик, падая на колени и... заталкивая внутренности обратно. — Братцы, — он поднял большие глаза на Йериккку и Олега, стоявших рядом, — в обрат-то они не лезут. Что они не лезут-то?
— Конец, — отчетливо сказал Йерикка.
— Нет, — неверяще и тихо ответил Холод, — не хочу я! — протестующе добавил он. — Что ж вы стоите?!
Снаряд разорвался неподалеку. Мальчишки упали, вдавились в камни, вздрагивая — их подбросило еще одним взрывом, совсем близким, щебень забарабанил по спинам. Олега обрызгало чем-то теплым, что-то со стуком упало рядом, покатилось... Не поднимаясь, Олег скосил глаза.
По камням, подскакивая, катилась голова Холода, показывая то русый затылок, то идеально ровный срез шеи — ало-белый, то оставшееся испуганно-удивленным лицо. Тело по-прежнему стояло на коленях, и из обрубка шеи невероятно красиво била кровь — буквально какие-то две секунды. Потом Холод... то, что было Холодом, упало. Олег лишь теперь сообразил, что его милосердно обезглавил снарядный осколок...
— Вставай скорее! — Йерикка рванул Олега за плечо.
— Что случилось? — Олег поднялся, еще ничего не понимая.
— Ты что, не понимаешь?! Они сейчас наступают за огнем, бежим!
— О! — до Олега дошел весь ужас ситуации. Он побежал за Йериккой, который на бегу схватил пулемет и, обдирая локти, грудь, колени и живот, грохнулся на камни, выдвигая вперед оружие.
Цепочки стрелков быстро перемещались по камням. До них оставалось шагов триста, не больше.
— Суки, — процедил Йерикка. Олег никогда еще не видел у него такого лица. — Ну, сейчас...
— Ого, их много! — Олег перехватил автомат, нажал на предохранитель, ставя его на автоматический огонь.
— Бей, не считай! — крикнул Йерикка и нажал спуск, словно душил врага своими руками. — Вот нам наша земля! Вот вам наша свобода! Вот вам наши города, вот вам наше небо, вот вам наши девчонки, вот, вот, вот! — он молниеносно сменял магазин, дернул рукоятку и продолжал стрелять. — Жрите бесплатно, вот вам пять хлебов, вот две рыбы, на всех хватит, да ещё и останется, стадо!
Олег присоединился к нему — расстояние было самое то для «калаша». Стрелки, рассыпавшись за камни продолжали двигаться, прикрывая друг друга огнем. Олег выпустил два осколочных тромблона, кто-то еще стрелял неподалеку, но врага это не останавливало уже, он рвался вперед...
Грохот «утёса» перекрыл пальбу обеих сторон. Видно было, как падают наступающие, бегут назад и тоже падают, как пули высекают искры и крошку из камней. Пулемёт бил, пока стрелки не оказались вне пределов досягаемости огня, оставив на камнях трупы.
— Я думал, не отобьёмся, — Олег не сразу попал направляющими тромблона в нарезы ствола и засмеялся: — Руки трясутся, прикинь?!
— У меня тоже мелькнула такая мыслишка, — нервно согласился Йерикка. — Вовремя проснулись пулеметчики!
Они разом вспомнили о Холоде и оглянулись. Его тело по-прежнему лежало на камнях.
— Что ж, повезло, — почти равнодушно сказал Йерикка. — От такой раны он бы не скоро умер, да еще и замучился бы...
— Морок сойдет с ума, — вздохнул Олег, — они ж душа в душу жили... Надо его отнести отсюда, пошли?
— Пошли, — Йерикка встал...
...В этом было что-то дико-сюрреалистическое. Йерикка и Олег несли под мышки и за ноги тело, на животе которого лежала голова, изумленно глядевшая на мир. Выглядело бы даже смешно... если бы не выглядело так страшно.
Следы обстрела были везде. В основном — выбитые в камне воронки, но в одном месте среди щебня, искрившегося свежеотбитыми краями, лежал невероятно обезображенный труп мальчишки — в дымящихся лохмотьях, разбитый. Олег смотреть не смог, а Йерикка подошел и сказал, что это Яромир. Взять его, конечно, было нельзя — оба решили, что вернутся позже или кого пришлют. В другом месте снаряд угодил в человека — от него остались ошметки мяса, костей и одежды, да клочья металла от оружия, но рядом стоял и плакал Резан, суровый и решительный Резан — становилось ясно, что убит был его брат Данок.
— Похоже, нам досталось, — сказал Йерикка. Олег только сопел — говорить не имело смысла, все и так на виду...
...Места, где располагался штаб, Олег не узнал. Каменного козырька не было. Он лежал грудой глыб и щебня. Святомир и Ревок возились там, на разостланном плаще лежал... ЛЕЖАЛО ЧТО-ТО, на что Олег один раз глянул и больше не захотел смотреть. Гоймир сидел на том самом камне, где Олег его оставил и держал на весу разбитые, окровавленные руки, которые бинтовал ему Хмур.
А Гостимир лежал рядом с расколотым фонариком. Видно было, что к нему даже не притрагивались, и это становилось понятно сразу. Осколок разворотил ему грудь вместе с кольчугой, другой снес юному певцу левую сторону головы.
«Вот так, — бухнуло в голову Олегу. — Ну и что я скажу Бранке?»
Они опустили труп Холода наземь. Йерикка спросил угрюмо:
— Где Морок? Тут его брат...
— Мороку-то уж поровну, — ответил Святомир, выпрямляясь. Скула у него была разодрана, висел чёрный лоскут снизанной кожи. И тут до Олега дошло, что раздавленное, лежащее на плаще — это и есть Морок. Против своей воли он повернулся туда. Под горло подкатило — смотреть оказалось трудно даже для повоевавшего человека. Очевидно, на Морока упал обломок скалы, раздавив ему грудную клетку и живот — внутренности вылезли через рот и лопнувший пах, обломки ребер пропороли грудь, глаза были выкачены и налиты кровью.
Олег сделал несколько шагов в сторону и одним судорожным позывом вывернул желудок — вода и желчь, он уже давно не ел.
— Под скалой стоял, — говорил тем временем Гоймир. — В нее и угадало. Меня-то швырнуло, что куклу соломенную... опамятовался — Гостимир мёртвый уж, от Морока-то одно ноги с-под валуна... Я — откатить... — он посмотрел на свои руки, как на чужие. — Помогли... А как часом перед матерью их буду — только и жила она светом в окошке, Холодом да Мороком... Так уж меня бы, мне-то все одно — жить, умереть...
— Что ты несёшь?! — Йерикка встряхнул двоюродного брата за плечи. — Язык-то прикуси, придурок! Тебе командовать еще!
— Про что? — спросил Гоймир, глядя на него. — Не встанут они в атаку больше. Не поднимем рук — то и будут бить в нас, пока всех не похоронят. И все...
Йерикка отпустил Гоймира. Против сказанного трудно было возразить...
...Убитых положили в ряд на камнях. Обезглавленный и выпотрошенный Холод. Раздавленный Морок. Разбитый, обожженный Яромир. Немногое, что осталось от Данока. Гостимир со стёсанным лицом и вскрытой грудью.
И — Одрин. С торчащим из груди осколком, похожим на нож. Осколком, попавшим точно в сердце последнего из трех братьев...
Шесть человек унес обстрел. Больше, чем потеряла чета за все прошедшее время, и самое ужасное, самое непереносимое — что погибли они от метала, обидной и нелепой смертью — не увидев врага... Из тех, кто остался жив, несколько были ранены — к счастью, никто — тяжело. Но тяжело было другое — стоять рядом с трупами товарищей.
Ветер трепал плащи, шевелил волосы над повязками. Мальчишки стояли, потупившись, держа мечи концами к земле. И мало кого тревожили свои раны. Бывает, что чужая боль сильнее — даже если это боль тех, кто уже не ощущает ее сам.
— Неладно, что схоронить вас честью не сможем, — послышался голос Гоймира. — Но кажется мне, что вам неплохо будет лежаться тут, над морем... — у него явно перехватило горло, и Гоймир несколько секунд молчал, только шевелился в забинтованной руке меч — словно цель отыскивал. — Вы все своих лет не пожили на свете белом. Но все вы за родную землю головы сложили — и не скажут о вас ни единого недоброго слова, пока жив хоть единый человек из племени Рыси... А вы к нам будьте опять. Ждем мы вас из вир-рая, не томите, станьте в племя снова, братья наши...— он повернулся к остальным и попросил: — Пойте уж, а я не сумею, горло...
Богдан шагнул вперед без раздумий. Конечно, далеко ему было до убитого Гостимира, но у него оказался звонкий светлый альт, и неплохо умел Богдан петь...

— Хвала тебе, Дажьбог Сварожич, 
Солнце пресветлое! 
И тебе хвала, Перун Сварожич, 
Гром Небесный! 

И остальные подхватили:

— Хвала племени Сварогову: 
И вам, навьи-предки. 
И вам, люди-потомки, 
И всей Верье славянской —  
Хвала ныне и ввеки! 

Славны преданья веками стояли! 
Славная память славным героям. 
Павшим за Верью, за веру славянства —  
Славная память и ввеки, как часом! 

Труд их и подвиг, вера, преданья 
И нашему братству одно окреп и защита! 
Станем же смело, как встарь вставали 
Предки, нам жизнь сохранившие! 

Станем же смело, не устрашившись 
Зависти, злобы, ков вражьих! 
Бури проходят — одно сияет 
Щит Дажьбожий, солнце славянства!.. 

«А ведь это и правда так, — подумал Олег. И с удивлением понял, что плачет. Но это не были слёзы страха или горя... Это были слезы странной гневной радости, от которой кровь быстрее бежала по жилам и тяжелели кулаки. — Ну убили они этих ребят. Ну убьют и нас. Войну им все равно не выиграть. А умирать страшно, когда знаешь, что ничего после тебя не останется...»
А десять голосов взвились и загремели над морским прибоем:

— Братья, знамя наше 
Пусть разовьется над нами —  
Жив дух славянский! 

* * *

На этот раз Гоймир приказал не стрелять в парламентеров. Молодой хобайн-офицер поднялся к позициям горцев один, оставив сопровождавшего с белым флагом внизу, и стоял под дулами автоматов открыто, поигрывая веточкой вереска. Он был светло-русый, настоящий славянин, мало чем отличающийся от самих горцев, но заброшенный на ТУ сторону — непримиримый враг...
Гоймир вышел ему навстречу и, остановившись в нескольких шагах, спросил:
— Что сказать хочешь?
— То же, что хотели сказать те, кого вы убили, — спокойно ответил хобайн. Сдавайтесь, или никто из вас не увидит следующего утра.
— Клянусь Дажьбогом, — Гоймир вскинул руку, — и вереском, который ты держишь в руке, что никто из нас не сложит оружия. И пусть будет, как будет.
— Мы не пожалеем снарядов, — пообещал хобайн. Но лицо Гоймира уже стало скучающим, он повернулся и зашагал вверх по склону, к своим, больше не удостоив врага ни единым взглядом или словом...
...День тянулся, как похоронная мелодия. Ветер улегся, тучи висели над морем и скалами, как раньше. Изредка постреливали со стороны врага, но даже попасть не старались. Орудия пока молчали.
Олег искал Йерикку, а нашел Богдана. Сидя со скрещенными ногами под прикрытием камня, мальчишка что-то старательно малевал взятыми у Одрина маркёрами на куске плаща. Рисовальщик из Богдана был так себе, но Олег различил оскаленную морду рыси...
— Что рисуешь? — поинтересовался землянин. Богдан, увлекшийся своим занятием до полной глухоты, смущенно вскинулся, но тут же доверчиво ответил:
— Стяг наш рисую. А то в бою тоскливо уж очень, разом ничего над собой не взметнуть...
Олег постоял, посмотрел. А потом зашагал по камням дальше — и почти тут же обнаружил Йерикку на берегу звонкого ручейка, проложившего себе путь в гранитном основании скал. Рыжий горец сидел, прислонившись спиной к камням и обхватив колени руками. Он разулся, поставив куты рядом, тут же стоял пулемет.
— Привет, — сказал Олег, присаживаясь на уже привычным жестом подстеленную полу плаща. Достал наган, начал крутить на пальце, как ковбой в вестерне. Йерикка сидел совершенно неподвижно, глядя перед собой остановившимися глазами. И Олег вдруг заметил, что он слушает СиДи плеер. — Что там стоит? — поинтересовался мальчишка, с размаху бросая револьвер в кобуру.
— У Ревка взял, — Иерикка протянул наушники Олегу.
Ни музыка, ни слова Олегу знакомы не были. Молодой голос пел пол гитару и отделенный стук барабана — отчаянно и печально:

— Это не игра, вспомни, как вчера 
Этим мальчикам был неведом страх? 
Автомат в руке, след от пули на виске —  
И последняя улыбка на губах... 

Я не говорю, что бога нет, 
Но кто же знает, для чего,  
Смеясь жестоко, нами он играет?! 

Я уверен в том, что бог — шутник; 
Когда меня он примет —  я увижу, 
Как смеется он над нами —  
Он все видит! 

Боже, дай ответ, для чего в пятнадцать лет 
Ты назначил нам всех иллюзий крах?! 
Что ты скажешь нам, когда завтра где-то там 
Мы увидимся с тобой на небесах?!. 

— Что это? — спросил Олег, снимая наушники. Странно-безжалостный ритм, контрастировавший со словами песни, все еще звучал в ушах; Олег чувствовал нечто вроде легкого опьянения и в то же время — готовность кинуться в любую, саму проигрышную схватку. — Классная вещь.
— «Уличный полк», — пояснил Йерикка, — музыкальная группа, запрещенная данванами. А диск я тоже взял у Ревка... Знаешь, почему я ее слушаю?
— Догадываюсь, — Олег протянул наушники другу. — Ты думаешь, что сегодня ночью мы умрем. Верно?
Йерикка потер ногу о ногу и улыбнулся углом рта:
— Да нет... Не исключено, что мы еще поживем.
— Ты что-то придумал? — после короткого молчания спросил Олег, играя камешком, подобранным у ног.
— Придумал, — согласился Йерикка, — хотя не исключено, что это просто более быстрый путь к смерти. Потому я и слушаю эту песню...
— Ну, тоже неплохо, — ответил Олег. Мальчишки посмотрели друг на друга и засмеялись невеселым смехом, но от души.
По склону защёлкали камешки. Точным прыжком Гоймир преодолел сажень с лишком отвесной скалы и встал, прислонившись к ней плечом.
— Говорил ты, что на ум тебе что-то пришло? — с ходу взял он быка за рога.
— Да, — Йерикка провел ладонью по щеке.
— Рассказывай, — Гоймир поставил к ноге меч и положил забинтованную ладонь на узорчатое яблоко рукояти. — Хоть я и не вижу, что тут можно придумать-то?
Йерикка внимательно посмотрел на Гоймира, на его суровое, неулыбчивое лицо:
— А ты очень изменился, — медленно сказал рыжий горец. Гоймир повел плечом:
— Про что ты?
— Раньше ты не смотрел на веши так серьезно. Может, потому и опасности не были такими серьезными, а?
— На мой вид ЭТО дело насквозь серьезное, как ни верти, — возразил Гоймир. — Часом мы и услышим, как Желя наша кричит...
— Она охрипнет, прежде чем до нас докричится, — кощунственно ответил Йерикка.
— Да что тут выдумать можно?! — Гоймир пристукнул мечом о камень. — Нет чести — под обстрелом лечь. По-ночь выйдем из убежищ, окружим врага, да и бросимся с боевым кличем. Одно убьют нас, да и мы с собой много кого прихватим.
— Неплохо, — одобрил Олег, — а главное очень красиво. И глупо до невозможности.
— А то ли сказал кто что? — не глядя в его сторону, осведомился Гоймир.
— Вообще-то — совершенную правду кто-то сказал, — невозмутимо подтвердил Йерикка. — Такие вести следует приберегать на крайний случай.
— То — не край? — изумился искренне Гоймир.
— Ты очень догадлив... — Йерикка устроился удобнее. — Самое для нас опасное — орудия. Может быть — единственно опасное. Если их выведем из строя — а достаточно снять замки — дадим себе еще сколько-то времени.
Гоймир задумался. Может, он и изменился, но медленней соображать не стал.
— Прокрасться тайком кладешь?
— Да. Причем не дожидаясь ночи. Сейчас, пока они отдыхают и готовятся!
— Ну и кто пойдёт? — спросил Гоймир. Йерикка промолчал — неподалеку послышался звук кувикла, и — показалось — голос Гостимира; лишь через несколько мгновений стало ясно, что поет Мирослав...

А как по скалам-то да по горам, 
Да ущельями хмурыми, тропами тайными 
Уходил на бой молодой боец. 
Молодой боец, краса племени. 

Дома ждали его девятнадцать дней, 
Девятнадцать дней мать с невестою. 
А в двадцатый день спозараночку 
Возвратилась рать-дружина с победою. 

Возвратилась с великой почестью. 
Только им-то ждать было некого... 
Как ним в дом пришли верные друзья, 
Принесли друзья меч обломленный, 
Принесли друзья весть погибельную, 
Принесли рубаху кровавую... 

Ой рыдает мать горше горького, 
И невеста, упав, убивается, 
Убивается да криком кричит, 
Кричит-кличет она друга милого: 

«Всем хорош ты был, всем удал да смел. 
Среди прочих бойцов — краше красного! 
А теперь лежишь во чужой земле, 
Ты один лежишь, смертью прибранный! 

Как ушел со двора — любовалась я, 
Любовалась я, глаз невмочь отвесть! 
Где ж теперь краса твоя писаная? 
Не косить тебе сена на лугах, 
Сына на руках не носить тебе! 

Не присесть за стол в нашей горнице, 
Дом не выстроить для своей семьи! 
Твой сломился меч пополам в бою —  
Так и наша жизнь переломана. 
Не войти тебе под родимый кров, 
Ну а мне — не жить уж без милого...» 

— Жребий покажет, — сказал наконец Йерикка.

* * *

Йерикка, Олег, Рван, Хмур и Святомир — вот кого выбрал жребий... хотя идти желали все. Было уже около трех дня, но еще оставалось разработать план действий.
— Наступать напрямик, конечно же, безумие, — Йерикка, щурясь, окинул взглядом каменистые откосы, поросшие вереском. — Глупо думать, что ОНИ будут изображать убитого хангара из былины... Как бы мы ни ползли — нас обязательно засекут — дальше, ближе, раньше, позже — неважно... Собственно, я вижу лишь один путь.
— Й-ой, нет, — выдохнул Хмур.
— Й-ой, да, — невозмутимо ответил Йерикка, подбрасывая камешек и ударом ладони отправляя его в море.
— Поясните, — потребовал Олег, — не все понимают ваш тайный язык, а мне все-таки тоже интересно, я, как-никак, в этом собираюсь участвовать?
— Да все проще пареной репы, — широко улыбнулся Йерикка. — Мы спускаемся туда, — он показал через плечо большие пальцем на обрыв к морю.
— Й-ой, нет, — повторил Олег слова Хмура, чувствуя, как у него сжимается желудок.
— А то! — жизнерадостно подтвердил Рван. — Йерикка, коли я часом понял — так мы им с потылья вылезем по скалам?!
— Именно, — Йерикка смотрел на всех так, словно разработал и защитил диплом в МГУ.
Олег подошел к краю и, заглянув вниз, покачал головой:
— Есть такой комикс. Вы люди культурные, поэтому его не читали. А я цивилизованный — и читал. Он называется «Человек-паук».
— Может, тебя заменить? — подойдя, тихо спросил Йерикка.— Ты не стесняйся, там, — он указал вниз, — любая задержка смертельна для всех. Сам погибнешь и нас погубить.
— Спокойно, — заявил Олег, — все, что можете вы, я могу не хуже.
Йерикка легонько толкнул его в плечо:
— Не валяй дурака, лучше подумай еще раз. Не о гордости, а о деле. Сам же смеялся над Гоймиром!
— Со мной все будет в порядке, — отрезал Олег, хотя, если честно, не был в этом уверен. Он даже подумал на миг, что надо бы и впрямь отказаться — для пользы дела! — но тут же упрямо вздернул подбородок: черта с два! Он не струсит и не отступит, и пусть это на самом деле лишь гордость — это ЕГО гордость!
Йерикка, кажется, еще что-то хотел сказать, но смолчал...
...К счастью, горцы были привычны к лазанью по скалам так же, как и горные козлы.
— Даже человек не может создать совершенно гладких стен, — поучал Йерикка, — уж куда старой дуре Природе! Пройти версту по скалам, да еще в виду кораблей — дело нелегкое, но выполнимое... Ну, пошли!
И подал пример, соскользнув вниз сразу на десяток саженей.
Кое-какой опыт у Олега все-таки имелся, и не только здесь приобретенный, поэтому он сумел, соскальзывая, погасить скорость толчком ног. Качнувшись «маятником», он перелетел туда, куда указывал Йерикка — а вниз уже скользили другие.
Представьте себе, что вы прыгаете с камня на камень над морем на высоте тридцатиэтажного дома. Причем — без страховки, да еще там, где, случается, ногу можно поставить лишь ребром! Олег ощущал себя скованным и неловким по сравнению с остальными мальчишками, которые, используя чеканы как ледорубы и альпенштоки, скакали с камня на камень точными, рассчитанными и красивыми движениями. Однажды он едва не сорвался и чуть ли не минуту отдыхал, стиснув зубы, обливаясь потом и влипнув телом в скалу. Автомат тянул назад, винтовка — вбок, и казалось, что заставить себя сдвинуться с места будет попросту невозможно, но мальчишка пересилил себя — не возвращаться же назад? Да и вернись — что за польза?
В целом-то Йерикка был прав. Скалы, казавшиеся сверху отвесными, вблизи отнюдь не были неприступны: куда поставить ногу, куда сунуть пальцы и за что захлестнуть веревку — всегда найдется... но это имеет очень мало общего с удобством и безопасностью.
Тем не менее, человеку, не имеющему определенной закалки, скала показалась бы совершенно неприступной... да она таковой и была для многих. Не исключено, что именно поэтому враг не так чтобы тщательно и охранял обрыв. Собственно, достаточно было кому-нибудь взглянуть вниз — и план Йерикки рухнул бы вместе с его исполнителями. Но нормальному человеку не придет в голову смотреть в бурное море с высоты в полтораста сажен.
Что такое верста? Ее можно пройти, не очень спеша, за двадцать минут. Но что такое верста, если не идешь, а ползешь по скалам? Это не двадцать минут. Это даже не час. Это — ЧАСЫ.
И на протяжении этих часов ты ползешь, цепляясь за выступы, выбоины и кустики разбитыми пальцами. Ползешь молча, стараясь даже дыхание сдерживать.
Когда лезешь по скале — нельзя смотреть ни вверх, ни вниз — только перед собой, иначе сорвешься от головокружения. Но Олег нет-нет, да и посматривал вверх — просто не мог удержаться, страшно было подумать, что можно пропустить момент, когда на тебя посмотрят враги... Чуть выше его карабкался Хмур, сразу за ним — Йерикка с пулеметом за плечами. Именно потому, что посматривал Олег вверх, он и увидел то, что потом часто приходило в снах...
Хмур потерял равновесие.
Олег не понял, как это сложилось — то ли горец слишком далеко отклонился от спасительной скалы, то ли неудачно вцепился пальцами... Но только он начал страшно медленно клониться назад. Левая рука описала в воздухе круг, правая царапнула по скале, потом ударила по пальцам протянутой ладони Йерикки — с перекошенным лицом тот, извернувшись, тянулся к Хмуру. Тело мальчишки все дальше и дальше клонилось в пропасть; ноги оторвались от скалы.
Очевидно, даже в эту секунду Хмур не потерял самообладания. Он оттолкнулся изо всех сил — чтобы упасть не на скалы, а в воду. Тогда еще оставался шанс. Мизерный, но шанс.
Олег вжался в скалу, глядя через плечо и постанывая от ужаса. Хмур пролетел мимо молча — как камень, раскинув руки и ноги, волосы развеваются вокруг лица. Олег видел, как он начал переворачиваться, стремясь войти в воду отвесно...
...и головой ударился в скалу.
Его подбросило вверх, как на батуде. Только скала не была пружинистой сеткой. Хмур взлетел по дуге, мотнув руками и ногами, как манекен. Снова рухнул на скалы, уже ниже. Снова взлетел по дуге, но уже не так высоко. И с маху рухнул во вскипевшую волну, прямо в ее пенный гребень...
— Ы-ы-ы... — горлом, еле слышно прокричал Олег. И услышал хриплый шепот Йерикки:
— Молчи. Лезем дальше.
Олег понял, что не сможет оторваться от скалы, даже если от этого будут зависеть судьбы мира. И как раз когда он это осознал, до него вновь донеслись слова Йерикки — голос был сиплым от злости:
— Вольг, — Олег повернулся и увидел дуло «парабеллума» в сажени от своего лба, — или ты лезешь дальше, или я прострелю тебе голову и отправлю к Хмуру. По счету три. Раз...
Олега сдвинул с места не страх, а стыд. Стыд за то, что его другу приходится грозить ему пистолетом. Он кивнул и перебрался на другой уступ.
...Наверху послышались голоса. По камням стучали шаги. Горцы перебирались через «линию фронта», и над их головами были враги.
Олег еще никогда так никого не ненавидел, как тех, наверху. Смешались и разбившийся Хмур, и окровавленные пальцы, и пистолет Йерикки, и часы, проведенные в этих скалах, и то, что приходится прятаться...
...С коротким щелчком, похожие на выстрел, под ногой Олега обломился каменный уступ. В этот миг он даже не успел испугаться — тошнотворный, похожий на прокисшую кашу страх пришел лишь когда он висел, намертво вцепившись в камни обеими руками, а Йерикка протягивал ему перевязь меча.
— Что там такое? — послышался наверху ужасный безжизненный голос. — Посмотри.
Горцы вдавились в камни. Йерикка достал пистолет вновь — но теперь уже с явным намерением разнести череп любому, кто их заметит. Олег опустил голову — не от отрази, а чтобы его лицо, белое на фоне камня, не выдало их врагу.
Очевидно, тот, наверху, не имел никакой охоты смотреть в пропасть. Ход его мыслей был ясен — кто там может быть?! Он едва заглянул вниз — и конечно с высоты трехэтажки не различил горцев среди камней. Было слышно, как он докладывает данвану, что все спокойно... ну, в каком-то смысле все и впрямь было спокойно, ведь мальчишки не то что не двигались, но даже не дышали!
Казалось, века прошли, прежде чем Йерикка оттолкнулся от скалы и подал рукой знак: вперед и вверх. Пора было выбираться в тыл врага.
В месте подъема скала оказалась почти отвесной. То ли от страха, то ли еще как, но Олегу показалось, что она загибается наружу! Но вот Йерикка чуточку высунулся над краем обрыва... Вот — легким, пластичным движением вынес себя на край, развернулся на животе и протянул руку вниз, помогая выбраться Олегу.
Когда наверху оказались все, то еще несколько минут они просто лежали во мху, не двигаясь и закрыв глаза. И каждый старался не думать, что эту дорогу придется проходить снова. И что Хмур, наверное, уже погрузился на дно... а к вечеру, может быть, и они присоединятся к нему. Не то чтобы так уж пугала эта мысль — но и приятной не была, это точно.
Наконец Йерикка завозился и, перевернувшись на живот, внимательно осмотрелся. От позиций стрелков, находившейся за полсотни сажен всего, их отделял естественный вал, похожий на вздыбившуюся и окаменевшую волну. Почти от того места, где они залегли, начиналось главное понижение, кое-где росли одинокие сосны, окруженные подушками мха. В полуверсте стояли три орудия — длинноствольные, на разлапистых треногах-лафетах, колес Олег не видел. Двое часовых ходили контркурсами параллельно друг другу. Чуть дальше виднелись четыре палатки и вельбот, затянутый чехлом.
Олег, лежавший рядом, неловко молчал. Но Йерикка уже забыл о том эпизоде на скалах.
— Идем по одному через каждые десять счетов, — прошептал он. — Собираемся во-он у того валуна. Святомир, пошел, Вольг, считай.
Святомир побежал, скрываясь за камнями, насколько позволяла местность и держа у бедра РПК — РПК убитого Холода. Он был почти незаметен — скорее просто движущееся размытое пятно, не человек.
— Вольг, пошел, Рван, считай.
Ощущая себя совершенно беззащитным, Олег побежал. Почему-то он старался бежать именно по следу Святомира, будто это имело какое-то значение. А тот вдруг упал — словно в землю провалился — и Олег упал тоже, вжавшие в мох.
Оказалось — не напрасно. Чертовы камни, не поймешь, кто, когда, откуда — появляется! Двое стрелков с закинутыми за плени винтовками шли рядом со стороны каменного гребня. На фоне неба их фигуры рисовались черными силуэтами. Это были, похоже, все-таки не стрелки, а артиллеристы. Они прошли так близко от Олега — между ним и Святомиром — что мальчишка различил их лица, услышал дыхание и разговор:
— Тысяч сорок скучковалось, куда! А какой наигрыш — упад!
— Придурь это, мне такое не прет...
— Да у тебя задвиги по наигрышу, все не как у людей...
По подошве щелкнули. Олег обернулся — это был Йерикка, лицо холодно-азартное. Он провел пальцем по горлу и показал на удаляющиеся спины. Потом дернул себя за плащ.
Олег кивнул, выставив большой палец — жест неизвестный тут, но понятный. Он понял — нужна форма. Йерикка подал сигнал Святомиру.
Олег вытащил камас и, мягко поднявшись, прыжками начал нагонять тех двоих. Они еще шли, разговаривали о чем-то своем, смеялись, спорили... Олег сделал два последних больших уже не шага, а прыжка — метнулся на спину тому, что справа, рванул за волосы на себя его голову и полоснул изгибом клинка по шее — вмах, слева направо. И вдавил лицо уже упавшего в мох, чувствуя, как содрогается умиравшее тело. Он не видел, как Святомир, выскочив буквально из-под ног второго артиллериста, зажал ему рот ладонью, толкнул голову от себя и вогнал камас под челюсть. Потом, уже опуская убитого на мох, выдернул окровавленное лезвие и встал на колено, оглядываясь...
...Переодевались Рван и Святомир. Длинные волосы пришлось оттянуть назад и убрать за воротники курток, оружие оставить. В целом ребята были довольно похожи на погибших артиллеристов — лицами, цветом волос и глаз, сложением... конечно, и на батарее все друг друга знают, маскировка может оказаться ненадежной, но лучше так, чем никак.
Рван и Святомир неспешно зашагали дальше. Олегу и Йерикке оставалось лишь ползти, проклиная все на свете. Часовые издалека взглянули на приближающихся людей и больше не смотрели — свои. А зря — свои-то лежали сейчас в вереске, и шли самые что ни на есть чужие.
«И чего я в это ввязался? — мрачно размышлял Олег, то и дело попадая коленками и локтями на камни. — Стреляю я неплохо, чего скромничать, но вот ползать мне как-то...»
Святомир и Рван поступили очень умно — подошли с таким расчетом, чтобы один из часовых находился к ним спиной, а второго отделяло орудие. Бросок — часовой рухнул с камасом в затылке. Рван, выждав момент, вывернулся из-за пушки лицо в лицо со вторым часовым и ударил его в горло.
Теперь Йерикка и Олег вскочили и, подбежав в рост, присели возле лафетов. Йерикка отдал команду:
— Рван, займись вельботом, Святомир — палатками, Вольг — снимай приделы.
Сам Йерикка, открывая затворы орудий, заталкивал туда обтянутые пленкой заряды пластита и выводил наружу детонационные шнуры. Олег прикладом «калаша» калечил прицелы — благо, их, как и всякую тонкую технику, легко было вывести из строя.
Артиллеристы спали, наломавшись за ночь. Святомир размещал у входов те же заряды взрывчатки, используя как инициаторы РГД на растяжках. Рван устроил два заряда под днищем вельбота. И все-таки слишком уж гладко все было. А подобная гладкость кончается плохо. Из крайней палатки, к которой как раз подобрался Святомир, зевая, вышел солдат. На самого Святомира, возившегося у входа, что самое интересное, артиллерист не обратил внимания — тот все еще был в форме — а вот Йерикку и Олега увидел. Широко раскрыл глаза и завопил:
— Партизаны-ы!!!
Йерикка, взвившись в прыжке, обеими руками обрушил меч на плечо крикуна, разрубив его до паха наискось. Олег побежал вдоль пушек, поджигая шнуры и с трудом подавляя желание оглянуться — позади вовсю гремели уже взрывы, пытавшиеся выскочить из палаток, гибли сами и убивали своих товарищей. Йерикка без размышлений полоснул огнем по единственной не заминированной палатке, свалив ее пулями — судя по тому, что под оливковой грудой никто не шевелился, пули достали всех.
Олег поспешно отбежал от орудий — вовремя, первый взрыв разорвал крайнему казенник. Махнув рукой Йерикке, Олег огляделся... и совершенно неожиданно увидел офицера. То, что это офицер, он понял сразу — хотя так и не научился до сих пор разбираться в званиях и знаках различий врагов — еще до того, как офицер начал поднимать пистолет... медленно, будто раздумывал, стрелять или нет, хотя — над чем тут можно было раздумывать? Олег врезал ему в пояс из автомата, яростно завопив:
— Откуда он выскочил?!
— Должно, задом выполз, — ответил Рван. Олег, перепрыгнув через остатки взорванной взрывом палатки, подскочил к офицеру.
Тот был еще жив. Правда, судя по всему, всей жизни ему оставалось несколько минут — он буквально плавал в своей крови, дымившейся на прохладном воздухе. Однако лицо офицера оставалось спокойным, а глаза — внимательными и чистыми.
Брезгливо-осторожным ударом ноги Олег отшвырнул подальше пистолет и опустился на колено.
— Молодцы, — негромко, но без предсмертной одышки оказал офицер. Олегу показалось, что он ослышался, но тот повторил со странным удовлетворением: — Молодцы, отлично сделано...
— Почему ты хвалишь нас? — спросил Олег, ощущая неожиданную робость и уважение: — Мы убили тебя, и ты должен нас ненавидеть.
Офицер застонал, но тут же улыбнулся:
— Я вас ненавижу... Вы не даете нашему народу умереть спокойно... пробуждаете ложные надежды и заставляете испытывать стыд... Но данванов я ненавижу еще больше — они отняли у нас разум... — он судорожно свел ладони на окровавленном животе, со свистом втянул воздух и продолжал: — А больше всего я ненавижу себя... за то, что сражался против вас... запомни, горец, нас надо перебить без жалости, мы — смертельно больны, мы — зараза... мы — вот наши враги, не... не данваны... кххха... — он выплюнул кровь.
— Мы никого не хотели убивать, — сказал Олег. Сказал правду... и ему почему-то стало очень горько, словно его незаслуженно и больно оскорбили. — И не хотим.
Но офицер уже не слышал. Его глаза покрывала пыль, оскал блестел алым,
Мальчишка, помедлив, закрыл ему глаза и вытер о мох испачканную в крови ладонь. Потом огляделся.
Остальные стояли за подорванными орудиями, внимательно глядя в сторону каменного гребня. Олег взглянул в другую сторону... и оказался лицом к лицу с солдатом.
В его глазах — огромных от ужаса — были слезы и животный страх. Артиллерист, стоя на четвереньках, смотрел из-под сорванного полотнища палатки. С виска капала кровь. Умоляющим медленным жестом он протянул руку с пляшущими пальцами к Олегу;
— Не стреляй... — послышался севший голос. — Пожалуйста, не стреляй... П-пожалуйста... не убивай меня... — он плакал, и рука, протянутая к Олегу, тряслась.
— Откуда ты такой взялся на мою голову...— проворчал Олег, убирая автомат. Оглянулся на горцев еще раз и указал рукой: — Мотай отсюда. Давай, бегом! — и слегка хлопнул по земле ладонью, словно спугивал животное.
Артиллерист выскочил из-под брезента и, вскочив на ноги, побежал, спотыкаясь, к соснам неподалеку. Однако, было ему суждено пробежать шагов полсотни, не больше. Загремел «дегтярев», и бедняга, кувыркнувшись через голову, скорчился в вереске.
— На х...?! — разъяренно обернулся Олег. Йерикка, спокойно поднимая ствол пулемета вверх, скользнул по другу отсутствующим взглядом и пояснил:
— Потому что ты повел себя, как дурак.
Конкретнее объяснить не успел — подскочил пышущий волнением Святомир:
— Й-ой, идут! Там!
В самом деле, с гребня спускались полдюжины стрелков, следом — еще столько же.. Судя по рассыпному строю и тому, как они пригибались, враг понял — на батарее нелады.
Олег оглянулся на сосновый лес. До него было не больше ста сажен. Бросок — и ни один черт не найдет их в чаще. А дальше... дальше — свобода. Жизнь. Кто их осудит за это? Ведь иначе погибнут все... а так спасется хоть половина четы... Хоть половина!
«И ты», — услышал Олег беспощадный, хорошо знакомый ему голос, Голос совести; голос мертвого.
«Да, и я! Я вызвался добровольцем, я полез по этим скалам, я десять раз мог погибнуть — как Хмур, или в бою! Так неужели я не заслужил жизнь?! Мне и пятнадцати нет! Я хочу жить! Я хочу вернуться домой, я хочу Бранку обнять! Я...»
«Бранка плюнет тебе в лицо, если узнает, как ты спасся. А что до остального... выходит, ты на это пошел, спасая свою жизнь?»
«Да! И свою!»
«Вот именно — И.»
Олег тихонько сплюнул. Йерикка покосился на него:
— Ты что?
— Ничего, — сердито ответил Олег. Йерикка тронул друга за плечо:
— Не сердись.
— Ерунда, — ответил Олег. — Что там у нас?

* * *

Стрелки обо всем догадались. Да и трудно было не догадаться — вельбот завалило взрывом, палатки лежали, рысью они вернулись за гребень.
— Часом другим числом припожалуют, — тоскливо заметил Рван. Он сидел на лафете и тер икры. — То ли на скалы махнуть?
— Теперь догадаются, — Йерикка осматривался, — и снимут всех... Нашумели мы. Жаль, не знаю я здешних пещер.
— Так как станем? — Святомир, сам того, наверное, не замечая, провел языком по губам. Йерикка усмехнулся:
— Пока отдохнем. Ну а потом, — он потянулся и зевнул, ляскнув зубами, — потом мы, очевидно, умрем.

Интерлюдия: «В темноте»

Темнота впереди... Подожди! 
Там стеною — закаты багровые. 
Встречный ветер, косые дожди, 
И дороги, дороги неровные... 

Там чужие слова, там дурная молва. 
Там ненужные встречи случаются, 
Там сгорела-пожухла трава, 
И следы не читаются — в темноте! 

Там проверка на прочность — бои. 
И туманы, и ветры с прибоями. 
Сердце путает ритмы свои, 
И стучит с перебоями... 

Там чужие слова, там дурная молва. 
Там ненужные встречи случаются, 
Там сгорела-пожухла трава, 
И следы не читаются — в темноте! 

Там и звуки, и краски — не те, 
Только мне выбирать не приходится? 
Очень нужен я там, в темноте... 
Ничего — распогодится! 

Там чужие слова, там дурная молва, 
Там ненужные встречи случаются, 
Там сгорела-пожухла трава, 
И следы не читаются — в темноте! 

* * *

Отдаленные звуки кувикла донеслись до сидящих за разбитыми орудиями парней.
— Похоже, Резан оплакивает брата, — вслушавшись, заметил Йерикка.
— А вот интересно — собрать бы ансамбль ваших народных инструментов и забацать хэви-рок, — неожиданно даже для самого себя заявил Олег. — Мне кажется, получилось бы круто.
Все вежливо покивали, хотя даже Йерикка едва ли понял, о чём идет речь. Потом Рван принес охапку коробок с пайками и, усевшись на мох, начал их потрошить, вываливая консервные банки, упаковки галет, пакетики с черт-те-чем...
— Вообще-то поесть не мешает, — поддержал его молчаливые действия Йерикка. — Святомир, разожги костёрчик, может, успеем еще.
— Я схожу за водой, — вызвался Олег. Йерикка подтолкнул к нему армейский шлем с выдранным амортизатором:
— Держи, сойдет за котелок. И не бойся, не взорвётся.
Помахивая каской, которую он держал за ремень, Олег отправился на поиски ручейка. Он сам удивлялся себе — до гибели оставались какие-то минуты, может быть, а ему было совершенно все равно, словно смерть — это и не самое страшное, что может приключиться с человеком.
Искать долго не пришлось — прозрачный ключ бурлил в щели меж двух глыб. Тоненькая струйка с хрустальным звоном падала в выемку, выбитую в мокром граните, поросшем мхом.
Мальчишка подставил шлем под струйку и напился сам — оказывается, он уже давно чертовски хотел пить, внутри всё спеклось в комок. Вода оказалась ледяной и необычайно вкусной...
...Солнечный луч, упав откуда-то из облаков, зажег золотые искры в струе родничка. Всего один луч — а небо тут же заволокло вновь. Но это могло означать лишь одно — погода начинает катастрофически улучшаться.
Олег выругался длинным матом, глядя в небо. Потом взял шлем и направился к своим. Но тут же остановился. Странно — ему почудилось, что его окликают. Или нет, не то... не окликают... а что-то... Он осмотрелся, испытывая все то же ощущение — словно уловил краем уха крик и не можешь понять, откуда он донесся. И не голосом его звали — оклик прозвучал где-то прямо в мозгу, и не словами, а... вот черт, и понятий-то таких нет!
— Уж не с Бранкой ли что? — спросил Олег вслух, и при дневном свете ему стало жутко, словно в ночном кошмаре. Но тут же пришло понимание — нет, Бранка тут ни при чем.
Олег еще постоял, вслушиваясь. И, пожав плечами, уже окончательно двинулся к ребятам...
...Костерок уже горел, пайки были выпотрошены. Йерикка, лежа на лафете, смотрел в сторону каменного гребня.
— Почему они не идут? — Олег, вешавший «котелок» над огнем, услышал бормотание Йерикки.
— Торопишься на тот свет? — спросил Олег. Йерикка с мрачноватым юмором ответил:
— Интересно же посмотреть...
Олег не нашел, что сказать и лишь повел плечом.
Святомир разбирал консервы — тушенку, каши какие-то, вроде бы паштет — все массового производства, в блеклых баночках и пакетиках. Один из таких пакетиков он открыл, понюхал, попробовал на кончике языка и скривился:
— Й-ой -о-о, то что?
Олег взял пакетик — коричневый, из фольги — и удивился:
— Похоже на кофе!.. Только... — он сам осторожно лизнул. — Только вроде и нет.
— Кофейный напиток, — пояснил Йерикка, обернувшись. — Из ячменя или желудей.
— Желудей? — Святомир с подозрением уставился на пакетик. — Вот уж не пробовал, да и не тянет. Ячмень-то еще и пускай бы, но чтоб я ПИЛ желуди?! — он передернулся. — Я не священный хряк Волоса?
— Ну, что-то общее между вами все-таки есть, — Олег открыл упаковку с рыбой. Это, как ни странно, оказалась салака холодного копчения, и ее одобрили даже придирчивые рыбаки-славяне.
Йерикка в этом обсуждении участия не принимал. Он то хмыкал, то потирал лоб, потом морщился и качал головой, словно прогонял пустячные мысли. Потом задумчиво сказал:
— Глупый пингвин робко прячет... Не помню, кто это. И что он прячет — не помню. Святко, что он прячет?
— Кто? — озадаченно поднял лицо от банки, которую собирался вывалить в воду, Святомир.
— Да так...
— Четыре варианта, — с удовольствием вклинился Олег. — а) тело жирное; б) постную грудинку; в) заначку; г) рацию, оружие и документы.
— Вот-вот — рацию, оружие и документы... Вольг, ты ничего не заметил, пока мы по скалам ползли?
— Заметил, — Олег распорол ножом банку с кашей и изучал ее содержимое. — Что я перепугался до столбняка. А что?
Йерикка словно бы нехотя присоединился к остальным. И сообщил:
— Там, совсем недалеко от края, есть вход в пещеру. Или в грот... Можем суметь отсидеться, а потом и до наших доберемся.
— Нет там пещеры одно, — возразил Рван. — Я верно помню. Где видел ее?
— Я... — начал Йерикка и вдруг изумленно моргнул. Медленно проговорил: — А знаете, я ее НЕ видел. Я только сейчас понял, что не видел... но она ЕСТЬ. Разрази меня гром, если я понимаю... но это так. Вот сейчас я ее так отчетливо видел — даже куст перед входом?
— Странное отверстие для маленьких жучков, — отстраненно, явно думая о своем, сообщил Олег.
— То и оно, что для маленьких, — со значением отозвался Рван. Йерикка на него зыркнул:
— Боишься не пролезть?
— Да я-то пролезу... — все так же с намеком продолжал Рван, — а то...
— Цыц, щенок! — свирепо сказал Йерикка. — Если это в мой адрес, то я тебя использую по назначению — привяжу к яйцам веревку и пинками загоню в дыру — волотам на поживу!
— Волотов не бывает одно, — хихикнул Рван, подгибая под себя ноги и упираясь ладонями в щиколотки.
— Объяснишь это им, — хладнокровно ответил Йерикка.
— Оно бы и сплошная радость вас слушать, — вмешался Святомир, облизывая и убирая ложку, — да часом идут сюда... Говорить будем?
— Опоздали, — заметил Олег. Йерркка хладнокровно возразил:
— Почему? Отобьемся и уйдем.
— Рад, что ты в этом уверен... — Олег еще что-то хотел добавить, но вместо этого немного удивленно сказал: — Глядите, кто это?
Мальчишки обернулись в сторону его вытянутой руки. Сажен за десять от них между двух больших камней стояло приземистое — по колено — существо, покрытое буро-красными волосами до такой степени, что его легко можно было принять за поросший высохшим папоротником пригорок, только глаза в этой мешанине посверкивали.
— Й-ой, да то каменка, — отмахнулся Святомир, — ты их и впрямь одно не видел... Без вреда оно, крошки вон за нами подъест.
Каменка тем временем начала (начал?) подскакивать на месте и издавать странные писклявые звуки. Горцы, готовя оружие, с интересом посматривали в сторону пещерного жителя. Стрелки приближались перебежками — их было около двух десятков, но на гребне замечалась еще возня.
И вновь наплыло на Олега странное ощущение — будто его зовут, окликают. И теперь тоже он не успел разобраться, что к чему, потому что Йерикка уронил вжатый в плечо пулеметный приклад и негромко вскрикнул:
— Й-ой, балда! Сам же просил у них помощи, а теперь... Там — тоже вход в пещеры!!!

* * *

— Тучки-то растягивает, Гоймирко.
Лежавший на разостланном плаще Гоймир опустил бинокль. Богдан, ставший с ним рядом на колено, говорил спокойно-бесцветным голосом. Но в этой бесцветности крылся приговор.
Судя по взрывам, Йерикка со своими уничтожил орудия. Но только затем, чтобы все погибли от ударов вельботов. Гоймир уже приказал понадежнее устроить стволом в небо плохо приспособленный для стрельбы в воздух «утёс». Если будет разведривать с такой скоростью, то до визита врага с воздуха осталось каких-то полчаса... Юный князь-воевода погладил поцарапанную ложу ППШ. И подумал мельком, что мог бы уже поменять эту машинку на «калаш», взятый у кого-нибудь из убитых. Но ППШ принадлежал еще деду, воевавшему с этим оружием аж полвека назад, и бросать его казалось кощунством. Да и вещь правда хорошая, вот только переводчик огня сработался, иногда сбрасывается с одиночного на автоматическую сам собой...
— Как там наши? — спросил Богдан, не сводя глаз с вражеских позиций. Гоймир хотел сказать было, что это вообще-то уже не важно, но пожалел младшего. Однако, Богдан сам спросил еще: — Вельботы скоро ли ждать?
— Недолго, — ответил Гоймир. — А то трусишь?
— Так есть немного, — Богдан шмыгнул носом. — Да все больше обидно. Будто бы на зверя в клетке охотятся... Быть стать, к воде-то слезем, да и рискнем переплыть по-за окружение?
Гоймир несколько мгновений молчал, откровенно оценивая эту возможность. Да, можно, пожалуй, успеть спуститься... но вода — чистый лед, не замерзает лишь потому, что постоянные волны не дают этого сделать. В такой воде живет Морана. Схватит — и любой витязь вздохнуть не успеет.
— А то и добро, — решил Гоймир. — Вот станут нас живыми-то брать, как патроны выйдут — тут и попрыгаем вниз... — он посмотрел на младшего и спокойно, даже ласково сказал:— Ты не бойся. То быстро совсем.
Подошли Резан, Мирослав и Ревок. Все выглядели жутковато — усталые, обветренные... И всем было ясно — светлеет с каждым ударом сердца, с каждым вздохом. Они не успели обменяться парой слов — Мирослав тонко вскрикнул и выкинул руку в направлении моря, на северо-запад.
Четыре точки двигались лесенкой, постепенно вырастая в размерах... и становилось понятно — сейчас эта точки превратятся в вельботы, те окажутся над головами противника — над ИХ головами — и все кончится.
Мирослав бросился разворачивать крупнокалиберный пулемет, остальные вскинули оружие... хотя это и было нелепо — стрелять в штурмовики из автоматов. Приближаясь, вельботы неспешно снижались, и была в их движении тупая механическая уверенность, железное превосходство. И то сказать — первый же их заход просто-напросто размажет всех пятерых по камням...
... — Давайте сюда! Скорее!
Ревок подскочил — голос раздался из-под самых его ног. Все уставились именно туда — где в расщелине под камнем солнечный свет неясно обрисовывал контуры человеческого лица и поблескивали два глаза.
Резан, изменивший Мирослава за «утесом», даже не дернулся — он стоял на коленях, подняв ствол и острым, УЗКИМ взглядом следил за приближающимися вельботами.
Богдан, самый младший из всех, вдруг подумал о каменках, которым, наверное, немало остатков еды перепало от горцев — вот они теперь и решили спасти погибающих людей.
Ревок просто не мог перевести дух.
Мирослав решил, что сошел с ума.
Узнал глаза и лицо только Гоймир — впрочем, их он мог бы узнать и в полнейшей темноте. Под камнем находился Вольг — чтоб ему было пусто! — но сейчас он оказался как нельзя кстати!
— Сюда, кретины, тут коридор! — лицо Олега исчезло, щель с грохотом расширилась. Гоймир подтолкнул к ней Богдана — тот исчез мгновенно. Следом протиснулся Мирослав, потом — Ревок.
— Резан! — крикнул Гоймир. Тот повел плечами:
— Иди сам, я тут встану.
— Резан, сюда! — приказал Гоймир. Резан, не оборачиваясь, крикнул:
— Брата моего убили! Месть мстить останусь!
— Гром Перуна на твою голову! — зарычал Гоймир. — Слово князя слушай! Бросай пулемет, сюда!
— А чтоб мне пусту быть, коли так стану!
До вельботов оставалось версты три, не больше. Сейчас это были уже не точки — отчетливо сверкали блистеры.
— Прости уж, Резан, — Гоймир обрушил, удар кулака на затылок «заклинившего» парня и спихнул его в дыру, как куль с мукой — прямо в подставленные руки. Сам остановился, с сожалением оглядываясь на стоящий «утес». Снова бросать! Но от переднего вельбота оторвались расходящиеся пучки белых щупалец, оканчивавшихся черными штрихами...
...Пол оказался близко. Гоймира подхватили, не дав упасть, рванули в сторону. Он крикнул:
— Бегом! — но наверху гулко загрохотало, облака крошки, пыли, перегретого воздуха с запахом чеснока ворвались в коридор. Скала дрогнула, ее стены зашатались... и все.
— Живой ли я? — поинтересовался Гоймир, откашлявшись. — Или уж к Кощею погадал?
— Жив, жив, — послышался голос Йерикки, и темноту распорол оранжево-алый, искристо-брызжущий свет: рыжий горец держал в руке фальшвейер. Свет этот выхватывал из темноты резкие, черно-красные лица мальчишек, казавшиеся в этом освещении какими-то рисунчатыми, картинными, словно у пренебрегающего полутонами художника. Святомир опирался на стену с закрытыми глазами, левое плечо его было перемотано раскисшей от крови тряпкой.
— Под конец зацепили, уже когда вниз спускались, — пояснил Йерикка. Гоймир спросил:
— А Хмур?
— Разбился, — почти равнодушно ответил Йерикка. — Со скалы сорвался.
— А нас завалило, — подал голос Олег. — Ракетами били, что ли?
— Й-ой, а мне-то думалось — хлопушки в нас метать станут, — съязвил Гоймир. Олег не отреагировал, сказал:
— А свой вход мы сами подорвали... Что делать?
— Идти на запад по коридорам, — уверенно объяснил Йерикка, — там уклон, где-нибудь выйдем. Не заблудимся, выведу.
— Стать мне кто скажет, как вы сюда забрались? — настойчиво спросил Гоймир...
...Йерикка рассказывал на ходу, как до него пытались «достучаться» каменки, а он, привыкший к тому, что «потаенный народец» равнодушен к человеческим делам, этого не понимал. А тем временем они шли по коридорам — сначала с фальшвейером, потом — следом за Йериккой в темноте. Олегу, впрочем, тут было достаточно светло, и он на ходу жевал мысль — неужели и он ТОЖЕ слышал зов каменок?!
Туннели, которыми они двигались, в незапамятные времена пробили потоки воды. Местами пол, стены и потолок отшлифовались до гладкости льда. Никаких звуков не было в этом холодном темном мире — лишь дыхание, шорох шагов, да позвякивание металла. Из-за того, что эхо катилось по коридорам вперед и назад, казалось, что либо кто-то приближается, либо нагоняет чету.
Шли долго. Коридор петлял, и Йерикка признавался, что они идут уже не на запад, а на юго-восток — вглубь горного массива, в сторону Темной Горы, где выбегает из-под гор Воронья Речка, берущая начало в Светлоозере.
— Так что, блудимся? — на ходу спросил Гоймир. Йерикка ответил с отчетливой досадой:
— Я не могу заблудиться. Север там, — он махнул рукой, хотя его никто не мог (разве что Олег) видеть. — Не какая от этого польза?! Нас же ведут коридоры! Впрочем, можно вернуться... или идти сквозь стену.
— Гоймир, — подал голос Мирослав, поддерживавший Святомира, — Святко падает, передых дай.
— Станем, — решил Гоймир. — Хоть и правда передохнем.
Мальчишки, закутавшись в плащи, сели прямо у стены, прижавшись друг к другу. Наступила абсолютная тишь — даже дыхание еле слышалось. Олег старался не прислушиваться. Ему было жутковато от этой тишины, да и остальные явно были не в своей тарелке — для них-то вокруг царила еще и тьма. Приказав себе не валять дурака, Олег почти уснул, приятно расслабился, но дикий вопль вырвал его из забытья. Он вскочил, не понимая, что к чему, с кем-то столкнулся, кто-то ударил его, он ударил в ответ, кругом орали, ругались и звали друг друга ребята. Кто-то — кажется Святомир — почти истерически кричал:
— Пустите!.. Не хочу!.. Душно мне!.. Умираю, душно!.. Прошу, пустите!..
С шипением зажегся фалышвейер. Все были на ногах, с оружием; Йерикка и Ревок удерживали бьющегося Святомира. Глаза раненого были закачены так, что зрачки ушли под веки, кожа поблескивала от пота. Йерикка удерживал голову и руки, Ревок навалился на ноги.
Святомир затих, с присвистом дыша и перебирая пальцами плащ. Йерикка рукавом вытер лоб раненого, положил на него ладонь.
— Тш... тш... это был сон, плохой сон...
Святомир открыл глаза и по-детски жалобно пробормотал:
— Мне помнилось — закапывают меня, живого хоронят... а земля-то холодная, сырая...
— Я тебе уже сказал, что это был сон, — ласково пояснил Йерикка. — Давай садись. Без света плохо, но фальшвейеров у нас всего два осталось...
— Огонь! — вдруг закричал Богдан, державший фальшвейер. Левой рукой он перехватил для стрельбы АКМ. — Там — огонь!
Размахнувшись, он швырнул фальшвейер далеко вперед. Все немедленно распластались на полу и у стен, выставив оружие.
Фальшвейер горел. И дальше по коридору блестели редкие, не очень яркие, но четкие подрагивающие огни.
Прошло несколько напряженных мгновений. Каждому подумалось, что враг мог их обойти... или что в пещерах живут какие-нибудь твари, которым явно нечем питаться и которые не откажутся закусить свежими мальчиками. Но огни не приближались и не отдалялись... а когда догорел фальшвейер — погасли и они.
Йерикка негромко рассмеялся. Гоймир тут же спросил:
— Отражение?
— Ты тоже догадался? — рыжий горец быстро и бесшумно встал. — Поднимайтесь, огонь просто в чем-то отражался.
— Отражался? — с сомнением спросил Олег. — В чем?
— Может, угольное зеркало, — ответил Йерикка, — или даже самоцветы... или хрусталь.
— Часом богаты мы, — с мрачным юмором заявил кто-то, — а уж до чего к ряду!
— То ли посмотреть? — произнес Резан свои первые со времени спуска слова.
— Так иди, а мне и тут не дует, — предложил Мирослав.
— Не то решил, что то волоты? — насмешливо поинтересовался Резан.
— В этакой-то тьме еще и не то решишь...
Но Резан уже шагал по каменному полу. Остальные потянулись следом.
— Тут одно что под ногами, — сообщил Резан. Его голос раскатился неожиданно гулко, и Йерикка пробормотал:
— Пещера... — а потом все услышали его сдавленный вскрик: — Боги!
Снова запылал спешно зажженный фальшвейер.

* * *

Мальчишки стояли молча, лишь шумно дышали от возбуждения. То, что они увидели, было и жутко, и привлекательно. А Олегу вспомнился Толкиен... и Привратный Чертог Мори, а с этим воспоминанием на миг пришло чувство, что все вокруг — все же сон, красивый и страшный...
Очевидно, в незапамятные времена в большом пещерном зале было неглубокое озеро. И не полу, когда-то бывшем дном, лежали, люди. Точнее — трупы, но в сухом холодном воздухе эти трупы превратились в мумии. Тот же воздух сохранил от ржи и тлена то, во что они были одеты.
Очевидно, при жизни погибшие были настоящими богатырями. И так же очевидно было, что они лежат тут уже ОЧЕНЬ давно. Словно завороженные, рассматривали мальчишки — не входя в зал, чтобы не потревожить покой мертвых — хорошо знакомые оружие и доспехи дружинников: полуторапудовые кольчужные панцыри, закрывавшие воина от колен до кончиков пальцев, с набором пластин на груди; островерхие шлемы с широкими наносьями, в которые переходили кованые наглазники, с кольчужными шарфами, защищавшими низ лица и шею; кольчатые штаны; алые миндалевидные щиты с изображением золотого Огненного Колеса; мечи, топоры-чеканы, рогатины и самострелы... Олегу сперва показалось, что среди двух десятков лежащих, безо всякого порядка тел — отлично вооруженный для своего времени отряд — все одинаковы, но он вдруг различил троих или четверых совсем иных: не в панцирях, а в вороненых кольчугах с широкими оплечьями; чеканных наручьях, скрепленных с перчатками, трехпалыми, тоже кольчужными; высоких, расширяющихся к бедру, поножах; яйцевидных крылатых шлемах с треугольными, выдающимися вперед ребром, шипастыми масками... Лежали треугольные щиты с непонятными знаками. Оружие этих убитых тоже было совсем иным: длинные остроконечные мечи, расширяющиеся к концу, без гарды; односторонние прямые ножи с рукоятками, похожими на скрепленные меж собой две катушки для ниток; топоры с оттянутыми вниз концами полотна; копья — короткие, с длинным наконечником-иглой и похожие на рогатины, но с плавным изгибом наконечников, оснащенных двумя проушинами...
— Анласы, — тихо произнес Йерикка, — и дружинники Радослава.
— Радослава? — переспросил Олег. Йерикка пояснил, не глядя на друга — он не сводил завороженных глаз с убитых:
— Радослав привел славян на Мир с Земли... Что-то не поделили. Только что ж анласов так мало? Четверо за полтора десятка славян, не верится...
Никто больше не поддержал разговор. Олег готов был поклясться, что многие подумали: «Вот так и мы будем лежать.» Войдя в пещеры, отряд дружинников так и не смог выйти к солнцу. Никогда. И погиб тут от жажды и безнадежности... Чушь, встряхнулся Олег, в крайнем случае — Йерикка нас выведет наружу, и погибнем в бою, а не так...
— Они умерли здесь от... — тонко начал Богдан... но не договорил.
— Нет! — вдруг выкрикнул Йерикка. Он перескочил, через останки, лежавшие ближе остальных к выходу и добавил: — Не умерли.
— Что плетешь-то? — спросил Рван, а остальные заозирались, словно ожидая, что мертвые начнут подниматься. — Не умерли, так что, боги светлые?!
— Не умерли, — повторил Йерикка. — Их убили.
— Четверо анласов-то? — недоверчиво возразил Гоймир.
— Смотрите, — Йерикка взял у Мирослава фальшвейер и повел вокруг себя. — Вот тут лежат четверо анласов и трое наших... в смысле — славян. Они погибли в рукопашной. А вон те трупы лежат так, как будто их оттаскивали — чтоб не мешали. Видите — там трое с самострелами? А в тулах — ни единого болта! А вон там, — он ткнул фальшвейром, — они лежат у стены, как будто бы...
— Будто стать бойницы закрывали или двери! Перун! — воскликнул Гоймир. — Точно так! У них — вон и! — болты остались, а оттащить-то стать их и некому было, падали там, где умирали!
Йерикка уже спокойно наклонялся к трупам, осматривая их один за другим:
— Все убиты стрелами, — объявил он наконец, — кто-то бил в глазницы наличий и прямо через кольчуги. Анласский «эдлхантанг», длинный лук... Они перестреливались...
— Но не сквозь стену-то, не сквозь стену, как свет свят! — Гоймир, подскочив к стене, будто в припадке, стучал по ней кулаком.
— Не калечь кулаки — вот, — остановил его Йерикка. — Тут заложенная бойница. И тут...
Он вдруг с силой ударил кулаком.
Мальчишки невольно вскинули руки к лицам. Вместе с солнечным светом в пещерный зал хлынули крики птиц над скалами, шум потока, прерывистый шум камней, летящих с высоты, посвистыванье холодного ветра...
...и грохот выстрела. Йерикка отшатнулся от пробитой редкостно ровной (и вправду заложенная бойница!) щели, на краю которой возник и растаял призрачный дымок пыли, выбитый попаданием. Распластавшись по стене, он крикнул:
— Пригнитесь! — потом обвел друзей взглядом и зло сказал: — Похоже, нам уготована та же судьба, что и нашим предкам. Внизу данванские выжлоки, ребята...
...Бойница находилась на высоте примерно двадцати сажен в совершенно отвесной скале. Внизу, в ущелье, гремела река и рос на отлогих склонах сосновый бор — из-за постоянного ветра сосны клонились под углом в сорок пять градусов. Надо всем этим возвышалась сумрачная, увенчанная облачным шлемом, вершина Темной. А прямо напротив, через ущелье, на плоской скале, сажен за пятьдесят, находился пост стрелков.
Редкостно удачно.
— Воронья, — оказал Гоймир, осторожно подбираясь к бойнице. — Выбрал место, — осуждающе покосился он на Йерикку. — Когда б нас не приметили, спустились бы мы тут, да и рекой ушли к Перуновой Кузне — вон она!
В самом деле — вершина этой второй горы виднелась вдали. Машинально посмотрев на нее, Олег отметил, что ни разу не видел, чтобы там ползала хотя бы одна тучка. Плоский пик как всегда оставался чистым и отчетливым.
— Я не умею видеть сквозь камни! — огрызнулся Йерикка. Он выглядел откровенно расстроенным и не скрывал этого. — Если тебе нужно сорвать зло, так побейся головой в пол, Гоймир Лискович!
— Тихо, тихо, — Олег встал, между двоюродными, братьями, — нас и так перебьют, зачем облегчать им задачу?
Мрачная шутка сняла напряжение, и даже Гоймир кивнул, соглашаясь. Однако тут же сказал:
— Мы и отстреляться-то не можем. Одно взять бойницу на прицел — делать нечего, мы и носа не выкажем.
— Едва ли они, — Йерикка мотнул головой в сторону трупов, — отбивались через одну бойницу. По ищем еще... и поговорим на равных, — он многозначительно похлопал по диску своего пулемета.
Его предложение вызвало оживление. Осторожно перенеся трупы под стену — даже в доспехах они казались поразительно легкими! — все начали выстукивать камень. Олег, осторожно выглянув в бойницу, легкомысленно предложил:
— Давайте вызовем МЧС, у них лестницы длинные.
Гоймир не знал, что такое МЧС, но немедленно забурлил, как масло на сковороде. Все шло своим привычным чередом, удалось расчистить несколько бойниц и даже пострелять по врагу, который лупил в ответ и, похоже, никуда не торопился. Шел первый час ночи, когда уже темно (Олег отметил, что темнота прибывает с потрясающей скоростью — каждый день раньше на четверть часа темнеет и позже на столько же светает!) — и Гоймир приказал отдыхать. Прошлую ночь никто толком не спал, за день наломались, и каждый почувствовал, что в самом деле с удовольствием приляжет. Добраться до них незаметно никто не сможет, а умереть от ракеты можно и во сне.
— А то бы костерок часом...
— Не стать из чего...
— Дай-ка плащ...
— Доброй ночи всем!..
— Й-ой, никому плащ под бочок не подоткнуть?..
— Убери свои длинные!..
— А пить-то и охота...
— Будет про то...
Йерикка не участвовал в перебранке, хотя она и была шутливой — обычный предсонный треп. Подойдя к выходу из зала, он устроился на разостланном плаще и, набросив его край на босые ноги, достал блокнот. Гоймир тоже вроде собирался спать — устроился наискось от бойницы и лежал, глядя в нее на небо с огромными мохнатыми звездами.
Олег подошел к Йерикке, махнул краем плаща по камню:
— Сяду?
— Садись, — тот убрал блокнот. Олег устроился удобнее, кивнул:
— Важное что-то?
— Так... — рыжий горец крутнул в воздухе кистью, потом улыбнулся и сказал:
— Ну натура у нас, людей! Сижу в ловушке и записываю свои мысли об этих пещерах. Гениально.
— Может, и нас найдут, — Олег улыбнулся, — этих же мы нашли... Вот и прочитают... Слушай, — Олег подобрал камешек, бросил в коридор — там зацокало, Гоймир обернулся и скривился, — а не пойти ли нам назад?
— Коридор нигде не разветвляется, Вольг, я следил... Мы можем придти только обратно.
— Интересно, а ОНИ сюда сунутся?
— Может, это и к лучшему будет, хоть погибнем в бою.
— Утешение, — серьезно согласился Олег. — Только жаль — подарка я тебе так и не дал. И с девчонкой твоей не познакомился...
Йерикка хлопнул Олега по руке, и тот улыбнулся, но лицо Йерикки осталось серьезным. В тишине было слышно, как Гоймир у бойницы напевает:

— Й-ой ди-ри-ди, ди-ри-ди, 
Й-ой ди-ри-ди-й-ой-ой... 

— Хорошо иметь такого друга, — внезапно сказал Йерикка.— Вот и весь подарок, — он пожал запястье землянина и отвел глаза.
— Да ну-у... — тоже смутился Олег. Странно... Почему-то именно этот рыжий парень, с которым они знакомы меньше полугода, в самом деле был ему настоящим другом. САМЫМ настоящим. Он, далекий Вадим — которого больше не увидеть, наверное... да еще Гоймир, между которым с Олегом легла тень девчонки, любимой ими обоими. Гоймир, который пытался его убить и дважды ранил...
— Мы всегда останемся друзьями, — тихо, но твердо пообещал Олег. Йерикка посмотрел на него с неожиданной нежностью:
— «Всегда» — это слишком длинное слово... даже для миров и богов. Скажем так — «пока мы живы». Давай-ка попробуем уснуть — мне кажется, силы нам понадобятся. И скоро.

* * *

Проснулся Олег от того, что к его плечу прикоснулся Йерикка — похоже, он так и не спал. Гоймир уснул; остальные тоже дрыхли по-прежнему. Из бойниц лился ровный свет здешней фантастической ночи.
— Что случилось? — спросил Олег шепотом, не меняя позы. — К ним прибыло подкрепление?
— И это тоже, — откликнулся Йерикка, — но как раз это не важно... Гораздо важнее то, что кто-то есть в коридоре... Да не пялься же, дубина!!! — зашипел он нервно, когда Олег повернул голову, одновременно потянувшись за автоматом. Но его не остановила слова. Йерикки — Олег замер, когда увидел лицо друга.
Йерикка был ИСПУГАН. Первый раз за время знакомства, за всю войну — Олег видел на его лице такой откровенный и неприкрытый страх, что стало страшно самому. Йерикка побледнел, как творог, выступили чёрные веснушки, челюсть отвалилась, а рука, которой он коснулся Олега, дрожала мелкой дрожью.
— Что?!. — севшим голосом пискнул Олег, преодолевая сильнейшее желание уставиться в коридор.
— Тих-х-х-х... — выдохнул Йерикка. — Подожди, может... может... он даст о себе знать... если это человек...
— А-а... кккккто?.. — Олег медленно тянулся за последним фальшвейером, не понимая, почему вдруг он перестал видеть в темноте, да еще так странно — зал, ребят, бойницы он различал отчетливо, а сразу в коридоре было темно, словно в угольной яме.
— Я его... НЕ СЛЫШУ, — потрясённо ответил Йерикка. — У него нет мыслей... или он умеет их прятать так, что все мои умения — детская драка на деревянных мечах...
Рванув запальный шнур фальшвейера, Олег выкинул руку вперед так, словно в ней был пистолет. И понял... что в его пальцах нет шнура. Схватился еще раз, рванул — и не успел сообразить, когда тот выскользнул, словно натертый мылом. Уронив фальшвейер, Олег схватился за наган, но Йерикка прихлопнул его руку своей ладонью:
— Стой.
Олег не выпустил рукоять, но замер. А Йерикка поднялся на ноги — во весь рост, чтоб его было отлично видно из коридора. И негромко, но звучно сказал:
— Может, познакомимся?
И темнота ответила:
— Вообще-то я не звал вас в гости. У вас есть причины, чтоб вторгаться в мое жилище?
— Кто там? — это проснулся Гоймир и сейчас целился в коридор из ПШП. Остальные тоже просыпались, хватали оружие. — Кто?! — настойчиво и с угрозой повторил князь.
И вспыхнул свет. Настолько яркий, что могло показаться — в пещеру спустилось солнце. И в этом сиянии, ничего не видя, Олег услышал вскрик Йерикки — радостный и изумленный:
— Сновид!
Сияние отхлынуло. Как во сне, Олег слышал за бойницами отдаленные крики стрелков — их можно было понять, попробуй сохранить хладнокровие, когда ночью из скалы брызжет свет. А в коридоре замер, широко расставив ноги в отделанных алыми ремнями кутах, атлетического сложения гигант — саженного роста, широкоплечий, но не амбалистый, а... короче, он стоял неподвижно и при этом чувствовалось — огромный человек быстр и гибок, словно кот. Щегольскую теплую куртку оторачивал мех, с левого плеча падал серо-зелёный плащ, сколотый мерцающей драгоценными камнями большой брошью. Длинные русые волосы стягивал серебряный обруч, украшенный крупным, холодно мерцающим бриллиантом. На загорелом, мужественном липе синели большие глаза. На вид мужчине было лет 30, но Олег почувствовал — пришелец намного старше. Над левым плечом его поднималась рукоять длинного меча, у правого колена висела, будто пришитая, большая кобура маузера, правая ладонь лежала на висящем у бедра стареньком АКМС. На широком поясе один к одному притиснулись магазины в гнездах, слева — большая сумка, справа — камас, чьи ножны украшали Солнечные Колеса. Мизинец левой руки обхватывал перстень, вырезанный из цельного сапфира.
От человека, стоявшего с улыбкой на губах, разливался свет — не прежнее сияние, но яркий, мягкий свет солнечного дня.
— Волхв, — выдохнул Гоймир, опуская ППШ. — Прости, волхв, мы не знали...
Волхв кивнул спокойно и доброжелательно. По том внимательно обвел взглядом лица всех мальчишек. Задержал взгляд на Олеге — пристальный, проникающий. Чуть сощурился и отвел глаза — на Йерикку, который стоял, густо покраснев и потупившись.
— Здравствуй, — с легкой насмешкой и ласково сказал волхв — голос у него был сильный, правильный. И Олег увидел, как Йерикка поклонился в пояс, вздохнув:
— Здравствуй, учитель... Ты вовремя. Я не думал, что ты здесь, — он поднял голову и робко спросил: — Ты поможешь нам, Сновид?
— Идите за мной, — волхв сделал приглашающий жест в коридор.

* * *

Гостимир стоял, прислонившись плечом к плите, под которой его схоронили. Он улыбался с каким-то извиняющимся выражением на лице — одетый не в то, в чем погиб, а в чистое, свежее: белую с племенной вышивкой рубаху, синие штаны, новые куты. В правой руке он держал гусли. Так, как держал ППС. Шел мелкий дождик, но одежда и волосы мальчишки были сухими и чистыми.
Олег только-только взобрался на вершину. Мокрый и грязный, он навалился на автомат, задыхаясь и глядя на брата своей девчонки. Гостимир улыбался.
— Ты... живой? — Олег откашлялся и сплюнул. — Я же видел, тебя убило... — он коснулся головы.
— Не показывай на себе, — ответил Гостимир.
— Ты живой?— спросил Олег, не отнимая руки от виска.
— Нет, — улыбаясь, Гостимир покачал головой.
— Но ты же...
— Я умер, Олег, — терпеливо и весело сказал Гостимир. Он говорил не на горском диалекте, а вполне по-русски, и называл Олега подзабытым настоящим именем. — Сперва было больно, но очень-очень недолго. Просто вспышка... Вы вышли из окружения?
— Да... — Олег спохватился. — А разве ты не знаешь, не видел... ну... оттуда? ОТТУДА?
Гостимир звонко рассмеялся:
— Эх ты! — и посерьезнел. — Я еще не ТАМ. И, может быть, ТУДА и не попаду. Намного жаль, но с другой стороны... — он пожал плечами, — мне уже все равно. То, что от меня осталось — здесь, — он тронул плиту. — А то, что ты видишь — это просто твои мысли. Я лишь твое воспоминание, Олег, лишь твое воспоминание...
— Значит, я говорю... — Олег проглотил комок, — ...с самим собой?
— Нет.
— Я совсем ни фига не понимаю, — признался Олег...
— Я — твое воспоминание обо мне. Я — это я тот, которым ты меня помнишь. Это и есть, Олег, часть загробной жизни — то, что о нас помнят. И продолжается она, пока о нас помнят...
— Вот оно что...— Олег подошел ближе и коснулся холодного, мокрого камня. Посмотрел на Гостимира, который задумчиво вглядывался куда-то вдаль. — Гостимир, что мне сказать Бранке? Если хочешь, я ей совру. Скажу, что ты в плен попал, что ли!
— Она не поверит, — тихо сказал Гостимир, и гордая улыбка тронула его губы. — Она знает, что ее брат не мог сдаться в плен... Жаль, что я умер.
— Жаль, — Олег коснулся руки Гостимира — живой, и теплой, и на миг ему захотелось крикнуть: «Что ты дурака валяешь, ты ведь живой!» Но Гостимир стоял под дождем, и ни капельки не блестело на волосах, и ветер не шевелил легкую по-летнему одежду... — Сколько тебе... было?
— Меньше, чем тебе, на полтора месяца, — легко ответил певец. — Таким и останусь. Сначала стану твоим сыном, — он засмеялся, — потом — внуком... если раньше не сотрусь из памяти. Знаешь, — он поморщился, — это будет обидно — умереть второй раз. Не страшно, а обидно, но это еще хуже.
— Я тебя никогда не забуду!
— Ладно, — Гостимир хлопнул Олега рукой по плечу, — никогда не говори никогда!
— Приблизительно что-то такое, — вспомнил Олег, — говорил Йерикка.
— Вот видишь... Он у нас самый умный, это точно. Держись с ним плечо в плечо, а уж я буду давать тебе хорошего пинка, если свернешь с дороги — на правах твоей памяти!
— Ты все такой же, — Олег запоздало удивился, что Гостимир одет не по-боевому.
— Это потому, что ты меня таким помнишь, — серьезно пояснил Гостимир, — мальчишкой из славянского города...
Олег напрягся и понял, что в самом деле не может вспомнить своего боевого товарища. Так... что-то неясное, усталая маска из грязи и пороховой зеленоватой копоти. А Гостимир продолжал:
— Мы были мальчишками, когда уходили в горы. Конечно, никто уже давно не считал себя ребенком, но детство кончилось здесь. У него короткий срок в Мире... Мы торопимся повзрослеть сами, чтобы получить все, что получают мужчины... а жизнь — торопит нас еще сильней. А потом не хватает времени даже пожалеть о детстве... Ты сейчас проснешься, Олег.
— Разве я сплю? — удивился мальчишка.
— Конечно. Только во сне можно разговаривать с погибшим другом, как наяву! Не лги Бранке. Ложь унижает любовь. Скажи ей правду. Скажи, что я погиб за Верью и племя. За наш Мир. Это не страшно. Понимаешь — это и правда совсем не страшно.
— Гостимир, не уходи! — вскинулся Олег, но певец покачал головой и начал отступать. Не вернулся в могилу, как боялся Олег (это было бы неприятно и даже страшновато!), а стал отступать в дождь, не оборачиваясь и не глядя под ноги, словно шагал не по осыпистым камням, а по воздуху... — Гостимир! Гостимир! — кричал Олег, пытаясь догнать друга. Но тот качал головой, и фигура его становилась все больше и больше расплывчатой, словно юный певец смешивался с воздухом, с землей, с дождем гор... Олег услышал прощальный голос Гостимира, пропевший:

Что искал — то нашел. 
Вам оставил печаль. 
А вот что не допел —  
Жаль. 

Рядом с ним появилась еще одна фигура — плохо видимая, но Олег различил маскхалат старого образца, офицерскую фуражку, руку, легшую на плечо Гостимира. И позвал отчаянно:
— Дед! Это ты?!.

Интерлюдия: «Красные кони»

А вся наша печаль — костёр на берегу, 
Чекушка первача, понюшка табаку, 
А наши пол-беды — короткая любовь, 
От первой звезды — до третьих петухов... 

Рекою пролилась дорога в никуда... 
Повисла над землёй тяжёлая вода, 
Свинцовая вода, смурные времен —  
Разрыв-травою в грудь растают ордена! 

Ветер пригонит 
Кровавый рассвет! 
Красные кони —  
На синей траве! 

Неспетые слова застыли сургучом. 
Последняя глава — погоном на плечо! 
Команда старшины взорвала тишину —  
Уходят пацаны на новую войну! 

Ветер пригонит 
Кровавый рассвет! 
Красные кони —  
На синей траве! 

И только красный дым вдоль синих берегов! 
Какая там печаль?! Какая там любовь?! 
Клинком сошёлся свет на остром сколе льда... 
На сотни тысяч лет — тяжёлая вода! 

На сотни тысяч лет — тяжёлая вода... 
На сотни тысяч лет — тяжёлая вода... 
На сотни тысяч лет — тяжёлая вода... 
На сотни тысяч лет — тяжёлая вода... 

... — Пробудись, Вольг.
Ладонь коснулась лба. Олег сел, резко открывая глаза — и первое, что он почувствовал, были слезы на щеках. Во сне он плакал.
Богдан сидел рядом. Сейчас, в ровном свете электрической лампы, Олег впервые за много дней рассмотрел своего младшего друга как следует — и почти испугался. Осунувшееся лицо и спутанные грязные волосы придавали ему полное сходство с дикарём. Богдан сидел рядом на корточках, босиком, и в чистом помещении с ровным светом Олег особенно отчетливо ощутил то, на что не обращал внимания раньше — запах крови, пота, грязи и пороха. Запах войны... Но тут же понял, что и от него разит так же.
Олег приподнял край плаща, которым был укрыт. Богдан улыбнулся:
— То я тебя запахнул... Ты уж не сердись, что побудил — кричал ты...
— Мне снился Гостимир, — Олег сел, скрестив ноги, потянулся.
— Так я понял, — кивнул Богдан. — А мне-то — вельботы. Убивают нас там, в горах, а вас-то и нет... От страха проснулся.
Олег осмотрелся еще раз. Он плохо помнил, как они попали сюда — какие-то переходы, потом — бесшумно поворачивающиеся на петлях могучие двери, и во всю стену — распахнувший крылья хищный орел со свастикой в венке, за жатом в когтях. Дальше — как отрезало. Но сейчас вспоминать и не хотелось. Олег смотрел вокруг с ужасом и жалостью. Эта кучка мальчишек — все, что осталось от их четы?! Йерикки не было — впрочем, напрягшись, Олег вспомнил, как тот называл волхва «учителем», наверное, где-то разговаривают... Гоймир не спал — он лежал на спине, руки по швам — и не мигая смотрел в потолок. Казалось, он к чему-то прислушивается. Резан не спал тоже — сидел в углу с пулеметом между колен и плакал со спокойным лицом. Одними глазами... Мирослав спал ничком, закрыв голову ладонями и дрожа. Может быть, и ему снились голые скалы и идущие на удар вельботы?.. Рван завернулся в плащ с головой и сжался в комок, словно все еще спал в горах под дождем. Святомир тихо и непрерывно стонал, держась за плечо, его лицо дергалось и кривилось. Ревок во сне сжимал автомат, как единственную надежду.
«Это... разгром?! — с ужасом подумал Олег. И вспомнил капли дождя ни глазах добитого Йериккой мальчишки и горестное лицо Квитко... — Мы... разбиты? — вспомнилась презрительная жалость к ребятам Квитко... Но вот Гоймир и его ребята. И он, Олег, среди них. — Не может быть!!!»
Боль ран и потерь нагнала чету в спокойном и безопасном месте. Пока они сражались и уходили от врага, умирая с каждым шагом — они не думали ни о чем. Даже о своей жизни они не думали. Но сейчас убитые друзья шагнули из совсем недавнего прошлого и встали рядом.
Удивительное равнодушие овладело вдруг Олегом. Поражение? Да пусть. Он очень устал. К черту. На этот раз ему не подняться. Он сделал все, что мог. У любого человека есть свой предел.
Обувшись, он встал на ноги. И ни слова не говоря, вышел за дверь...
...Анфилады пыльных пустых комнат плавно переходили одна в другую. Мебель покрывали полотняные и кожаные чехлы. Горбоносый орел Рейха тут и там смотрел со стен в тишине коридоров. Олег неспешно брел по старой немецкой базе, когда-то спрятанной в глубине горного кряжа. Давно ничего не осталось от прежних хозяев, кроме гулкой пустоты. Погибли они — или вернулись на Землю, чтобы погибнуть? Или тут и не было людей, а базу создавали как запасную?
Тишина успокаивала. Холодноватое безразличие пронизывало Олега, как лунный свет — не здешний, а земной, домашний... И Олег не удивился, когда, заглянув в одну из комнат, увидел за дико выглядевшим среди запустения и заброса накрытым столом Йерикку. Рыжий горец сидел и неспешно пил чай — он покосился на Олега и ничего не сказал, когда тот подошел и присел в мягкое кресло напротив, положив руки на широкие подлокотники.
Йерикка пил чай. Олег молчал. Допив чашку, Йерикка со вздохом отставил ее и сказал:
— Спрашивай.
Губы его не шевелились, и Олег не удивился этому. ДУМАТЬ отчетливо оказалось трудновато, поэтому Олег заговорил вслух:
— Значит, ты меня обманул, Эрик? Ты волхв все-таки?
— Нет, — губы Йерикки снова остались неподвижными Олег решил не обращать внимания. — Я тебя не обманывал, Если хочешь — я расскажу.
— Хочу, — сделав усилие, подумал Олег, и Йерикка улыбнулся:
— Слушай... Я ДОЛЖЕН был стать волхвом. Так решили отец и дед. Мне исполнилось пять лет, и отец посвятил меня Дажьбогу для сложения ему, как это полагается. В обучение меня взял Сновид. Он говорит, что я подавал большие надежды. Я учился вместе с Чужим, вместе с Туром... он, кстати, погиб у Тенистого вскоре после нашего ухода. Вместе с другими, многих из которых уже нет. Я гордился, что стану волхвом. Потом мне пришлось уехать, ты знаешь — и уже в Рысьем Логове Сновид навестил меня. Именно он рассказал о гибели родителей. Тогда я... — Йерикка повел пальцами, и струя дымящегося кипятка плеснулась в чашку из чайника, — тогда я сказал, что не хочу быть волхвом. Что у них великая цель — защищать и охранять то, что хотят уничтожить данваны. Но у меня теперь своя цель — месть. И я не хочу знать ничего о великих и светлых вершинах, на которые должен взойти человек — я останусь с племенем отца и буду помогать ему. Сновид уговаривал — потом отступил. У волхвов не принято понуждать. Лишь добрая воля творит настоящие чудеса... Он ушел. Я остался. Он вершил великие дела. Я жил в своем племени. Сейчас он прибыл с юга, там тоже война, восстание в нескольких городах, и он руководил, а заодно убивал тех, кого кроме него убить некому. Нам повезло, что пути пересеклись... хотя — везение тут не играет роли. Он услышал меня и пришел. Я все-таки был его учеником... Вот, понимаешь, и все — просто и коротко, нечего добавить. Если я в чем-то и обманул тебя — извини.
— Значит, вот какие они — волхвы, — задумчиво протянул Олег.— Чудно... Я думал, они — такие мудрые старики с бородами и горящими глазами.
— Есть и такие, — не стал отрицать Йерикка. — Да и Сновиду — почти сто лет. Но в этом никакого чуда. Если бы не данваны — может быть, уже сейчас большинство славян были бы волхвами. Я говорил тебе — до Беды их становилось все больше. И ещё... мне стыдно, что я не с ними, — признался Йерикка.
— Хорошо, — кивнул Олег. — Но объясни — я-то тут при чем? Что со мной происходит?! Я слышу, как говорят деревья и нелюди. Теперь я беседую с тобой, не размыкая губ! Я угадываю, что хотят сказать или сделать люди!
— И еще у тебя очень быстро заживают раны, — добавил Йерикка. — Да, еще ты видишь в темноте не хуже моего... Я...
— Позволь, объясню я. Мне давно уже хочется поговорить с внуком Марычева.

* * *

Сновид сидел напротив — в вольной позе, на месте вышедшего Йерикки. И изучал. Олега своими яркими глазами над дымящейся чашкой с чаем. Он не делал пассов — просто взял и налил чай, и размешал сахар, и поднял чашку рукой... но все равно — Олегу было не по себе.
— Это кровь, мальчик, — неожиданно сказал волхв. — Это голос крови, Он в людях дремлет, и мы, обучая мальчишек и девчонок, помогаем ему проснуться, как угодно Сварожичам, рядом с которыми должен стремиться встать человек. Но бывает так, что голос крови просыпается сам — и не гордись, не ты первый услышал его без нашей помощи. Другое дело — не приносит это счастья ни в нашем мире... ни в вашем, наверное. Если мы не успеваем — успевают данваны, и становится у них одним хобайном больше. Иди просто — одним трупом больше. Тебе повезло.
— Ничего себе везение! — вслух сказал Олег. — Я не просил о нем! Я вообще не просился сюда!
— Ты жалеешь о сделанном? — поинтересовался Сновид, и Олег сник:
— Нет... Но как мне быть? Подскажите, если вы такой умный!
— Что подсказать тебе? — мягко спросил волхв. — Как надо жить? Если бы я мог делать такие подсказки...ТАКОЕ человек может только решить для себя сам.
— Да нет же! — в отчаянье замотал головой Олег. — Пока я здесь, пока война — тут все ясно! Но если я вернусь домой — там-то мне как?!
— Голос крови всегда можно усыпить, — ответил Сновид. — Это даже легко. Живи для себя. Живи сегодня. Живи одним днем. Лелей свои желания. Ни в чём себе не отказывай. Холь свое брюхо — и не то, что над ремнем выпирает, а другое, невидимое. Побольше удовольствий, поменьше мыслей, а если и мысли — так о приятном. Почаще повторяй себе, что «все так живут». Поменьше вспоминай слово «честь». И не заметишь, как станешь обычным. И даже больше... Да только не получится это у тебя.
— Вы так хорошо обо мне думаете?— криво улыбнулся Олег.
— Меч у Перуна возьмет не всякий, — как отрезал Сновид, и Олег смешался: откуда знает волхв о его видении в балагане татуировщика?! — Вот и выходит, что свою дорогу ты выбрал. Сами мы её выбираем — а потом уж она нас ведет. И чем дальше мы уходим — тем невозможней свернуть... Знаешь, я бы взял тебя в обучение, чтобы сделать настоящего волхва — да нет ни времени, ни возможности. Придётся удовольствоваться тем, что пришло к тебе. А там и Йерикка поможет.
— Скажите... — Олег запнулся, холодея от того, какой вопрос предстояло задать. — Скажите, — повторил он решительно, — я вернусь домой?
— Не знаю, — искренне удивился Сновид. — Будущего нет. Мы его сами делаем — и никак иначе. Но... — он улыбнулся, — если захочешь — вернёшься! Это все, что я могу тебе сказать.
Волхв встал... и на какой-то миг Олег увидел, что он и вправду не молод — словно разом повисли на его плечах даже не прожитые годы, а прожитые беды, да не свои, а народа — самые тяжелые беды для человека, у которого есть сердце... Олег поднялся тоже — не осознанно, так встают при виде человека, превосходство которого признаешь сразу и без обиды.
— Иди к своим, — сказал Сновид. — Вам скоро выходить.
Олег кивнул. Но в душе он не был уверен, что чета хоть куда-то сдвинется...

...Олег успел только войти в комнату, где они отдыхали — и в спину его настиг четкий стук шагов. Олег обернулся, шагнув в сторону, чтобы пропустить идущего — внутрь вошел Йерикка.
Точнее, сперва он даже не понял, что это — Йерикка. Человек, стоявший в дверях, открытых Олегом, был прям и подтянут. Длинные, вымытые рыжие волосы стягивала чистая повязка. Юношеское лицо было похудевшим, строгим, но тоже отмытым, одежда — вычищена безукоризненно и зачинена.
Йерикка окинул своих друзей спокойным взглядом, чуть кивнул Олегу, словно они давно не виделись. И спросил Гоймира, приподнявшегося на локтях:
— Когда выходим, князь-воевода?
Лицо Гоймира пробил ток судороги. Он негромко ответил:
— Про что? Все понапрасну... с кем выходить?
Йерикка резким движением намотал край плаща на левую руку и сжал правую, обтянутую короткой перчаткой, в кулак. Вскинул этот кулак над головой...
— Это все — мое, — отчетливо и размеренно сказал, он. — Память о тех, кто пал — моя. Земля, в которой они лежат — моя. Небо, под которым мы живем — мое. Боги и навьи — мои. И я за все это буду драться, пока не погибну — или не выброшу прочь последнего врага. Если надо — буду драться один, потому что... — он вдруг обрушил кулак вниз так, что свистнул воздух и резко запахло озоном: — Потому что это — мои горы!!! Теперь я ухожу. А вы можете жевать свои потери и листать свои страхи. Можете оставаться, если у вас не хватает храбрости умереть по-мужски. Я все сказал.
Олег, все еще стоявший сбоку от двери, сделал шаг и встал плечо в плечо с Йериккой:
— О'кэй, — буркнул, он. — Подожди меня, я почищусь и пойдем воевать дальше, а кто не хочет — скатертью дорога до родного порога... если ноги понесут. Где тут барахло выстирать можно?

Интерлюдия: «Маленький Принц»

Свята земля, не свята — иль в пиру, иль в бою... 
На ней не найти ни Эдема — ни даже Сезама... 
Но Маленький Принц покидает планетку свою, 
Как, будь он большим, покидал бы свой каменный замок... 

Он держит в руках окончанья священных границ, 
Стоит, каменея в потоках стремительной жижи, 
И небо над ним опускается ниже и ниже, 
И чёрные тени ложатся у впалых глазниц... 

...В слепой крови, прокушена губа! 
Ему б давно сказать — мол «не играю!», 
Но... солнышко не светит самураю 
За гранью полосатого столба. 

Обрывками приставшая к спине, 
Душа его по краешку прошита 
Нервущимися нитями бушидо —  
И этого достаточно. Вполне... 

В ночи Гиперборея не видна... 
Стрихнином растворяется в стакане 
Печаль твоя, последний могиканин... 
Так вырви же решётку из окна! 

Из сердца заколдованных трясин, 
Где мутная вода под подбородок, 
Летучий dream болотного народа 
К подножию рассвета донеси! 

А в час, когда полночная звезда 
Взойдёт на полог млечного алькова —  
Налей себе чего-нибудь такого, 
Чтоб не остановиться никогда... 

А потом ты уснёшь — и, быть может, увидишь ещё, 
Как медленно солнце встаёт, разгибая колени, 
И Маленький Принц покидает свои укрепленья, 
Горячим стволом согревая сырое плечо. 

Взойдёт над миром полная Луна —  
Прекрасна, но — увы! — непостоянна... 
Забудьте обещанья, донна Анна. 
Не стойте у открытого окна. 

* * *

В комнатах пещерной базы — в более поздние, очевидно, времена, уже не, гитлеровцами — были сделаны немаленькие запасы продуктов, боеприпасов и оружия. Впрочем, из последнего Гоймир, вздыхая, решил взять только третий по счету «утес», пообещав волхву, выведшему проводить чету, заглянуть позже. Помимо всего прочего, Сновид «починил» Святомира так же легко, как чиркают спичкой и благосклонно выслушал желание горцев отправиться к Перуновой Кузне.
— Тут трое суток пути, — предупредил он, — а по реке лучше не сплавляться — данваны совершают облеты.
Длинными переходами он вывел, чету к прятавшемуся под речным обрывом гроту — в него приходилось пролезать сквозь узкую щель, которой кончался коридор. Снаружи шел снег — падал наискось в струях ветра, делая их видимыми и живыми, похожими на белесых змей. Бледное, светило солнце — скоро оно и вовсе перестанет подниматься высоко... Черные, ледяные даже на вид, воды Вороньей текли внизу, и мальчишки плотнее запахивали плащи
— Спускайтесь, — указал на воду Сновид,— и пусть с вами будет Среча и благословение богов и навьев.
Он поочередно поцеловал каждого из ребят в лоб, никого не выделяя, даже Йерикку не задержал. И лишь Олега придержал-таки рукой за плечо, глядя ему в глаза своими — яркими и проницательными.
Но и ему ничего не сказал.

* * *

Грозу натянуло откуда-то с юга, даже с юго-запада, от океана. На фоне сплошного, клубящегося фронта туч вспыхивали — страшно, заливая все вокруг металлическим светом — ветвистые молнии. Снег, шедший последние сутки, мгновенно улегся, его сменил ожесточенный ветер. Гроза еще шла над Вороньей, и было видно, как молнии вспарывают воду. До грозового фронта оставалось еще верст десять, но он приближался с бешеной скоростью, особенно жуткий в сумерках вечера, и грохот разрядов просто-таки пугал, хотя Олег и не боялся грозы. Резан шептал молитву — такую Олег впервые услышал от Бранки за Сохатым Перевалом, в начале лета, почти полгода назад. Йерикка стоял, опершись на пулемет, прищуренными глазами меряя грозу, словно соперника в схватке.
— Разом подойдет, — сообщил Богдан таким спокойным голосом, что сразу становилось ясно — ему не по себе. — Ты что ж, осерчал на нас, Перун Сварожич?! — крикнул мальчишка в тучи, но шуточка вышла так себе. При виде клубящейся черной тучи, пронизанной холодным светом молний, нетрудно было себе представить грозного бога — как он мчится на вороном жеребце по небу, взмахами тупика поражая Змея. Перун был мирным богом, пока не пришла беда, и тогда его молот-топор превратился в оружие; нет страшнее выведенного из себя, разгневанного прежде мирного человека...
Теперь его гнев мог застать на открытой осыпи дозор Рысей. Остальные вместе с Гоймиром прятались сейчас в пещерке за три версты отсюда, до них гнев Сварожича не достанет и краем, а тут...
За трое суток чета покрыла путь от Темной до Перуновой Кузни — насквозь весь север Оленьей Долины, мимо разрушенных войной весей и заимок рыбаков на речном берегу. И все слышнее становилась стрельба — за горами, или среди них, поди разбери. Ветры сорвали последнюю листву с деревьев, оголились леса, и теперь их заваливал снег... но вот пришла припоздавшая гроза, словно Перун решил разбудить напоследок уже взятый Мораной мир!
— Прятаться надо, — решительно сказал Олег. — В пещеру какую-нибудь, нафик...
— То ли ума лишился?!— испугался Богдан. — Склон-то — вон, непрочный, ударит Перун — и пойдут оползни донизу... В ущелье надо уходить, там-то гроза не страшна...
— Верно, — поддержал Йерикка, — пошли...
...Гроза достала их у самого входа в ущелье — дышать сразу стало нечем, ветер с дождем бушеевал вокруг, разговаривать не получалось даже криком — гром гремел, не переставая, сотрясались от близких ударов молний скалы, и очередной удар бросил всех четверых наземь, словно могучая рука — картонные фигурки. Волна теплого, словно из парной, насыщенного озоном воздуха прокатилась над лежащими.
— Нас тут убьет! — прокричал Олег. — Прятаться надо, говорю!
Небо раскололось. Олег видел, как Йерикка что-то кричит, вытягивает руку — и, хотя и не слышал, что орет друг, но, посмотрев в направлении, им указанном, увидел в скале то ли трещину, то ли вход в пещеру. Олег поднялся и, спотыкаясь, побежал к этому черному пятну.
Он протиснулся, едва не застряв крошном, внутрь и обнаружил, что сразу за узостью начинается коридор пещерного прохода. Олег обернулся, чтобы позвать остальных...
...Он открыл глаза в темноте. Точнее, ему-то было видно почти все, но Олег понимал — кругом темно, и темнота эта не просто темнота ночи. Это темнота подземелья.
Олег сел. Ничего не помнилось — только как он поворачивается, а дальше — провал. Очевидно, молния ударила прямо в камни или у входа в пещеру «Как же ребята?! — с беспокойством подумал Олег, ощупывая себя — целый, похоже. — Что если их убило?!»
Впрочем, проверить жуткую догадку не было возможности. Олег видел на полу шагов за двадцать от бывшего входа, сейчас наглухо запечатанного оползнем. Хотя нет — не оползень, а просто сползла громадная, весящая десятки тонн, гранитная плита и закрыла щель, как мышеловку. Олег остался жив только потому, что удар молнии отшвырнул его за миг до падения плиты... но этот выход больше не существовал.
Мальчишка прислушался — не ушами, а СОБОЙ. И понял — гроза идет. За спиной у него — север, и точно на север ведет коридор, в котором он лежит.
Страха не было — Олег был уверен, что выберется и боялся только за друзей.
Поднявшись на ноги, Олег поправил снаряжение, провел пальцами по рукояти меча за плечами. Одёрнул дарёную Богданом данванскую рубашку, плащ. И, взяв автомат привычным боевым хватом — приклад к правому плечу, ствол чуть опушен и смотрит вперед — двинулся по узкому, низкому коридору, полагаясь на свое чутье, которое подарили ему Мир и война.
Он сделал не больше сотни, шагов — коридор открылся в подземный зал, у которого не было видно потолка. Вернее, сперва Олегу показалось, что это зал, и только войдя в него, он сообразил — перед ним тянущаяся во все стороны, сколько хватало глаз, высокая и достаточно широкая пещера-коридор. И была она завалена — Олег различил не так уж далеко, почти такой же обвал, как тот, что отрезал его. Только этот случился очень давно — края перекрывшей пещеру плиты — целой скалы! — вросли в камень пола и стен.
Идти можно было лишь вправо, что Олег и сделал. И буквально через десяток шагов увидел на стенах вереницы росписей.
Это были не рисунки, а буквы — такие же, как в брошенной крепости на юге: ряды закорючек со значками. Олег бездумно повел по ним взглядом — и УСЛЫШАЛ!!! Молодой веселый голос повторял на языке анласов — на котором любил говорить Йерикка:
— Мес стата ту ана доркас дела та, куом иесхати эй хэтто имесхати. Если хэтти ети пантас Арьяс — ети эй на желайа оба вирбас, фраэр. Донек буди сам тусс балам эй скер.
И снова. Голос не ассоциировался с мрачными проклятьями, заклинаниями колдунов — казалось, говорит... старший брат, которого никогда не было у Олега: сильный, храбрый и добрый. Вот только неизвестно было, о чем он говорит.
Олег помотал головой и отвел взгляд от строчек, высеченных в незапамятные времена неизвестным мастером с непонятной целью. Это, конечно, красиво и здорово... но ему-то надо выйти отсюда и найти своих!
И он зашагал по коридору — широко и размашисто, замечая все новые и новые признаки того, что тут были когда-то люди, и были как частые гости: держатели факелов в стенах, и не кое-каковские, а из кованого металла, узорчатые... и вытертые колеи в полу... пожалуй, тут и телеги ездили! Может, когда-то это и не пещера, была, а ущелье, сквозной проход через горы из Оленьей Долины в Длинную, а там и дальше? А потом — скалы сошлись верхом, да еще вход завалило... Как бы не протопать горы насквозь — Олег внимательно смотрел по сторонам, выглядывая подходящее по виду ответвление, которое может вывести его на свет.
Такого не находилось. Зато свет разгорелся впереди.
Словно стояла впереди гигантская призма и, принимая солнечный свет, превращала его в радугу. Вот только ночь — там, наверху... От света не было тепла и не походил он на холодно-прекрасное сияние уже виденных Олегом крупных бриллиантов, которые светятся в темноте. Больше всего это действительно напоминало радугу...
И отсветы этой радуги ложились на пол и стены, прогоняя темноту — тем больше, чем дальше шел Олег. Скоро ему стало казаться, что он идет в радужном туннеле — ВНУТРИ семицветной игры света, охватившей его со всех сторон.
Тогда Олег остановился. Потому. что внезапно отчетливо понял — ГДЕ он находится. И настолько неожиданно-очевидным оказалось понимание, что он удивленно сказал вслух:
— Радужная Дорога.
Никогда в жизни не подумал бы он, Олег Марычев с Земли, неполных пятнадцати лет, принятый в племя Рыси, что встреча с величайшим чудом и надеждой Мира, о которой он столько слышал, может произойти так буднично и просто.
В замешательстве он оглянулся — что если его уже забросило куда-то?! Нет, коридор был тот же самый, и с места, на котором он стоял, переминаясь с ноги на ногу, было видно край этого сияния. Тогда Олег посмотрел вперед, глубоко вдохнул и пошел вперед снова...
...Непонятно было, откуда идет свет, да Олега это и не очень интересовало — достаточно того, что свет был красив и безвреден. А в стенах гигантского тоннеля Олег увидел арочные входы. Сперва ему даже показалось, что эти арки сотворены людьми и даже украшены резьбой по камню, но, ближе подойдя к первой, мальчишка понял, что постаралась матушка-природа, которой иногда взбредает в голову фокусничать — и возникает каменный цветок или статуя, не уступающая если не Микелянджело, то уж Церетели — точно. Входы располагались слева-справа в шахматном порядке и были достаточно высоки, чтобы в них прошел, без проблем Т-10М — последний тяжёлый танк СССР, виденный Олегом в Москве. И эти входы не были просто черными — или светлыми — провалами. В них дрожала и пульсировала многоцветная пленка — словно выдувал кто-то через них мыльные суперпузыри.
Олег подошёл к левому — ближайшему. Осторожно вытянул ствол автомата к пленке, ожидая почему-то, что она лопнет... но автомат просто вошел сквозь нее внутрь. Олег хмыкнул и пропихнул его дальше — до магазина. Потянул обратно — бесплотная преграда отдала оружие так же равнодушно, как пропускала.
Тогда Олег отодвинул автомат на бедро, вытянул руку и шагнул вперед сам.

* * *

Сперва ему показалось, что вокруг ночь. Черными тенями, высились раскидистые деревья, черной с золотыми проблесками была короткая — щетинкой — трава под ногами... Но потом Олег поднял голову...
На серебристо сверкающем, похожем на приготовленный к чеканке лист, небе четким диском мягко светило зеленое солнце. И никакой ночи не было — черный цвет оказался естественным цветом листвы и травы, а стволы деревьев отливали при ближайшем рассмотрении алым. Среди деревьев что-то мелодично позванивало — будто колокольчики из хрусталя, повешенные среди листвы, раскачивались от ветра.
Олег кашлянул и сглотнул слюну, удивившись, до чего пересох рот. Да что рот — вся глотка! Мальчишка оглянулся — за его спиной не было никакой плёнки — просто пещерный вход в скалу цвета свинца, пронизанную красными прожилками, Охваченный страхом, Олег прыгнул... и безо всякого сопротивления или усилия оказался в подземном коридоре. Несколько минут, не меньше, стоял, тяжело дыша и вспоминая мрачный и красивый мир, где, похоже, была очень низкая влажность. Нет, человеку там дышать без специальной маски трудно, а то и невозможно. Олег глотнул на пробу и облегченно перевел дух — горло работало нормально. Тогда он, охваченный уже самым настоящим нетерпением, перебежал к следующей арке и, помедлив, шагнул внутрь...
...Его полоснул теплый ветер, прижавший мальчишку спиной к скале — и слава богу!!! Тут выход тоже располагался в пещере — но пещера эта открывалась на пятачок в шаг шириной, лепившийся к скале над вздымающимися чудовищными волнами, увенчанными коронами из пены. При этом пронзительно-розовое небо оставалось абсолютно чистым — лишь светили разбросанные тут и там десятки то ли лун, не то даже звезд размером от булавочной головки до большого диска. Правее Олег, извернувшись, увидел на берегу город — ощетинившийся на море клинками длинных волнорезов, отгороженный от бешеных валов грандиозной стеной отбойника, монолитной, как металлический щит. Приглядевшись, Олег увидел на стене рисунок — расставив ноги, человек с бешеными глазами держал перед собой щит, как бы закрывая город от волн.
Людей на таком расстоянии не было видно, да и дома сливались в одну массу, из которой вздымались граненые шпили. Ветер хлестал в лицо, гремели волны. Олег сделал шаг — и упругий поток воздуха буквально вогнал его в пещеру.
— Эрик был прав, — тихо сказал мальчишка, запуская пальцы в волосы, перевесившиеся через повязку, — люди. Вот это фишка! Вот это да! — и он засмеялся, потряхивая головой, немного нервно. Прервал сам себя: — Так, ну а дальше?!
Он вошел во вкус. Пересек коридор, решив попробовать другую стену — и нырнул в дверь, вторую с этой стороны.
Тут не было никакой пещеры, а просто два дерева, росших довольно далеко друг от друга на пологом склоне, сбегавшем к реке. Припекало солнце — маленькое, белое, ослепительное. Склон порос бурой травой, сплетшейся в упругий ковер; на том берегу реки росли небольшими рощицами такие же деревья, и дальше, среди моря похожей травы — тоже они, а между ними тут и там паслись кучки длинноногих животных с выстланными вдоль спины тонкими рогами. На отмели лежала какая-то туша — здоровенная и бесформенная, в небе парили ширококрылые птицы с раздвоенными хвостами. Мир выглядел жарким и сонным, как солярий, но и тут Олег не задержался — его подстегнуло знакомое гудение, и он метнулся обратно, успев заметить над рекой неспешно летящий вельбот. Мир данванов? Или еще какой-то, покоренный ими? Решать этот вопрос на личном опыте не хотелось, и Олег направился к следующей на этой стороне арке, на ходу задумчиво пробормотав:
— Вокзал... Планета-вокзал и планета-роддом... Нет, данванам это отдавать нельзя!
Он шагнул через радужную пленку... и до колен провалился в снег. Дыхание обожгло холодом. Молчаливый, насквозь промерзший, стоял, вокруг лес, холодом дышали два камня, возле которых оказался Олег. Было безветренно, тихо — только угрюмо и монотонно вскаркивал неподалеку ворон, да шуршал под ногами крупчатый, стеклянный от мороза снег. Бледное солнце спускалось к верхушкам кедров, и одновременно с этим солнцем виднелась в небе белесая, почти полная луна. Да еще расплывался в небе инверсионный след самолета.
Молча и потрясение смотрел Олег на рыжую белку, язычком пламени взметнувшуюся по стволу. И медленно, очень медленно осознавал, ГДЕ находится.
Нет, это была не очередная геоморфная планета. Это была — Земля. А на Земле есть только одна страна, где в ноябре среди растущих кедров может быть так холодно.
— Россия, — сказал Олег и шмыгнул носом. Слезы сами собой побежали из глаз, студя щеки на морозе и склеивая ресницы. Не было ни фанфар, ни торжественной встречи — вот так всегда и происходит то, чего долго ждешь: просто и даже как-то скучно. Холодно, конечно, но плащ и данванская куртка не дадут замерзнуть. У него есть оружие, кое-какая еда, зажигалка. Сейчас он отойдет от ворот на Радужную Дорогу и пойдет по заснеженному лесу. Да, будет трудно, но теперь он НЕ МОЖЕТ заблудиться и обязательно выйдет к людям. Может быть, уже завтра. А там... а там... Олег вытер глаза рукавом и расслабленно улыбнулся. Может быть, уже через неделю он будет дома. Там, где его уже давно, конечно, записали в погибшие? Отчетливо придвинулся двухэтажный дедов особняк, комната, к которой он так и не успел привыкнуть, школа, Вадим... Мама, он маму увидит! И отца! И все это — не за тысячи световых лет, все это — тут, на одной маленькой планете, в одной стране! Он дома, он в России!!! И это — не КОГДА-ТО БУДЕТ, это СЕЙЧАС, ВОТ ОН — ДОМ! А потом — потом он может и вернуться, ведь теперь-то он умеет держать направление и не потеряет эти два камня...
Олег набрал, нагнувшись, в горсть колкого снега и провел рукой по лицу, чтобы ощутить его запах — свежий и морозный. Воздух быстро синел — вечер, надо торопиться, чтобы разжечь костер. Кончилось его приключение...
Мальчишка с кривой улыбкой стряхнул вниз тающий снег, и тот, успевший слипнуться, комком канул в сыпучую белизну. Бывают в жизни мгновения, когда мы не принадлежим ни себе, ни близким, когда мы служим чему-то большему, и отказаться от этого — значит предать самого себя. Без удивления Олег понял, что знал, как поступит, с самого начала — он просто тешил себя мыслями о дороге домой, о земном вечере и мирном костре в холодном лесу. Он больше не был собой — он хранил тайну Радужной Дороги и не имел права держать ее у себя ни часа лишнего.
Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, МАМА, написал он стволом автомата на снегу. Пусть охотник или лесник, если занесет его в эти места, гадает, откуда взялась в пустынном лесу надпись на снегу... если раньше ее не засыплет свежим.
   — Я вернусь, — сказал Олег в пустоту. — Потом. Обязательно вернусь, а сейчас мне надо идти. Я уже не маленький... и... и прости меня. Если можешь.
Он повернулся и, не оглядываясь, не задерживаясь, вошел обратно в ворота...
Он не заглядывал под другие арки. Олегом внезапно овладела апатия. Пусть сюда приходят те, кому нужно, и ищут мир себе по душе — что за дело до этих миров ему, отказавшемуся от своего. Пусть не навсегда, пусть он теперь знает, что дорога домой ЕСТЬ, что она ПРОСТА.
Мы перестаем быть детьми, когда делаем выбор, соразмеряя его не критерием «хочу-не хочу», а — «важно-не важно», «главное-не главное»... Омерзительный черно-белый выбор. Выбор цвета мира, в котором он научился сражаться.
Он еще долго брел по коридору, не глядя на арки — десятки арок! Тут хватит миров на всех. Любых. Данваны проиграли, но... но почему так ломит в груди?!
Кто — или что? — создал — или создало? — этот странный тамбур? Вселенная — или некая древняя суперцивилизация, оставившая Радужную Дорогу в наследство людям? Сколько планет успели заселить выходцы с Мира, прежде чем забылась дорога на Дорогу? Многие ли пытались найти ее?
Олег остановился там, где сияние начало слабеть. Он хотел оглянуться, но вместо этого прижался к стене, схватившись за автомат, почувствовав присутствие человека. И облегченно вздохнул, услышав оклик:
— Вольг, ты?!

* * *

Богдан подбежал к Олегу с зажженным фальшвейером в руке, радостный, и сразу обнял свободной рукой старшего друга, говоря:
— А мы-то тут ищем-ищем тебя, уж думали — завалило до смерти, да Йерикка все говорил, что живой ты, уперся... ну и разошлись мы тебя искать! Живой, вот добро-то, вот добро!
— Ладно, ладно, — добродушно отстраняя младшего и чувствуя, как отпускает тоскливая боль, ответил Олег, — я живой и даже не поцарапанный... гаси свою фыркалку, пойдем к нашим. Ты сам-то не заблудишься?
— Не, — мотнул головой Богдан, — часом пойдем... А свет-то там откуда?
И Олег обманул его:
— Хрусталь отсвечивает, да и самоцветы есть... Там большая пещера.
Что-то подсказало Олегу — надо, чтобы Йерикка был первым, кто узнает о Радужной Дороге. А своего внутреннего голоса Олег уже научился слушаться...
...Они крались вдоль стен — каждый вдоль своей — чутко прислушиваясь к происходящему. Коридор несколько раз разветвлялся, сворачивал, и Олег подумал, что у Богдана хорошо развито умение ориентироваться — даром что боги не послали ему ничего «волховского». Очевидно, он просто запоминал дорогу и считал шаги, потому что теперь временами Олег слышал его тихое бормотание...
Молчание. Темнота — для Богдана. А Олега начало томить омерзительное предчувствие ждущей впереди смертельной опасности. Не врагов он боялся, нет... точнее — не ОБЫЧНЫХ врагов.
— Богдан! — крикнул он вдруг, сам не зная, почему, когда напряжение стало невыносимым, и, упав, покатился под стену, стреляя короткими очередями из автомата по коридору. Богдан тоже упал, бледные вспышки его очередей освещали перекошенный рот и окаменевшее лицо. Из коридора навстречу неслись серебристо посверкивающие ленты, похожие на плотный рой насекомых — огонь ливневого оружия.
Данваны.
Олег влепил длинную очередь туда, откуда исходила одна из серебристых лент — и она перескочила на потолок, потом иссякла, и что-то тяжело упало... но тут же неподалеку туго, увесисто зацокало по камням, и Богдан вскрикнул:
— Граната! — но Олег уже сообразил сам и прижался к камню, прикрыв голову автоматом, а когда взрыв прогремел — выстрелил в потолок из подствольника, надеясь, что тромблон успеет взвестись, хлопнуло — после разрыва ручной гранаты взрыв ВОГа казался несерьезным, так — петарда... но кто-то отчаянно и тонко закричал, потом послушался топот убегающих ног. Богдан, вскочив на колено, повел очередью через коридор, что-то крича в упоении, от стены до стены — и долго кто-то катился куда-то по камням...
Стало почти тихо. Лишь кто-то отчетливо, даже страстно как-то, повторял в темноте, захлебываясь:
— Ой мама, ой мама, ой мама...
На нестерпимо ужасную секунду Олегу подумалось, что они с Богданом убили своих. Но справа зашипел фальшвейер, да и «ночное зрение» вернулось к Олегу — он, кстати, не сразу сообразил, что в бою не видел. То ли от напряжения, то ли от неожиданности, то ли еще от чего... Никто не стрелял из шевелящейся тенями темноты. И Олег видел трупы на полу — трупы, совсем не похожие на трупы горцев.
Потом ребята подошли ближе — медленно, настороженно держа своих противников на прицеле. Убитые были одеты в хорошо знакомые Олегу монолитные и многоцветные комбинезоны — в такой был одет убитый им в самом начале похода разведчик хобайнов. Судя по всему, и это были они тоже.
Ближе всех на каменном полу корчился в луже крови примерно ровесник Олега. Его ливневик валялся у стены. Тромблон, срикошетировав, попал ему в живот и разорвался, выхлестнув внутренности на пол. Перебирая их окровавленными ладонями, хобайн твердил безостановочно:
— Ой мама, ой мама... — на белые скулы от фальшвейера ресницы — длинные, загнутые, почти девчоночки — отбрасывали острую тень.
— Хобайны, — с отвращением сказал Богдан. — А там-то смотреть станем?
Олег кивнул. Он бы с удовольствием не пошел сюда вообще, чтобы не слышать обморочного, полного боли и тоски, шепота. Умирающий был похож на Холода — как похожи все здоровые, выросшие в заботе и любви дети славян. И разве вина этого парня, что о нем заботились и его любили злейшие враги его народа?! «Когда же это кончится?! — закричал Олег внутри себя. И холодно ответил сам себе: — Когда они — или мы — погибнем все.»
Второй — это в него Олег попал из автомата, кучно, в грудь — был постарше и лежал, вытянувшись в струнку, посреди коридора. Один глаз убитого остался сощуренным, на второй упала челка. Последний валялся шагов за десять дальше — Богдан попал ему в пояс и это он катился под уклон; впрочем, уже мертвый. Сейчас он замер, вывернув шею, словно пытался оглянуться через плечо...
Богдан достал из ножен меч.
— Слушай... — Олег поморщился.
— Что? — Богдан посмотрел на него спокойными, ясными глазами.
— Нет, ничего, — Олег отвернулся и пошел обратно, туда, откуда все еще шептал тихий голос:
— Ой мама, ой мама...
Вжих... храк! Мимо Олег прокатилась голова — вверх по коридору Богдан катил ее ногой с каким-то задумчивым видом.
— а тут что-то... — нерешительно заметил он, вдруг останавливаясь: — Они нам встречь шли. По что бы так?
— Погоди, — Олег встал на колено рядом с умирающим хобайном. Тот больше не шептал — он приоткрыл глаза и смотрел на Олега неожиданно злым, яростным взглядом. Молча. И Олег смотрел ему в глаза, не следя за руками... и опомнился лишь когда услышал хлопок, а из раскрывшейся левой ладони умирающего ему под бок, в лужу крови, скатилась граната.
— Получай, сволочь... — выдохнул хобайн. И закрыл глаза вновь.
Безошибочный инстинкт бросил Олега в сторону. Он закрыл голову руками, успев увидеть, как Богдан рухнул, словно подрубленный — ногами к месту взрыва. Коротко ухнуло. Ударило по стенам градом осколков.
— Живой? — спросил Олег, приподнимаясь. Богдан неподалеку поднял фальшвейер:
— А то... Храбрый был, что ни говори!
— Была, — стеклянно ответил Олег. — Это девчонка, — и вдруг он закричал, ударив кулаком по камням: — Да что же это такое, твою мать?! Девчонка! Я снова убил девчонку! — он колотил кулаком в камень, пятная его кровью, и почти плакал: — Я снова убил девчонку, девчонку, девчонку! Да когда же это кончится?! Почему я еще живой?!
Богдан стоял рядом. Он был полон жалости к старшему другу и даже убитой. Славяне всячески оберегали своих женщин и девушек от участия в войне, считая, что это ни в коем случае не женское дело. Но вот их враг, похоже, придерживался иного мнения.
— Не знал ты, — насупленно сказал Богдан, положив ладонь на плечо Олега, — она ж в нас стреляла, что уж...
— Почему я?! — зло ответил Олег. — За что мне такое?! Ведь это — ДЕВЧОНКА! Я ненавижу убивать, я ненавижу эту войну, я себя ненавижу!!!
Богдан сел рядом, заглянул в лицо Олегу. Неловко попросил:
— Да ладно... ну что ты?
Олег спрятал лицо меж ладоней. Вздохнул и тоскливо сказал:
— Как же я домой хочу...
— А то, — ответил Богдан. — В обрат пойдем?
— Веди дальше, — Олег встал на ноги...
...Дальше по словам Богдана все время надо было идти прямо, и младший двинулся следом за Олегом, который перебрался в центр коридора. Богдан шел по левой стене и думал: «А верхом-то еще гроза не ушла, — он взглянул на тяжелую громаду потолка, невидимую, но ощущавшуюся всей своей каменной толщей. — Про что там Вольг раздумался? Й-ой, не свезло ему — девку убил...— он вгляделся в спину друга, который шагал впереди. — А вот идет он, да и не помыслит, что я его люблю. Не помыслит, не знает, а я и не скажу никогда, потому... так потому, что глупо с языка звучит. Девкам так-то говорят, ну — родным еще, не другу. Может стать, он знает, то ж правда — люблю. Не то что родителей, не то что... — он даже про себя не осмелился назвать имя ЕЕ, — не то! Иначе вовсе...».
Олег не думал ни о Богдане, ни даже об убитой девчонке. Он устал — и думая об этом и о том, насколько несправедлива жизнь. Он не хотел убивать. Он устал и от этого. Все растворилось в кровавой грязи. Вместо романтики пришло суровое и неумолимое осознание НЕОБХОДИМОСТИ происходящего, ВЫСШЕЙ необходимости. Той самой, ради которой жгут города, и подписывают смертные приговоры, которая пугает правозащитников из теплых кабинетов — и которая СУЩЕСТВУЕТ.
Пока они УБИВАЮТ — данваны НЕ ИДУТ дальше.
Собственно, только это и осталось важным. Да еще то, что надо рассказать Йерикке...
...Они оба допустили ошибку. Всего одну — но и ее было достаточно на этой войне. Олег посмотрел влево, где ему почудилось ответвление. Оно там и БЫЛО! Но Олег, уставший уже хронически, раздраженный, думающий о другом — решил, что видит тень скального выступа. А Богдан просто был невнимателен — он полагался на Олега и не помнил этого коридора, потому что в прошлый раз его не заметил.
Олег ничего не успел осознать.

* * *

Олег очнулся довольно давно, вот только глаз не открывал. Сквозь плотно сжатые веки он видел режущий белый свет, как от софита. Лопатками и затылком чувствовал стену — бугристую, холодную... Сперва ему казалось, что он связан, но потом дошло — просто не шевелятся ни руки, ни ноги, ни шея. И он совершенно ничего не помнил. Шёл по коридору, Богдан следом — и вдруг...
И вдруг — он здесь.
«Перелом позвоночника, — с ужасом подумал мальчишка, — кранты... Сдохну здесь...»
И только потом до него дошло — голоса. Не только свет, но и голоса — два совсем мальчишеских, один уже юношеский, «подломившийся». Громко говорят на городском диалекте... или по-русски? На какое-то мгновение подумалось — он попал в аварию, все, что было — бред...
— Как ты мог допустить, чтобы второй бежал?!
— Этот старше, опасней, я выстрелил в него...
— Надо было бить широким лучом?
— Перестань, ты же знаешь — на них действует только направленный удар, это тебе не толпу на Строод разгонять...
— Этот очнулся?
— Не должен, паралич на час гарантирован, а прошло всего минут двадцать.
— Сам говоришь, что на них слабее действует. Его надо допросить.
— Его убить было надо, что он может сказать?
— Кто они такие? Откуда? Зачем пришли?
— Случайно, от грозы прятались, вот и все. Это вообще не наше дало.
— А если этот — волхв?!
— Волхвы так глупо не попадаются.
— По-всякому бывает. Допустить ошибку сейчас, когда мы узнали наконец, где эта проклятая Дорога — это смерти подобно.
Олег открыл глаза — без стонов и симуляции шока. Руки и ноги по-прежнему не работали, и почти все существо мальчишки заполнил безнадежный страх. Не за себя, нет...
Он в самом деле лежал под переносной лампой — на полу в пещере. На ящики — небрежно брошены постели, на другие, составленные как стол — бумаги, лежит ноутбук... На «столе» сидел рыжий, как Йерикка, парнишка помладше Олега. Рядом, опираясь заведенными за спину руками о стену, замер худощавый длинноволосый парень — ровесник Олега. И около входа, сложив руки на груди — юноша лет 17, с жестким лицом командира. У всех троих на поясах висели пистолеты, более серьезное оружие лежало на постелях.
— Доброе утро, — с легким ехидством сказал юноша. Олег, облизнув губы, кашлянул и глуховато ответил:
— С добрым... — голос показался чужим.
— Кто ты такой? — спросил вновь старший.
— Ребята, — вместо ответа сказал Олег, — вы же славяне. Вы же люди. В этой дороге — надежда для целого народа. Для вашего народа. Данваны всех выморят. Поймите же вы это!
Он не мог найти слов. Он понимал — надо найти, допустить, чтобы все решилось до конца, не справедливо, и без того — что честного в произошедшем: после десятилетий поисков на Дорогу наткнулись одновременно и он — и поисковый отряд. Олег повторил:
— Поймите...
Они переглянулись. И одновременно уставились на Олега.
Вот что отличало их от горцев и даже лесовиков. Сейчас Олег понял это, потому что впервые увидел, лицо хобайна не в боевой обстановке.
ГЛАЗА. Цвет, разрез — все было знакомое, славянское. Неславянским был залитый во взгляд стылый свинец. У горцев глаза от ненависти загорались темной синевой — словно через драгоценный камень пропускали живой свет.
Шесть свинцовых дул смотрели на Олега. И он горько сказал:
— Сволочи вы...
Страшно не было. Было очень и очень обидно.
— Убей его, — сказал старший рыжему, — он нам и правда не нужен.
Потом во лбу старшего открылась аккуратная дырочка, плеснувшая струйкой мозга и крови — и он повалился на ноги Олегу, лежавшему, как сноп.
Богдан прыгнул, в пещеру, держа «вальтер» обеими руками на уровне глаз — так учил его стрелять Олег. Пистолет грохнул еще дважды — рыжий повалился с ящиков, как куль с мукой — тяжело и мягко. Но в тот же миг длинноволосый ударом кулака, прянув к Богдану, вышиб у него пистолет и схватил с ящиков листовидный тесак, одним движением стряхнув с того ножны — и тут же ударил.
Богдан не успел, добраться до меча. Он отразил удар камасом, и два клинка вновь столкнулись со скрежещущим лязгом. Длинноволосый был выше, он наступал, рубя сплеча — в какой-то момент его тесак концом грубо воткнулся в левое бедро горца и змеей отдернулся, нанеся широкую рану.
Не сразу Олег понял, что Богдан подставился специально — выиграв мгновение, он обнажил меч — и снес руку хобайна вместе с тесаком ниже плеча.
Этому горских мальчишек учить было не надо — принять рану и достать врага.
Но и хобайна ковали из той же стали, хоть и другие кузнецы. Он не закричал, не посмотрел на кровь, струйками брызнувшую из обрубка, даже в лице не изменился. Левой рукой он схватился за клапан пистолетной кобуры, надеясь успеть сейчас сделать то, на что в начале боя не хватило времени.
Стремительным круговым махом Богдан отрубил ему голову, и хобайн рухнул на пол, успев вытащить оружие на треть.
— Вольг! — Богдан метнулся к лежащему с виноватой улыбкой другу, не обращая внимания на кровь, стекающую в кут по ноге. А рыжеволосый, поднявшись из-за ящиков, держал в руке пистолет. Правая рука у него висела безжизненно...
— Сзади! — крикнул Олег, и Богдан метнул камас даже не обернувшись — в полуприсяде, через плечо, левой рукой. Рыжеволосый словно бы окаменел. Потом начал медленно валиться назад с умиротворенным лицом, стреляя из пистолета в пол — ракетные пули плавили камень, и кислый запах, плыл по пещере.
— Что с тобой?! — Богдан стащил в сторону с ног Олега убитого хобайна.
— Парализовало, — поморщился Олег и пояснил: — Двигаться не могу, пройдет где-то через полчаса... Вот что, слышишь? — сказал он так, словно Богдан был далеко и мог не услышать: — Иди отсюда. Ищи наших. Скажи Йерикке — пусть заглянет в тот коридор, где мы с тобой встретились, он поймёт там, что к чему... А я отлежусь и догоню вас...
Не верил Олег в это — но Богдана надо было отослать. Между тем тот ответил абсолютно естественно:
— Поволоку волоком. Уж как-нибудь...
— Не валяй дурака, блин! — прикрикнул Олег. — Я на полпуда тяжелее тебя, а с оружием и прочим — вообще, да и ранен ты...
Последнее он говорил, уже когда Богдан волок его, обвешавшись своим и Олеговым оружием и снаряжением. Тащил, сопя и что-то бормоча. Потом — уже с «порога» — очередью долбанул по ящикам, раскурочил ноутбук и зло сообщил:
— На добрую память.
Тащить Олег было тяжело — ясней ясного по дыханию. Кут у Богдана отчетливо чавкал, и он часто отдыхал.
— Перевяжи, — попросил Олег во время очередной остановки, — ведь свалишься.
— Ага, — благодарно сказал Богдан, садясь, — я разом...
— Слушай, — воззвал к нему Олег, пока Богдан бинтовал ему ногу, — ну тут-то под стеночкой меня и оставь...
— Не лезь, и так тяжело, — попросил Богдан. Хотел еще что-то добавить, но по коридору прокатилось отдаленное и явственное:
— Догна-а-ать!
— Так, — выдохнул Олег. И заорал на Богдана, который поспешно затягивал ремни кута: — Пошёл на х... !
— Кусай за х... !— огрызнулся Богдан подхваченным у Олега же выраженьицем. — Поехали еще...
— Да бесполезно же! — простонал Олег, но Богдан уже волок его, а в отдалении отчетливо стучали торопливые шаги сразу нескольких бегущих, и эхо множило их. — Беги, дурак!
Богдан упал, выругался. Снова подхватил Олега, поволок еще несколько саженей... Оружие, снаряжение, парализованный друг — все это вдруг превратилось в неподъемную тяжесть. Пальцы соскальзывали с плеч и ворота Олега, словно с намыленного стекла.
— Испробуй двигаться, Вольг! Ну разом? — горячо, почти остервенело, попросил он.
— Не... могу-у-у-у...— Олег чувствовал, как по всему телу от нервного напряжения выступил пот. Но тело — сильное, послушное, ловкое — не повиновалось мозгу. — НЕ МО-ГУ...
— Вольг! — Богдан оставался рядом, он всматривался в коридор. — Ну испробуй! Ты же можешь, ты все можешь, коли пожелаешь-то!
— Не мо-гу... — прохрипел Олег, плача от отчаянья и бессилья. — Бе-ги...
— Сгинешь, коли не сдвинешься! — кричал Богдан.
— Иди, — вдруг спокойно ответил Олег. — Вое к черту. Пусть так. Ты только скажи Йерикке, что я просил, это важно.
Богдан осекся, и наступила тишина... но лишь на миг. Потом он сорванно закричал, задыхаясь от ярости:
— Умереть хочешь?! Добро — умирай! Умирай, что ж! Да вот не один ты умрешь! Меня-то разом тоже сведешь!
— Ну что ты плетешь?! — с усталым, раздраженным отчаяньем спросил Олег, вслушиваясь в шаги — уже не бегущие вдали, а близкие и осторожные. — Что ты...
— Вот то! Коли ты не пойдешь — так и мне оставаться! Вот разом одно возле тебя и умру!
— Зачем тебе помирать-то?! — Олег плюнул в сторону. — Ну зачем, дубина?!
— Да затем, что друг я тебе! Вот затем, что как брат ты мне! Пойдешь или нет?! Пойдешь?!
Эти крики и мольбы были до идиотизма нелепы. Олег не видел липа Богдана, но хорошо его себе представлял — отчаянное, умоляющее. И — ВЕРЯЩЕЕ. Он верил в Олега, верил Олегу до такой степени, что не принимал доводов разума.
Олег промолчал. Но, промолчав, он, насилуя свое тело, собрал в кулак всю волю, всю злость на мускулы, сейчас похожие на тряпки. Ему казалось, что он тянет себя из бездонного болота.
И парализованные мускулы... ЗАДВИГАЛИСЬ, подчиняясь человеческой воле. Хрипя и задыхаясь, Олег начал шевелиться — трудно и жутковато на вид, как некое насекомое без ножек. Потом Олег поднялся на четвереньки, тяжело помотал головой. И начал подниматься дальше.
Но слишком медленно. Бегущие лучи фонарей заметались по стенкам.
— Беги... — вновь попросил Олег. Богдан дернул щекой и, встав на колено, поднял автомат. Олег, проклиная слабость, потянулся за своим, ухватил со второй попытки: — Дурак ты, Богдан...
— Пускай... — не отводя глаз от лучей, Богдан улыбнулся. — Теперь уж поровну...
— Ладно... — ответил Олег, удобнее устраивая автомат. — Стреляем, как только нас осветят, понял?
— Понял...
Фонарей было восемь, Олег сосчитал их машинально. Ну ладно, подумал, целясь, Олег, уж я постараюсь так сделать, чтоб и вам эта Дорога не досталась — выкусите!
Но стрелять не понадобилось. В который уже раз за последние часы диспозиция сменилась молниеносно и радикально. В коридоре с грохотом разорвались две ручных гранаты, а следом подали голос два «дегтярева» — так густо и с такого расстояния, что Олег едва успел, сообразить: в их положении самым лучшим будет вжаться в пол. Довести эти полезные сведения до Богдана он не успел, но тот и сам сообразил, что лучше не пытаться встревать в сражение.
Которое, впрочем, ограничилось несколькими секундами. Даже если Олег и Богдан добровольно согласились бы сыграть роль приманки — не получилось бы лучше. В лучах так и сяк светивших с пола фонарей шагали по стенам тени — причудливо-исковерканные, и из этих теней родился Йерикка. Тогда Олег, испытывая огромное облегчение, сказал с пола:
— У меня есть новости. Выслушаешь?
Вместо ответа Йерикка обнял его и сказал:
— Живой.

* * *

Олег потом часто думал, как им повезло, что разведчики хобайнов не доложили о находке сразу — то ли хотели это сделать лично, не полагаясь на связь, то ли ждали, пока соберется весь отряд, то ли еще что — но факт оставался фактом. Но тогда — пока они с Йериккой вдвоем шли коридорами, и Олег еще часто останавливался, не в силах до конца прогнать усталость, а рыжий горец торчал рядом — вежливо молчал, но всем своим видом показывал ерундой занимаемся... так вот, тогда Олег ни о чём не думал. Так бывает — ломишь по дороге много-много часов, и в конце концов даже не остается в голове мыслей кроме одной: сейчас дойду и — все. Олег молчал, когда Йерикка спросил, увидев радужное сияние, что это такое. Молчал, когда Йерикка приглушенно ахнул, войдя в коридор многоцветного огня. И только когда Йерикка обернулся к нему с открытым и перекошенным ртом, с глазами, безумными от надежды и какого-то ужаса — только тогда Олег махнул рукой:
— Входи в любое... только далеко не отходи.
И Йерикка канул за одну из радужных пленок. А Олег сел под стену и закрыл глаза. И не испытывал ни радости, ни удовлетворения, ни гордости, ни восторга — ничего не осталось, сгорело все. Тело словно бы плыло в невесомости, мягко гудело в ушах, и шли на него неясные фигуры, чьи шаги гулко отдавались в коридорах. Одна из фигур наклонилась и коснулась плеча Олега — тогда он разлепил веки и встал, с трудом вспоминая, кто он и где находится. Пришлось уцепиться за выступ стены, чтобы не упасть.
Йерикка плакал. Второй раз в жизни Олег видел на его глазах слезы — первый раз был, когда они готовились умирать над морем на скалах... нет, и тогда не видел, только слышал. Слёзы текли из глаз Йерикки, и он не вытирал их с широко раскрытых, остановившихся глаз. А Олег смотрел на него смущенно и устало и больше всего боялся, что сейчас друг начнет говорить высокие слова...
— Ты спас всех нас, — голос Йерикки звучал не высокопарно, а тихо и потрясённо. — Ты подарил нашему народу новую жизнь... Теперь мы будем жить, потому что к нам вернулся Перун Защитник и спас своих братьев от гибели...
Вот тут Олега тряхнуло конкретно...
— Что? — недоверчиво и хрипло спросил он. — Я не врубился — как ты меня назвал?
— Перун, — просто и уверенно ответил Йерикка и, достав меч, протянул его, держа левой рукой за конец лезвия, Олегу рысеголовой рукоятью вперед. — Перун, ты пришел, и Беда закончится теперь...
— Эрик, — попросил Олег тихо, — пожалуйста, не зови меня так. Мне... страшно.
— Но как тебя называть? — удивился Йерикка. — У тебя больше нет племени — каждое племя будет гордо назвать тебя своим родичем. Везде, где есть славяне, о тебе станут петь былины — о том, как вернулся Перун в образе мальчишки с далекой Земли, и сражался плечом к плечу со своими братьями, и страдал, как они, и получал раны, как они, и их боль была его боль — а потом он спас свой народ, как уже было давно...
— Эрик, — с отчаяньем взмолился Олег, — не надо, ты сейчас чужой совсем! Ну какой я Перун, какой я бог?! Мне просто повезло, и тебе могло повезти...
— Не бывает везения, — возразил Йерикка. — Мы искали Радужную Дорогу полвека. И враги наши искали. Нашел — ты — Перун.
— Не зови меня так! — закричал Олег.
— Хорошо, — покорно согласился Йерикка. Именно — ПОКОРНО СОГЛАСИЛСЯ. И не опустил свой меч.
Тогда Олег взялся за лезвие ниже рукояти. И потянул меч на себя, с болью и радостью ощущая, как острейший клинок рассекает ладонь. Между пальцев побежали алые струйки, капли упали на камень у ног мальчишек.
— Это кровь человека, — твердым голосом, не обращая внимания на боль, сказал Олег.
Правой рукой Йерикка перехватил лезвие ниже пальцев Олега и остановил меч. По выемке дола скользнула змейкой красная струйка — уже его, Йерикки, крови капнула со скругленного конца, который он выпустил.
— Я человек, — сказал Олег, выпуская меч тоже и держа руку, с которой цедились то капли, то ниточки, на весу.
Лицо Йерикки стало знакомым. Он вонзил меч в трещину пола между собой и Олегом, спросив с улыбкой:
— Что, трудно быть богом?
И протянул окровавленную руку над вызолоченной рукоятью.
Две залитых кровью ладони сомкнулись в пожатии над мечом — на рукоять, клинок и камень упали уже смешанные капли.
Не меньше минуты мальчишки стояли, глядя друг другу в глаза... — нет. Не мальчишки, а воины. Они чувствовали, как унимаемся боль... но это было не все, что ощущали они. Чувство очень похожее (только более сильное!) — на Огниву, которую берешь у дерева... теплый поток...
Когда руки разжались, от глубоких параллельных ран не осталось и следа — у обоих.
— Эрик, — попросил Олег, — когда, будешь докладывать... там, кому нужно... не говори, что это я нашел. А то и правда начнут былины слагать, монументы при жизни возводить... Не говори, хорошо?
Йерикка не ответил. Вместо этого он внимательней всмотрелся в лицо Олега — словно пораженный неожиданной мыслью:
— А твоя Земля?!
— Третья справа, — чуть повернул голову Олег.
— И ты?!.
— И я.
— А теперь?!.
Вместо ответа Олег положил протянутые руки на плечи Йерикки и уткнулся своим лбом в его лоб.

* * *

К 15-му груденя (ноября) войска данванов, понеся в боях тяжелейшие потери, ценой неимоверных усилий, вытеснили основные силы славян из Древесной Крепости, Длинной, Мертвой, Оленьей и Лесной. Примерно десятитысячная славянская армия собралась на линии Белое Взгорье — Перунова Кузня; в тылу врага еще действовали пять или шесть чет. До того, как снег закроет все перевалы, оставались считанные дни. Сосредоточив до 70% войск у Перуновой Кузни, данваны 18-го числа начали атаки перевалов — предприняли последнюю попытку дальнейшего наступления...
«...Братья, мы погибаем, — сигналил огонь в рассветном сумраке. — Братья, враг идет, превосходя нас стократно. — Братья, мы погибаем, братья, мы погибаем. Братья, на помощь. Все, кто еще может держать оружие — к Перуновой Кузне! Братья, мы погибаем, но не сдаемся. Братья, братья, братья...»
Огонь на склонах Перуновой Кузни было видно издалека...
...Три трупа были найдены в снегу возле камней. Их нашел Ревок — внезапно остановился, коротко свистнул, махнув рукой. Все подбежали к нему.
Убитые горцы лежали среди рассыпанных на снегу гильз, за валунами, из-за которых отстреливались, приняв свой последний бой.
Йерикка подошел к лежащему за крупнокалиберным ДШК парню. Убитый уткнулся лицом в снег у треноги, левой рукой закаменев на рукоятке. Из стиснутой в кулак правой высовывались высохшие былки вереска. Пулемётчика подорвали гранатой... Йерикка перевернул убитого,угрюмо сказал, не поворачиваясь:
— Орлик.
Оба других были убиты выстрелами в голову — во время перестрелки. Оттуда, где они лежали, хорошо просматривался пологий силон, и легко можно было себе представить, почему Орлик решил остаться именно здесь.
— Так остальные-то где? — Гоймир озирался в поисках трупов.
— Отход он прикрывал, — ответил Резан. — Не напороться бы... пока.
— Идемте, — поторопил Мирослав. Все знали, что в чете Орлика — его старший брат Борислав. Среди убитых его не было — и он еще оставался жив, когда Горд встречал Орлика, а потом рассказывал об этой встрече.
...Ушли недалеко. Не прошло и минуты подъема пологим склоном, как впереди послышались выкрики, ругань и остервенелый лязг стали. Всё то, что по традиции сопровождает рукопашные схватки.
Остановившись, горцы переглянулись. И, не сговариваясь и не дожидаясь приказов, бесшумно заспешили вперед, пригибаясь к камням.
Путаясь в вереске и утопая в снегу, за грудой камней рубились люди. Четверо горцев, встав в кольцо, отбивались от двух десятков спешенных хангаров и горных стрелков. Под ногами сражающихся, в подтаявшем от крови снегу, лежали двое горцев, пятеро хангаров и двое стрелков. Еще один хангар полз в сторону, запрокинув оскаленное, застывшее лицо — из бедра хлестала кровь. Другой, сидя в снегу, подвывал, зажимая ладонью перерубленное правое плечо — меж пальцев выбегали веселые, яркие струйки. Четверо хангаров караулили лошадей, а в кольце горцев лежал, скорчившись и держась окровавленными руками за голову, пятый из мальчишек.
Это был остаток четы Орлика.
Резан первым молча вытянул из ножен меч. Йерикка спросил:
— Берем в клинки?
— А то... — процедил Гоймир, обнажая меч и камас. — Всё развлечемся... Этих, у коней — тишком, еще кто палить вздумает, а уж там...
— А там ясно, что твой день, — прервал его Резан. — Пошли...
Олег, уже несколько секунд ощущал буквально непреодолимое желание драться. Рефлекс... Самое простое решение при виде врага — убить его, сразу и на месте. Бросок — и ощутить, как меч с хряском рубит чужака, увидеть, как валится мертвый разоритель, пришелец...
Похожие в своих плащах на странных бесшумных птиц, горцы скользили вперед, замахиваясь камасами. Часовые рухнули, даже не вскрикнув, но захрапели, забились кони, и хангары со стрелками — те, кому не хватило места вокруг тесно сплотившихся славян — обернулись навстречу приближающимся прыжками горцам.
Кто-то режуще, пронзительно засвистел. Кто-то заулюлюкал.
— В клинки!
— Рысь! Бей!
Резан прыгнул в воздух, словно подброшенный катапультой. Обеими ногами ударил двоих в грудь, полетел с ними наземь... Окруженные при виде помощи обрадовано заорали, стуча камасами по мечам. Олег успел заметить среди прочих Борислава, которого немного помнил, и подумать, как повезло Мирославу...
Кривоногий хангар рубанул Олега поперек груди — руки и тело сработали автоматически: нырок под кривое лезвие, удар сзади по спине, где слабее броня — изо всех сил! Тело хангара изогнулось, из судорожно открывшегося рта выплеснулась кровь. Олег отскочил назад и в сторону, ища взглядом нового противника.
На Йерикку насели трое. Олег рванулся ему на помщь... и замер, разинув рот. В помощи Йерикка не нуждался. Больше того — словно и не заметил напавших на него. А Олег тоже не заменил толком, что, собственно, Йерикка сделал. Просто один хангар стоял без головы, другой — валился на спину с рассеченной от ключицы до солнечного вместе с панцирем грудью, а третий — с изумлением провожал взглядом летящую в воздухе правую руку с куском плеча. Йерикка прыгнул вперед, отбивая штык, направленный в живот Святомиру...
Второй противник Олега — молодой стрелок — оказался куда опасней хангара. Он ловко отбивал, удары меча и камаса прикладом и стволом винтовки, то и дело умело выкидывая вперед штык, с которым Олегу совсем не хотелось знакомиться ближе. Разозлившись, Олег отскочил, вдвинул камас в ножны и пошел вперед, рубя обеими руками — сделав ставку не на меткость, а на силу удара. За последние месяцы он, несмотря на нерегулярное питание, недосып и напряжение, как-то резко прибавил в силе и сам это замечал.
— Хах!.. Хах!.. Хах!.. Хах!.. — зло выплевывал Олег, шаг за шагом тесня стрелка.
Бледное лицо в капельках пота качалось перед ним, прилипли ко лбу выбившиеся из-под шлема волосы. На секунду мелькнула мысль — крикнуть ему, чтоб бросил винтовку. Не бросит. Да и что потом? Резан первый снесет ему голову — уже безоружному, к славянам, которые служат данванам, горцы беспощадны.
Кто ты такой, парень? Где ты родился и жил? Почему пошел на службу к врагу? Что заставило тебя, чем обидели твои братья с северных гор? Или ты поверил какой-то лжи? Или хотел разом заработать?..
...— Хах!.. Хах!.. Хах!.. Хах!..
...Нет, я ничего не имею против ТЕБЯ. Но я ненавижу ту силу, что надела на тебя эту форму, дала в руки эту винтовку, настроенную на твою биочастоту, и послала в бой. Я ненавидел ее всегда, эту силу. Просто раньше я не сталкивался с ее открытыми проявлениями и не понимал своей ненависти. Она была таким же словом, как «дружба», «любовь», «верность» — и, как эти слова, обрела, плоть лишь тут, на войне...
...— Хах! Хах!..
...Врут, что человек бывает бессилен перед обстоятельствами. Выбор есть всегда. Я мог уехать на юг и, может быть, был бы уже дома. Я мог бы и потом — не столь давно! — покинуть Мир. А ты мог бы сейчас сражаться с нами плечом к плечу. Раз ты здесь — значит, ты виновен. Даже не передо мною, нет. Перед своим Миром. Перед моим Миром. Перед нашим Миром. Какую судьбу несешь ты ему на своем штыке, которым так ловко владеешь?!.
...Ты уже почти один, парень, и мои друзья добивают тех, кого, может быть, звал друзьями ты. Ты видишь это? Видишь... И хочешь отомстить, я это чувствую по твоему лицу, по силе и стремительности ответных бросков. Ты уже не жить хочешь, а заколоть хотя бы одного врага — меня. Жаль, но я дерусь лучше тебя, парень. Я дерусь лучше...
...— Хах!
Олег отступил, в сторону и назад. Стрелок выпустил винтовку, склонил голову набок. Ноги его подломились куда-то вперед и влево, он неловко сел в вереск, в потоптанный снег, поднеся левую руку ко лбу. Потом бесшумно упал на спину — по волосам текла кровь.
На войне не бывает обманутых. Обманывают лишь того, кто сам хочет обмануться.
И нет на войне невиновных. Виновны все. И те, кто делал, дураков, манекенов из этих ребят... и даже из хангаров. И они — охотно и быстро поверившие в сказку, в сказку о рае без памяти, о том, что проще и лучше ни к чему не стремился и ничего не хотеть.
И мы. Потому что мы нашли самый простой выход. Как всегда — самый простой и самый быстрый выход. Убивать — вместо того, чтоб попытаться открыть им глаза.
Утешает лишь то, что мы все-таки виноваты меньше. Мы никому не обещали рая — и раз люди вышли защищать нашу жизнь, не дожидаясь обещаний — значит, не так уж плоха эта жизнь.
И разве наша вина в том, что не получается без убийства дать отпор тем, кто покушается на наш мир... Мир? Много раз пытались — и в истории Земли, и здесь, наверное, да и на других планетах — точно. Выходили навстречу с Библией... или со сборником статей экуменистов, или там Бердяева какого-нибудь... Таких рубили и стреляли, даже не выслушав. И с особенным наслаждением — безоружного убивать легче...
Поэтому мы вышли с мечами и автоматами. А говорить начнем потом — для тех, кого заставим считаться с нами.
Это ужасно. Но что поделать, если получается ТОЛЬКО ТАК?
А вину — ее мы возьмем на себя... Не переломимся под ее грузом, вынесем ее тяжесть, как вынесли в этих горах тяжесть войны...

* * *

— Так оно и стало, — Борислав в последний раз бросил, камас в снег, выдернул его и аккуратно вытер плащом. Глаз не поднимал, все вокруг смотрели сочувственно. Тяжело рассказывать о поражении и гибели друзей...
Горцы находились на склоне Кузни. Место было не самое удобное — холодный ветер резал лица и полировал лед, с которого давно сдул весь снег, слышалась в отдалении перестрелка, а внизу, в долине, на юго-западе, легко различалось движение врагов по дорогам.
Раненый саблей в голову Свет спал. Его брат Денек сидел над ним, закинув ноги спящего краем своего плаща. Данок и Святослав — двое других уцелевших из четы Орлика — сидели рядом, плечо в плечо,
— Как станете? — спросил Гоймир. Борислав ласково провел рукой по волосам приткнувшегося к нему Мирослава, оглянулся на своих и ответил:
— А бери нас с собой, князь-воевода. Бери да и веди туда, где бой. Сгинем, не то победим — так вместе, хватит розно войну воевать.
Гоймир не задумался даже — кивнул. Над чем тут было думать.
— Тринадцать человек — это уже похоже на чету, — обрадовано заметил Йерикка, хлопая Борислава по плечу. Тот ответил тычком в бок.
Олег зевнул. Объединились — и хорошо, а он хотел спать. И, наверное, улегся бы, выбрав место потише и завернувшись в плащ, но заметил, что Ревок слушает плейер, а там вспомнилось — Йерикка слушал на нем классную группу... как же она называлась? «Уличный полк», вот как! Он наклонился к Ревку:
— Что слушаешь? «Полк»?
— Угу, — Ревок открыл глаза.
— Дай, а? — попросил Олег. Ревок охотно снял наушники:
— А бери.
Олег прицепил наушники. Музыка и слова не были похожи на музыку той песни, которую он слушал перед страшным походом по скалам, слова — тоже, но что-то роднило их... Безжалостная пластика мелодии и холодная определенность слов, говорящих о единственном достоинстве человека — мужестве. От песни странная дрожь пробегала по коже, словно меч уже был в руке, и блестели рядом клинки друзей, а впереди — сабли врагов... И все было определённо — в который раз уж...

— ...он из породы одиноких волков, 
С каждым шагом наживая врагов, 
Тем гордясь, что себе он не врет —  
Он против шерсти живет! 

Мой приятель — беспечный ездок, 
И асфальт он привык растирать в порошок! 
Из пятидясти зол выбирая все сто —  
Неизменно идет под огонь! 

Мой приятель — беспечный ездок, 
И рычаг передач для него — как курок! 
Он плевал на успех! Он один против всех! 
Направление — только вперед! 

Газ до отказа — он непобедим! 
Газ до отказа — а там поглядим! 
И кто его знает, где шаг через край! 
Газ до отказа — одной ногой в рай! 

Газ до отказа — он непобедим! 
Газ до отказа — а там поглядим! 
И кто его знает, где шаг через край! 
Газ до отказа — одной ногой в рай! 

Музыка стала стихать, но злой юный голос стегнул, как снайперский выстрел:
— Еще! — и вновь загрохотало: — Газ до отказа...
Олег вернул Ревку плейер и хотел спросить, почему он это слушает, ведь тут полно вещей, ему непонятных. Но не спросил. Ему вспомнился «Парус» Высоцкого — тоже вроде бессмысленная песня, но поди ж ты — от нее сами собой напрягались мускулы... Сам Высоцкий говорил: «Есть еще песни настроенческие», — это как раз про «Парус». Вот и Ревок, наверное, слушает эту песню, как настроенческую... А еще Высоцкий говорил: «Песня-беспокойство.»
Олег раздумал пока спать. Он прошелся, разминая ноги, вокруг стоянки, вспоминая «Парус» целиком. Никак не получалось, лишь билось в голове:

— Парус! Порвали парус! 
Каюсь! Каюсь! Каюсь! 

Во взвинченном настроении он подсел к Йерикке — тот тоже не спал, читал, завернувшись в плащ, книжку, которую вытащил сегодня из рюкзака одного из убитых стрелков. На потрепанной обложке двое небритых граждан в шкурах и с каменными топорами волокли на жерди оленя. Печатные буквы глаголицы сообщали, что авторы труда — некие Стамеска и Фасонский, а название — «История славян без преувеличений и прикрас». Фамилии показались Олегу странно знакомыми, и он обратился к Йерикке:
— Интересная книжка?
Разговаривать не вслух, кстати, оказалось просто и немного смешно. Олег сперва боялся, что начнет слышать мысли всех подряд, но оказалось, что слышать можно только того, кто умеет «говорить» и лишь тогда, когда он именно к тебе обращается. Действительно «читать мысли» могут только настоящие волхвы, объяснил Йерикка. Вот сейчас он, не отрываясь от книги, ответил — а Олег уловил, что какой-то частью сознания Йерикка продолжает ее читать:
— Весьма. Массовый тираж, новый взгляд на историю, даже напечатана, как видишь, не линейным алфавитом... Очень поучительно. Вот, послушай... «Не оставляет никаких, сомнений, что государственность славянам была привнесена извне, от хангаров. Об этом говорит ряд хангарских топонимов и гидронимов в южных областях населенных славянами земель, да и само название народа — «славяне» — произведено от хангарского «шалваан» — «раб», что точно указывает на подчиненной положение наших предков по отношению к хангарам, составлявшим в тот период правящую верхушку племен. Помимо этого, следует признать, что даже с такой вещью, как обработка металлов, славян познакомили хангары — до этого они использовали каменные и костяные изделия. И лишь примерно двести лет назад — дата совпала с началом затяжной гражданской войны в Ханна Гаар — славянские племена освободились от своего подчиненного положения, перейдя в силу отсутствия привычки к самостоятельности к анархически-феодальным войнам, продолжавшимся вплоть до прибытия данванов. В народном сознании славянскими националистами были специально искажены и смешаны во времени исторические события. Схема автономного возникновения раннефеодального государства и заявления о том, что именно у славянских князей-южан находились в вассальной и даннической зависимости хангары — позднейшее исправление, тщательно внесенное в летописи, скорее всего, во времена князя Буривоя, при котором были изгнаны хангары и началась анархия. Новейшие исследования четко и неопровержимо доказывают, что славяне как народ не способны к самостоятельному развитию и мало-мальски серьезным открытиям и деятельности. Ешё более смешными и наивными представляются в свете современной науки так называемые «былины», охватывающие якобы имевшую место «многосотлетнюю историю славянской государственности». Былины эти так же складывались в последние сто-сто пятьдесят лет одержимыми националистическими комплексами фальсификаторами и активно внедрялись в сознание народа, чем подменялась реальная история. Еще более неисторичны и даже опасны те из былин, где поддерживается идея существования неких иных миров и напрямую говорится, что славяне пришли с одного из них. Такая интерпретация действительности — а точнее, ее искажение — дань все тем же неутоленным комплексам и нежелание признать имевшее место многовековое подчиненное положение народа славян. Грандиозная фальсификация — вот что такое «история», поднимаемая на щит недобросовестными исследователями и служащая знаменем бандитствующим националистам-северянам из полудиких горных племен.» Вот так.
Олег, уже давно очумело хлопавший глазами, спросил вслух:
— Что это, Эрик?!
— Да ничего, — со странным удовольствием отозвался рыжий горец. — Это просто значит, что тебя не существует, например. А что ты так удивился? Не знаешь, что такое психологическая война? Не читал на своей Земле ничего похожего? Жило-было грязное быдло, потом пришли умные и добрые дяди и это быдло из грязи вытянули, но оно в силу своего хамства, отплатило черной неблагодарностью... Ничего нового... Если вот такую книжечку ввести в качестве учебника в школах — уже через двадцать лет от славян на юге и духу не останется! — Йерикка помолчал и продолжал: — Когда наши предки жили на Земле и не назывались еще именами разных племен, часть из них — те, чьими прямыми потомками стало племя Рыси — жила на большом острове в море... Былины не говорят, как назывался остров, как называлось море, когда точно это было, что заставило наших предков уйти с острова искать новую землю... Но сохранился Плач Уходящих. На древнем языке он складный, а на нашем — так, не очень... Я сам, — Йерикка вдруг смутился, — в общем, я сам сделал перевод. Там сказано об опасности потерять понять... Вот, послушай...

Горести прошлые не сочтешь, 
Однако горести нынешние горше. 
На новом месте вы почувствуете их. 
Все вместе. 

Что вам послал еще Бог? 
Место в Мире Божьем. 
Распри прошлые не считайте. 
Место, что вам послал Бог, 
Обступите тесными рядами. 
Защищайте его днем и ночью. 
Не место — волю. 

Будем опять жить, 
Будет поклонение богу, 
Будет все в прошлом —  
Забудем, кто есть мы! 

Где вы побудете, 
Чада будут, 
Нивы будут, 
Хорошая жизнь —  
Забудем, кто есть мы! 

Чада есть — узы есть —  
Забудем, кто есть! 
Что считать, Боже. 
Рысиюния чарует очи. 
Никуда от нее не денешься, 
Не излечишься от нее. 

Не однажды будет, услышим мы: 
«Вы чьи будете, рысичи, 
В кудрях шлемы. 
Что для вас почести, 
Разговоры о вас?» 

Не есть еще —  
Будем Ее мы... 

— Йерикка вздохнул и словно точку поставил: — Эти слова написаны четыре тысячи лет назад. Предки данванов, может быть, еще не ушли с Мира. Предки хангаров еще не построили свои вонючие города. Эти слова — БЫЛИ. Мы — БЫЛИ. Вот — моя вера. А это, — Йерикка тряхнул книжкой, — даже не яд. Рвотное. Тошнит.
— Остров и море...— повторил Олег. — Эрик, а остров назывался не Крит?
— Не знаю, — сожалеюще ответил Йерикка. — В былинах не сказано, я же объяснил...
Они долго молчали, глядя на вечно чистую от облаков и совсем близкую вершину Перуновой Кузни. Потом Йерикка поднялся и сказал, отбросив книжку:
— Пошли.
Олег не удивился — он поднялся тоже и зашагал за Йериккой по расщелине, защищавшей их от ветра, вылизывавшего кругом лед цвета бутылочного стекла. Йерикка, не поворачиваясь, бросил через плечо:
— Рассвет мы встретим на вершине, Вольг.

* * *

Олег зачерпнул колкий, сухой снег и, подержав в ладони, вытер им лицо. Идти становилось все труднее — не потому, что приходилось лезть по скалам, под ногами лежала тропа... но шагать на крутизну не хватало дыхания. Ветер кидал в лицо снежную крошку и тянул назад за плащ. Видно было, как развеваются выбившиеся из-под повязки волосы идущего впереди Йерикки.
Они вышли из-под прикрытия гряды — и Олег невольно встал, сбычив голову и задохнувшись. Ветер тек с вершины Кузни — ледяной, ровный и жесткий, как тысячи стальных прутьев... Отвернуть голову было нельзя — надо видеть, куда ногу ставишь, хряпнешься — костей не соберешь... и лицо почти сразу начало неметь. Олег судорожно закрыл его нижнюю часть плащом и с изумлением посмотрел в спину Йерикки, который даже не сгибался — шел себе и шел, плотно ставя ноги.
— Куда мы идем?! — только теперь, спросил Олег. Он выкрикнул эти слова, и ветер разорвал их в клочья и унес в долину. Йерикка не остановился, не повернулся, не пошевелил спиной. — Эрик! — в голосе Олега прозвучало раздражение, он споткнулся, с трудом удержался на ногах — махнув рукой, восстановил равновесие. — Эрик! — закричал он еще раз.
Рыжий горец обернулся. Его лицо было лицом с барельефов заброшенной крепости — волосы плыли в струях ветра, как в воде,
— Что? — он стоял шагов за сорок, но ветер принес его слова такими, словно Олег находился рядом с ним. — Что тебе нужно?
— Мне?! — не удивился даже — поразился Олег. — Это ТЫ меня куда-то ведешь!
— Ну так идем, — Йерикка начал поворачиваться, и Олег поспешил за ним, оправдываясь:
— Просто очень холодно.
Йерикка немедленно развернулся вновь со словами:
— Ну так вернемся.
— Нет, — с трудом ответил Олег, — пойдем, ничего...
— Холод, — спокойно сказал Йерикка, и ветер вновь бросил его слова в лицо Олегу,— просто изнанка тепла. Нет холода. ВООБЩЕ нет.
Дальше они шли и шли в молчании. Олег мучился от ветра и холода... и размышлял над словами Йерикки. На первый взгляд они казались бессмыслицей... или хуже того — чушью вроде той, которую с умным видом изрекают положительные герои американо-самурайских боевиков. Но чем больше Олег повторял эти слова про себя, тем больше казалось ему — Йерикка сказал что-то очень и очень важное. Возможно, даже самое важное в жизни.
ХОЛОД — ПРОСТО ИЗНАНКА ТЕПЛА.
НЕТ ХОЛОДА.
ВООБЩЕ НЕТ.
Да что же это такое, вот привязались!
Он думал над этим до самой вершины...
...Здесь не было ни снега, ни льда — плоская гранитная площадка цвета запекшейся крови, диаметром шагов двадцать, вознесенная на высоту четырех верст! Ветер дул настолько ровный и сильный, что странным образом не ощущался. Со всех сторон у самых ног лежали ущелья, пропасти, а дальше в снеговом заряде виднелась Оленья Долина. Вставало беспощадно холодное солнце, его лучи гнали по скалам плотные быстрые тени, дробились и вспыхивали в стеклянных щитах ледников, как сотни прямых окровавленных мечей.
— Эта гора называется Перунова Кузня, — сказал. Йерикка. Он стоял, навалившись на ветер и упершись мечом — обнаженным и сверкающим, словно солнечный луч — в камень, Плащ, волосы — все неслось вместе с ветром, и Олегу почудилось, что вершина Кузни тоже летит в прозрачном, безжалостно-равнодушном небе. Летит и вращается, вращается... Не выдержав, Олег зажмурился, но слова Йерикки обожгли ударом хлыста: — Открой глаза!
— Кружатся голова, — с трудом ответил мальчишка. — Высоко!
— Холода не бывает. Высоты — тоже, — послышался голос Йерикки. Он отстегнул плащ, сбросил повязку — ветер унес их, словно диковинных птиц, а волосы Йерикки, взлетев струями расплавленной бронзы, вспыхнули на солнце. Меч, становясь из солнечно-золотого синим, как вечернее небо, качнулся в его руке. Йерикка взмахнул им и вонзил, в камень на пол-ладони — брызнула крошка. Спокойными, неспешными движениями рыжий горец снял куртку и рубаху, бросил их под ноги. Ветер, как показалось Олегу, засвистел злее, полосуя обнаженное до пояса тело, с которого еще не сошёл летний загар... но Йерикке было плевать на холод и ветер. Он взялся за рукоять меча... и Олег не успел даже дернуться — Йерикка ПЕРЕТЕК к нему, а скругленный, но заточенный, словно бритва, кончик клинка качнулся перед его лицом.
— Ничего и никогда не бывает, — шевельнулись губы Йерикки. — Есть Утро, Воин, Меч и Дорога. Воин несет Меч Дорогой, а с ним приходит Утро. Тут, где Перун наковывал на свой тупик стальное острие, чтобы изгнать Змея, на вер шине Кузни, воздух чист ото лжи, и я говорю правду. Сними одежду.
Не отодвигаясь от меча, Олег негнущимися пальцами сбросил плащ, вылез из жилета и куртки.
Холодно.
Очень холодно.
Это все, о чем он мог думать. Я же замерзаю, я замерзаю тут нафиг, а этот тип вроде бы даже смеется — уже не зло, а сонно подумал Олег. Но Йерикка не смеялся. Он стоял — ноги на ширине плеч, меч у лица Олега — и редкое, глубокое дыхание облачками пара срывалось с его губ, таяло в воздухе. Олег с трудом обхватил себя руками за плечи и ощутил, что кожа у него ледяная и твердая от холода.
— Там, — меч Йерикки взметнулся, — мир, из которого приходит к нам Огнива, жизненная сила. Представь ее себе — представь так же, как меч в своей руке! — Олег с удивлением понял, что он и правда держит в руке меч — и когда успел подобрать?! — Представь себе ее — пламя, пылающее в твоей душе! — голос Йерикки странно, звонким громом гонга, отдавался вокруг: в небе, солнце, камнях, ущельях, ветре, воздухе... — Пламя такое холодное, что можно обжечься! ОЩУТИ ЭТО ПЛАМЯ!!!
Олег был, как ледяная статуя... или кусок гранита, просто холодный выступ на вершине Перуновой Кузни. Он так и останется здесь — каменный мальчишка, погибший непонятно почему...
...Но белый огонь и правда горел где-то перед глазами. От него не шло тепла... но он странным образом грел. Это было глупо, но это было так — белое пламя поднималось из центра медленно вращающегося коловрата... и Олег понял, что смотрит на свою собственную грудь, на татуировку. Это пламя оставалось единственно живым в нем, умирающем или уже умершем от холода.
— Что это? — спросил Олег, и голос показался ему самому глухим и несвязным, будто и впрямь заговорил камень. Ответа не было. Олег поднял голову — и сумасшедшее небо Мира — с солнцем, узкой кривой полосой Ока Ночи, Невзглядом и всеми дневными звездами — рухнуло на него...
...Олег открыл глаза.
Йерикка стоял напротив в прежней позе. И ничего не изменилось.
Кроме одного — Олегу больше не было холодно.
Сперва он подумал, что окоченел до последней степени. Но пальцы шевелились, шевелились губе, а ни ветра ни холода не ощущалось. Олег посмотрел вокруг. Кажется, у него кружилась голова? Странно...
Он поднял вверх, в небо, руку с мечом. Йерикка синхронно повторил его жест, и Олег услышал голос друга:

— Щит Дажьбожий, 
Солнце славянства, 
Прими мое дело. 
Прими мою службу. 

Отринь от неправды. 
Отринь от измены, 
Отринь от страха, 
Отринь от соблазна! 

Пусть так случится, 
Как сказано, станет, 
Об этом прошу я, 
Дажьбог Сварожич! 

В следующий миг Олег вскинул меч и первый раз в жизни ПРЕДУПРЕДИЛ удар Йерикки — с такой силой, что тот рухнул на колено, а выбитый меч зазвенел по камню.
Смеясь, рыжий горец подобрал орудие и, покачивая головой, долго смотрел на растерянно моргавшего Олега, пока тот не спросил:
— Что со мной?!
— Посмотри вокруг, — сказал. Йерикка.
Олег огляделся. И понял, что это — ЕГО мир. Навсегда. Понял, что жизнь сложится, как ему нужно. Что он добьётся чего хочет и одолеет любую беду. Мир был прекрасен, он был полон тайн, он звал, манил, обещал. Наверное никогда еще так Олегу не хотелось жить, никогда не радовался он жизни и не воспринимал ее так ярко и полно. И никогда не думал так спокойно о том, что ее — эту жизнь — можно отдать за все вокруг. И — о том, что придётся много драться, и не только здесь драться... но ощущал, что и на этом пути его ждет успех.
Он смотрел на мир глазами волхва.
— Эрик, — тихо сказал Олег, — если ты видишь то же, что я, и чувствуешь то же — я тебе завидую. У тебя это было много лет, а я прозрел только сейчас...
— Пошли, — весело ПОДУМАЛ Йерикка, — мне еще одежду надо найти!

Интерлюдия: «К Вершине»

Ну вот, исчезла дрожь в руках, 
Теперь — наверх! 
Ну вот, сорвался в пропасть страх 
Навек, навек. 
Для остановки нет причин —  
Иду, скользя... 
И в мире нет таких вершин, 
Что взять нельзя. 

Среди нехоженых путей 
Один путь — мой, 
Среди невзятых рубежей 
Один — за мной! 
А имена тех, кто здесь лег, 
Снега таят... 
Среди нехоженых дорог 
Одна — моя! 

Здесь голубым сияньем льдов 
Весь склон облит, 
И тайну чьих-нибудь следов 
Гранит хранит... 
И я гляжу в свою мечту 
Поверх голов 
И свято верю в чистоту 
Снегов и слов! 

И пусть пройдет немалый срок —  
Мне не забыть, 
Что здесь сомнения я смог 
В себе убить. 
В тот день шептала мне вода: 
Удач — всегда!.. 
А день... какой был день тогда? 
Ах да — среда!  

* * *

Корчма у перевала стояла всегда, сколько помнили себя жители этих мест. И сейчас в ней хватало посетителей — чета Гоймира обнаружила у коновязи не меньше полусотни засёдланных лошадей, которым лишь вынули изо ртов мундштуки — чтоб те могли поесть и попить. Расположившись на склоне холма, среди заснеженных деревьев, горцы наблюдали за корчмой, пытаясь понять, кто там обосновался. Вообще-то оборона проходила западнее, но мало ли...
— Хангары? — озабоченно шепнул Олег. Йерикка, не отрывавшийся от бинокля, уверенно возразил:
— Нет. Клейма разные, седла разные, потники разные... Похоже, это лесовики.
На всякий случай страхуя друг друга, горцы начали перебираться к корчме, из которой слышался шум, пение и выкрики. Входить сразу никто не стал. Война научила не доверять даже очевидным вещам. Распластавшись по стенам, взяв на прицел двери, ребята осторожно заглядывали в окна...
Им открылась удивительная и отрадная одновременно картина. За столами в большом зале, не снимая оружия, ели и пили самогон не меньше полусотни разно одетых и вооруженных людей, среди которых оказалось и несколько знакомых лиц — жителей соседних с Рысьим Логовом лесных весей, которые остались прикрывать Сохатый Перевал. Среди общей массы выделялся молодой священник в рясе, из-под которой виднелись сапоги со шпорами, а поверх нее висели наперсный крест, маузер в деревянной кобуре и ППС. Подперев голову рукой, он, пожалуй, внимательней всех слушал высокого парнишку в кожаной куртке, с наганом на поясе — с круглой... гитарой (Олег так и не узнал, как называется этот инструмент) наперевес он ходил между столов и, подмигивая людям так задорно, что они непременно улыбались в ответ, распевал дурашливо:

— Где я только не был, 
Чего я не отведал —  
Березовую кашу. 
Крапиву-лебеду... 
Только вот на небе я 
Ни разу не обедал... 

— он поник головой, удрученно вздохнул, а потом вскинулся и, подмигнув священнику, елейно закончил: 

— Господи, прости меня —  
Я с этим обожду! 

Лесовики захохотали, глуша еще певшего мальчишку. Священник ловким движением прихватил светлую прядь и, пригнув парня к себе, щелкнул в лоб:
— Хорошо поёшь, стервец!
— Благословил, батюшка, — улыбаясь, певец потер краснеющий лоб. Хохот усилился.
— Наши, — кивнул Йерикка. — Вот и Колька Белев... Пошли, только спокойно, без эффектов, а то еще стрельба начнется...
...Горцы вошли внутрь одновременно с тем, как со второго этажа в сопровождении хозяина появился хорошо им знакомый человек.
— Степаньшин! — закричал Гоймир. — От то! Откуда ты?!
Оборвав разговор на полуслове, Степаньшин несколько секунд недоуменно смотрел на худощавого парня с обветренным лицом и длинными волосами, потом грянул:
— Гоймир?! Во! Чтоб вас всех, да про вас же говорили, не то газом вас задушили, еще что...
— И ты на веру взял?!
Возникла неконкретная суматоха. Горцы начали дружно рассаживаться за столы, переговариваясь с лесовиками и оказавшимися тут же несколькими мужчинами и мальчишками из других племен. Кто-то, увидев ребят Орлика, спросил, где он сам.
— Убили позавчера, — мрачнея, ответил Борислав, шваркнув на стол легкий шлем.
— Ясно-о...— протянул кто-то.
— А Гостимир-то где, Гостимир?! — весело крикнул Колька, настраивавший свой инструмент. Они с Гостимиром были соперниками — ну, и друзьями тоже. Что-то я его не вижу?!
— Гостимир? — Гоймир взглянул на Олега. Тот налил себе пива и спокойно сказал:
— Убит. Почти две недели назад, на побережье.
Колька разом помрачнел и отвернулся к стене. А Степаньшин широким жестом указал на священника:
— Не представил... Отец Елпидифор. Человек в душе мирской.
— Ну уж... — покачал головой священник и дружелюбно обратился ко вновь прибывшим: — Я так разумею, вы нехристи?
— Да вроде как, — не стал спорить Гоймир, а Йерикка с усмешкой добавил:
— Лучше уж быть нехристем, чем носить такое имя, как Ел-пи-ди-фор. На трезвую голову и не выговоришь.
— Ну так выпей, и как по маслу покатится, — священник плеснул в кружку самогона, Йерикка поднял руки:
— Сдаюсь.
— Если ты так и дальше будешь проповедовать, батюшка, — сказал Степаньшин, — то, глядишь, они к концу боев в христианскую веру добром перейдут.
— Ты сам-то как тут стал? — Гоймир придвинул к себе кружку с самогоном для компании, но пить не стал. Степаньшин вздохнул:
— Как заворотили мы от Сохатого врага, так я своих бросил...
— Бросил?! — Йерикка поперхнулся куском зразы.
— А как же, — спокойно подтвердил Степаньшин, наливая самогон в позеленевшую медную стопку с надписью глаголицей:

КТО ИЗ МЕНЯ ПЬЁТ, НА ТОМ БОГ ПОЧИЕТ 

— И рванул по весям — еще людей собирать. Вот — собрал и иду с ними до места.
— Фух, — шумно выдохнул Йерикка и вернулся к зразе. А Степаньшин продолжал:
— Святой отец еще человек двадцать из своей... м-м... паствы собрал, только они уже на позициях, — и хватил водку залпом. Гоймир осмотрел свою чету и решил вслух:
— Ну и мы переночуем — и поедем туда. Чего ждать?

* * *

Странно — на перевале никто не удивился появлению подкрепления. Наверное, все до такой степени погрузились в сутолоку боя, что новые лица казались похожими на лица тех, с кем рядом сражались уже долго.
Линии расположенных в скалах укреплений прикрывали двухверстовую полосу — единственный в горах участок, еще не запертый зимними снегопадами. Большая часть ополчения — до семи тысяч горцев и примерно две тысячи лесовиков — занимала оборону именно тут. Численное превосходство противника сводилось почти на нет узостью прохода, ветры и снегопады мешал вылетам вельботов, но тем яростней были наземные атаки врага, стремившегося перебраться через хребет и закрепиться восточнее, среди более низких гор, чтобы, когда улягутся снегопады, продолжать наступление.
Оставив своих в одной из траншей, Гоймир в сопровождении Йерикки и Олега поспешил по линии обороны. Занятые стрельбой люди мало обращали на них внимание. Удалось найти воевод двух племенных чет, а потом буквально споткнуться о Горда. Тот лежал на плаще, постланном на патронные ящики, часто облизывая губы и закрыв глаза. На белом лбу выступил пот, живот поверх разрезанной одежды замотан кровавыми бинтами — но это был хороший признак, если рана в живот кровоточит, и Гоймир, с облегчением вздохнув, присел рядом. Коснулся руки Горда, свисавшей на раскисший пол траншеи, поднял ее:
— Как же то ты? — в голосе князя прозвучал ласковый упрек. Горд открыл глаза и слабо улыбнулся:
— Добрая встреча...
— В потылье тебе надо, — Гоймир наклонился ниже, — чего тут лежать? Все одно — победу не вылежишь...
— Нет! — щеки Горда вспыхнули. — В потылье — нет! — он приподнялся на локте, сквозь бинты проступила свежая кровь. — Взад — ни шагу единого! Одно мертвые уходят! Ни шагу единого!.. Ни шагу... ххррр...— он закашлялся, захрипел и начал валиться, выталкивая с усилием: — Шагу... не уступать... зубами держаться... — Йерикка подхватил его, уложил и присел рядом, положив ладонь на рану.
— О чем он то? — требовательно спросил Гоймир у горца, из Волков, набивавшего патронами ленту к ПК, на треноге поставленному в выемке бруствера. Тот повел устало плечом и указал куда-то. Объяснил воевода-Волк, сидевший тут же на цинке, поставленном на попа:
— А вон то, — рука в краге вытянулась, указывая на высотку в полуверсте от позиций, у самого входа на перевал. — Горд этот держал ее со своими. С той высоты его и принесли — сбили наших три часа назад-то...
Йерикка поднялся на ноги, указал воеводе на Горда, впавшего в забытье:
— Будь другом, проследи, чтоб отправили его к раненым. Там есть человек такой — Ганс Дидрихс...
— Седой? — перебил Волк. — Будь спокоен, брат, к нему вашего доставлю... Да ведь не хочет он уходить-то...
— Я — князь-воевода, — подал голос Гоймир, — мое слово — закон.
— Исполню, князь, — Волк вскинул руку.
— Нехорошая высотка, — уже не обращая внимания на Горда, заметил Йерикка. Олег пожал плечами — он видел суетящихся людей даже без бинокля, но не мог определить, чем высота не понравилась другу. — Да вы что, — Йерикка посмотрел вокруг, — ослепли?! Они сейчас втащат туда орудия и прямой наводкой не только позиции в ущелье раздолбают, но и на склонах все! Почему отдали — Кощей с ним! Почему назад не взяли?!
— Не рви глотку, — добродушно посоветовал бородатый лесовик, раненый в голову. — А то не пробовали. Да у нас каждый боец на счету...
Олег, философски отвернувшись от спора, снял из-за спины винтовку и, отложив автомат, устроил ствол на бруствере. Открыл прицел и привычно приложился.
Офицер-данван(!) что-то командовал, взмахивая рукой. Вот это добыча! Его то и дело заслоняли пробегающие стрелки... Подскочил радист, подал гарнитуру, замер, офицер точным движением всадил, кабель в разъем на шлеме... Крах! Радист раскинул руки, рухнул на спину с раздробленным позвоночником. Офицер повернулся — крах! — и завалился на бок. На восьмистах метрах от бронебойного патрона не спасет даже данванский шлем. Пусть решают начальники, что делать, а он пока постреляет. Кстати, интересно — нет у данванов снайперов. Наверное, из-за обилия техники... Крах! Подбежавший офицер-стрелок зарылся носом в землю. Крах! Всплеснул руками, свалился еще один — кажется, санитар... Хорошо, что тут нет никаких конвенций, а есть только древний закон: бей захватчика, грабителя чем и как попало, пока не уберется или не бросит оружия!.. Вот, уже чисто на открытых местах...
— Давайте... — процедил Олег. — Люблю на это смотреть...
За его спиной страсти по высотке меж тем утихли, словно огонь, залитый ведром воды — появился новый персонаж. По траншее шагал старый Крук — с СКС в руке, седые волосы покрывал клепаный шлем. Гоймир, оборвав себя на полуслове, вытаращил глаза:
— Дед?!
— Княже, — поклонился старик, опираясь на карабин.
— Как ты тут?! — недоуменно спросил Гоймир. Остальные тоже обалдело смотрели на старика.
— А и не один я тут, — неспешно ответил старый князь. — Бойры племен со мной — за тысячу пришло. Чем на печи Белую Девку ждать — лучше уж Огнем Сварожьим под конец жизни вспыхнуть! И лесовики с нами, и горожане есть, и землян сколь-то — еще с три сотни станет. На помощь пришли... Здоров будь, внучек! — и старик, подавшись вперед, неловко, одной рукой, обнял вдруг... заплакавшего Гоймира, который прижался к кольчужной груди деда, гладя его плечи под плащом — костлявые, но широкие и крепкие:
— Дедо... дедо...
— Вижу, нелад у вас, — поверх спины Гоймира посмотрел на стоящих вокруг воинов Крук. — Пойдем часом высотку в обрат брать — то и первое дело нам, кости размять!..
...Полверсты под огнём врага — эта мысль могла бы испугать и самых отважных. Но для защитников Горной Страны страха не существовало уже давно. В траншею набивались все новые и новые люди — и Олег с невольной дрожью узнал воинов с повязками Каменных Котов. Пришли от своего выжженного города... Снова из памяти выплыл сухой хруст пепла на пожарище — нестерпимый, как крик ребенка. Нет. Там никто не успел закричать.
Два орудия начали из-за спин славян обстрел высотки. Кто-то неподалеку распоряжался — то ли на городском диалекте, то ли просто по-русски — со сноровкой профессионального офицера:
— Идем тремя цепями. В цепи интервал — восемь шагов, между цепями — полсотни. Ни в коем случае не останавливаться, кто встанет — погибнет. Кто ляжет — погибнет тоже, только вперед!.. Первая цепь...
Олег зевнул, аккуратно поставил винтовку на ящики, взял автомат. Зевнул снова, засмеялся:
— Нервы.
— Сейчас успокоимся, — Йерикка поелозил плечом под ремнем «дегтярева». Олег приказал Богдану:
— Рядом держись... Эрик, ты про ТО сообщил кому? А то ведь...
— Кому нужно — уже знают, — отрезал Йерикка. — Смотри, батюшка наш тут. Отец Елпидифор негромко молился. Большинство лесовиков повторяли слова молитвы с просветленными лицами, спокойные. Кто-то крикнул:
— Племенами сбивайтесь, племенами, так сподручнее!
Вокруг Гоймира начали скапливаться Рыси — и мальчишки и бойры. Елпидифор возвысил голос, провозглашая «на одоление супостатов», а на бруствер поднялся старик в головной повязке Вепрей и, молча отдав приветствие Солнцу, зашагал вперед, выставив перед собой АКМ. Левее выскочил молодой парень в камуфлированном бушлате, потянулся и, свистнув, крикнул:
— Па-ашли, славян! — а потом, чуть пригнувшись, пошел следом за Вепрем.
«И они тут, — неожиданно тепло подумал Олег, ощущая, как уходит нервная дрожи, оставляя спокойствие и собранность. — Мы все тут! Много нас!» А в следующий миг он уже стоял на бруствере и, подняв автомат над собой звонко крикнул:
— Рысь! Вперед! — и подмигнул Гоймиру: — Прости, князь, вперед тебя вылез?
— Все там будем, — ответил Гоймир, выскакивая следом: — Рысь! Рысь! Рысь! До боя!!!
Держаться прямо оказалось совсем легко, а голова стала какой-то пустой... Слева шагал Йерикка, справа — Богдан, впереди, в первой шеренге, обогнав Олега, оказался какой-то парень из Коней, кто сзади — Олег не знал, он не оглядывался. Оглядываться было страшно. Не смотреть вперед почему-то, а именно оглядываться. В строю завыли волынки, загудели согласно, их перекрывал резкий визг кувиклов, а потом Олег увидел племенные стяги. И один из них — в руках обогнавшего его Гоймира. Он нес стяг в вытянутых руках.
Первая настоящая атака! Не нападение из засады, не оборона, а атака на врага!
Он еще раз взглянул на плещущееся в холодном ветру знамя, и вдруг ощутил, как в нем растет странное — яростное, ликующее и невероятно сладкое — чувство, вытесняющее все остальное, все мысли, все мечты и все желания. Он состоял, сейчас только из этого чувства — чувства Атаки. Олег пере стал различать людей вокруг. Они бежали, и он бежал, и он знал, что это люди, больше того — его друзья. Но сейчас они казались ему чем-то единым, слитным и несокрушимым, как неостановимый таран, оно ванный, сталью, на ударе в ворота вражеского города...
Они атакуют! Они атакуют врага! Не прячутся, не стреляют из засады, а по-настоящему НАСТУПАЮТ!
Но что же защитники высоты? Вот с их стороны стукнул пулемет... а потом...
ЧТО ЭТО?!
Они заметались. Кто-то бросился назад со склона. Кто-то просто носился из стороны в сторону. Вскочил офицер, махая винтовкой, что-то кричал своим солдатам — и, скорчившись, скатился куда-то в сторону, мимо него побежали...
«Да они же бегут! — понял Олег внезапно, с удивлением, переходящим в восторг. — Они бегут, они боятся нас!» — и мальчишка заорал во всю силу легких:
— Они боятся нас! ОНИ БОЯТСЯ НАС!
Не воевавшему — не понять, как это прекрасно, какое ощущение переполняет человека, когда он видит сильного и наглого врага — бегущим от него...
— Боятся нас! — звонко закричал Богдан. — Гляньте, бегут! Йа-а-а-а-а!!!
— Ры-ы-ысь! — закричал Гоймир, и шеренги откликнулись разноголосым, но дружным боевым кличем...
Нет, не все бежали, конечно. Кто-то еще стрелял с высоты, и парень, бежавший впереди Олега, вдруг остановился с каким-то нелепым подскоком, повернул к землянину на глазах белеющее лицо и рухнул под ноги Олегу с развороченной грудью. Олег перескочил через него, пробежав в первый ряд и не думая, что стреляют теперь прямо в него.
И понял, что ДОБЕЖАЛИ, только когда увидел у самых своих ног стоящего на коленях стрелка. Протягивая руки, тот выкрикнул:
— Ради бога!.. — и больше ничего не успел крикнуть, потому что Олег с маху ударил его прикладом автомата в висок и перепрыгнул через ткнувшееся во взрытую, бесснежную землю тело.
Олег догнал Гоймира и побежал рядом. Сбоку появился Богдан — беззвучно перекосив рот, он от бедра поливал траншею, в которой визжали и дергались какие-то брызжущие алым комья — и Олег расслышал черную брань, которую выплевывал мальчишка. Навстречу со штыками наперевес как-то неуверенно приближались стрелки, и лицо Гоймира было вдохновенным, как на памятнике героям Великой Отечественной...
Свишш! Удар меча срезал один из штыков, стрелок подался назад с испуганным лицом, и Олег, пнув его в пах, разрубил от правого плеча до позвоночника. Впереди суетилась большая куча, мелькали штыки, мечи и чеканы, видно было, как упал один из горцев... следом вывалялся из драки стрелок с раскинутыми руками, в его спине торчала секира — обычный лесовиковский топор.
— Туда! — выдохнул Гоймир. Олег кивнул, споткнулся, едва не упав... и увидел поднявшегося откуда-то из земли (так показалось) данванского офицера — без шлема, с оторванной правой рукой. Бледное лицо данвана искажала такая ненависть, что было жутко глядеть, левой рукой он поднимал ракетный пистолет.
— Стод... — выдохнул данван, — рагр...
Олег рванулся, занося меч и опаздывая... Пистолет в руке офицера дернулся — и пуля попала в правое плечо Богдана, прыгнувшего наперерез. Даже не вскрикнув, мальчишка начал оседать к ногам окаменевшего на миг Олега... но уже через мгновение меч землянина раскроил голову данвана. Не глядя на убитого, Олег бросился к другу.
— Богдан! — крикнул он, падая на колени и вонзая меч в землю рядом. Автомат больно ударил по спине. Развороченное плечо Богдана дымилось, сразу в нескольких местах лилась кровь. Олег поднял Богдана под спину и, прижав к себе, заглядывал в лицо: — Богдан, ты что?! А ну не смей!
— Вольг... вперед... стяг береги... — глаза Богдана неудержимо закатывались под лоб, и Олег крикнул:
— Не умирай!
Опустив мальчишку наземь, он, помедлив, положил ладони на рану. Олег не знал, так ли он делает, он не знал, можно ли вообще остановить кровь из такой дыры. Ему просто ОЧЕНЬ хотелось, чтобы Богдан жил, и он держал руки, думая только об этом и шепча:
— Погоди... сейчас... сейчас...
— Вольг... больно... — застонал Богдан, и Олег, подняв руки, увидел, что жуткая дыра стала еще более жуткой — почернела, пошла какими-то комьями... но больше не кровоточила! Всхлипнув, Олег отчаянно огляделся. Мимо двое лесовиков тащили третьего, закинув его руки на плечи, и Олег крикнул отчаянно и зло:
— Сюда! Ко мне! Тут раненый! Ко мне, застрелю!
Один из лесовиков потащил «своего» дальше, а другой — здоровенный медведеподобный бородач лет за сорок — повернул на крик.
— Не вопи, — прогудел он спокойно. — Давай его сюда. Ничего, жив будет малец. Донесу, тяжесть-то!
Он легко поднял Богдана со всем оружием на руки. Тот не выпускал из холодных пальцев руку Олега, повторяя:
— Больно... Вольг, больно мне так-то... больно...
— Увидимся! Увидимся еще! — как заведенный, твердил Олег, идя следом. Он прошел так шагов двадцать: — Увидимся дома, после победы увидимся!
Дружный радостный рев заставил его обернуться. На высотке больше не было врагов — только свой. Несколько человек размахивали стягами, и Олег нашел взглядом свой — боевое знамя племени Рыси.

* * *

Неожиданная контратака славян, вернувшая под их контроль подступы к перевалу, разозлила командование врага. Это мешало атаковать с полной эффективностью, и анОрмонд йорд Виардта отдал приказ любой ценой вновь вернуть высоту...
...Мирослав потерял брата в сутолоке. Вместе с отцом Елпидифором и еще каким-то лесовиком он спустился по закатному уклону высоты, где стояли несколько брошенных врагом орудий и лежали ящики с гранатами и бронебойными снарядами.
— Снаряды, — сказал священник, вытирая лицо от снега рукавом надетой поверх полушубка рясы. Тронул маховик одного из орудий, задумчиво произнес — А чего добру пропадать, возьмемся?.. Господи, благослови...
...Первые две атаки защитники отбили легко, почти играючи. На позициях удалось собрать групповое оружие (его не оснащали детекторами, это было слишком сложно), и возросшая огневая мощь отпугнула атакующих. А уж пушка, в самый неподходящий (для данванов) момент открывшая прицельный огонь по врагу, вообще сорвала вторую атаку в самом начале.
— Да кто там?! — спросил Гоймир. Он только что установил вновь стяг, сбитый пулями.
— Батюшка воюет, — ответил Йерикка, опуская бинокль. — Где Вольг, кто видел?
— Я, — подал голос Денек. — Он ружье отыскал — здоровущее! Сидит во-он там, да к нему лучше и не соваться — подстрелит.
— Что так? — удивился Йерикка.
— Так Богдана не то ранили тяжко, не то и убили, ну он и...
— Снова идут! — крикнул Гоймир. — Держись!..
...В пятой атаке стрелки ворвались-таки на позиции, и защитники опять дрались врукопашную. На глазах Йерикки и Олега, оставившего найденное противотанковое ружье, к которому кончились патроны, на штыки подняли Рвана, Олег зарезал одного из убийц камасом, а потом катался по грязной, раскисшей земле, пиная ногами в живот офицера, насевшего на него с кинжалом, зверел от предсмертной тоски, и кто-то очень вовремя зарубил офицера... Хрипя и ревя, люди кололи и рубили врагов в окопах и на насыпях, пока не отбились все-таки — и тут же пришлось отражать уже шестую по счету атаку, стреляя с двадцати-тридцати шагов во врагов, убивая их — и умирая, и не замечая, как это происходит...
...Накатник пушки разбило гранатой. Третий член их расчета — Мирослав так и не узнал, его имени — этим же взрывом оказался убит, отец Елпидифор — ранен. Сейчас, лежа за одной из опор орудия, он отстреливался из маузера, зажав рукавом рясы рану в боку. Мирослав стрелял, через прорезь в небольшом щитке, встав коленом на маховик.
Спешенные хангары находились в десятке сажен от орудия, густо его обстреливали, и пули с визгом рикошетировали от металла, оставляя на нем длинные блестящие царапины.
— Сынок! — крикнул священник. — Держись, сынок, а я кончаюсь! Не бойся!
— А то — бояться! — повернувшись, отозвался Мирослав. Но отец Елпидифор уже не слышал — он обмяк на опоре, мокрые волосы шевелил ветер, бессильно свесилась так и не выпустившая маузер рука.
Мирослав понял, что остался один.
Но он сказал правду. Он не боялся.
— Сыдавайса! — послышался требовательно-злой крик. — Висе равыно пырыкончим!
— На! — он ответил длинной очередью. И ощутил резкий удар сзади в правый бок.
Повернувшись, срезал-таки мелькнувшую фигуру, попытался удержаться на ногах, но не смог — повалился вниз, больно ударившись затылком о пустой ящик. Но нашел в себе силы подняться на ноги, чувствуя, как, толкаясь болью, течет из бока кровь... Закрутился на месте, стреляя вокруг очередями. Автомат замолк, добив последний магазин, и Мирослав опустил его наземь, оперся левой рукой о разбитый накатник. С усилием поднял голову, повёл вокруг взглядом. Хангары бежали со всех сторон,что-то крича, их слова тонули в заполнившем голову протяжном нарастающем гуле.
— Ближе, ближе, — попросил Мирослав и сплюнул кровь. Он боялся, что упадет и потеряет сознание. Только не падать. Только не упасть. После дням усилием вскинув голову, Мирослав глянул — в упор — в глаза подбегавшего первым хангара и, бросив себе под ноги «лимонку», успел выкрикнуть:
— Рысь!.. — прежде, чем медное пламя смело и его, и троих хангаров, подбежавших ближе остальных...

* * *

Мокрый снег валил не хлопьями — грудами. Казалось, природа хотела каким-нибудь способом разнять обезумевших людей, сцепившихся у Перуновой Кузни на перевалах.
Защитники Горной Страны сражались так, как сражаются на пороге своего дома — уже ни о чем не думая и ничего не желая, только бы убить побольше врагов да удержаться подольше на ногах...
...Этим утром Гоймир с полусотней бойцов внезапным ударом выбил врага с пологой гряды холмов в двухстах саженях от высоты. Пространство между высокой и холмами было завалено трупами и заставлено подожженной техникой. Лежали остатки двух вельботов.
— Я вчера вон тот вельбот по рации слушал,— парень из «Славяна» указал Олегу на ближнюю машину. — Его наши подбили, а пилот спрашивает — тоже по-нашему — какая, мол, внизу площадка? Ему отвечают: «Если сесть хочешь, то не выйдет.» А он смеется: «А я у вас не садиться, а падать собираюсь!» Смелый был, сволочь...
Олег хотел уже было засмеяться, но сзади кто-то пробежал, крича:
— Наших с холмов выбивают! На помощь!
Защитники высоты практически все бросились через пустошь. Очевидно, данванам удалось где-то прорваться на гряду, и теперь они старались оттеснить или истребить Гоймира с его людьми, бежать на помощь следовало как можно быстрее...
...Олег увидел, как бежавший левее и впереди него воин рухнул на колени и ткнулся лицом в камни, навалившись на карабин. Бежавший еще подальше начал прыгать с камня на камень и стрелять длинными очередями куда-то вперед... и Олег понял — куда, пулемет врага стрелял из-за валунов шагах в тридцати от Олега. Мальчишка сорвал на бегу с ремня РГД и, вырвав кольцо, швырнуя гранату почти в лицо пулеметчику — она разорвалась за валунами, пулемет осекся.
К убитому врагу Олег и его сосед — из Вепрей — подбежали одновременно.
— Глянь, они идут, — лицо горца было возбужденным он, стоя на колене, указал вперед, где двигались от дороги к холмам цепочки стрелков. С дороги их прикрывали легкие бронемашины. — Да много!
— Вон наши, — возбужденный не меньше горца, указал Олег туда, где среди камней карабкались фигуры и поднимались дымки выстрелов. Снег внезапно перестал. Двое парней неподалеку устанавливали скорострелку — ЗСУ-23-2, Олег знал эту модель, наверное, притащили на конной тяге...
Раз, два — мины разорвались совсем рядом. Олег и горец упали ничком, спасаясь от осколков. Олег, слегка приподнявшись, увидел согнутую над казенником скорострелки спину воина. ЗСУ закричала железным голосом, окутываясь сизым дымом и подскакивая на камнях, гильзы кувыркались и раскатывались вокруг, прожигая дыры в остатках снега. Второй горец волоком подтаскивал ящик со снаряженной лентой. Одна из машин на дороге вспыхнула буквально костром, потом загорелась другая, в ней начали рваться боеприпасы...
— Лежи! — крикнул сосед. Ошалелое хлопанье падающих мин... фонтаны щебня над склоном... Стрелявший из ЗСУ резко выпрямился и из его спины выскочила, словно страшная розовая пружина, переломленная кость позвоночника. Он рухнул с небольшого сиденья на камни. Заряжающий поднял руки к лицу и упал тоже, меж пальцев, бурля, текла кровь. Снизу пытались ползти вверх по склону бойцы Гоймира, но усилившийся огонь с дороги укладывал их за камни. Для них все было кончено...
— Я — туда! — резко крикнул Олег, бросаясь к ЗСУ. Горец помчался за ним — тут же, без раздумий, на бегу крикнул:
— Умеешь ли?!
— Умею! — закричал Олег, делая гигантские прыжки. Их не заметили — сверху враги никого особо не ждали. Олег рухнул на окровавленное сиденье, нащупал ногой педаль... — Подноси! — и раскрутил длинные стволы, ловя в простенькие прицелы машины на дороге. Борт... Что-то бессмысленно промычав, Олег затопил педаль.
Ранг-ранг-ранг-гррааа! Машина ВЗОРВАЛАСЬ. Не переставая бить, Олег повел стволами по дороге, поджигая, взрывая, раскраивая броню, калеча и убивая...
...Олегу показалось — горец ударил его в бок, желая привлечь к чему-то внимание. Но Вепрь оседал на ящики, из рук его падала тяжеленная лента — непостижимым образом СТРУЯСЬ. Осколок перерезал воину горло, как хороший клинок, упруго била кровь.
«Ну и кто меня стукнул? — подумал Олег. И, поглядев в сторону, увидел, что кровь течет и из его левого бока, пропитывая куртку и заливая жилет, который не удержал осколок. А из бедра кровь била прямо сквозь джинсу — живой веселой струйкой. И левая рука сама собой скользнула вниз, Олег перестал ее чувствовать, а она перестала подчиняться — висела вдоль тела, и по пальцам, забрызгивая камни, сбегала та же кровь.
Одной рукой нельзя было наводить сразу по высоте и горизонту, и Олег налег плечом на маховик. Стрелять. Только стрелять. Что мы будем стоить, если все начнем умирать... А если даже ты и умер — значит, в этом фильме тебе выпала роль статиста, а главную сыграет кто-то другой. Например — Гоймир. В его роли — специально приглашенный Чарли Шин... Хотя — зачем тут Шин? Это жизнь, Гоймира сыграет сам Гоймир... Еще одна машина загорелась. Большой красивый фантастический боевик — про любовь, ненависть, войну и дружбу. К чёрту. Я, оказывается, умираю, вот что это значит, все эти слабость, головокружение... Я всего лишь умираю...
Как много крови. Стрелять не было больше сил. В каком-то сумасшедшем калейдоскопе заплясали обрывки реальности, книг, фильмов, снов и фантазий...
Не выпуская из правой руки маховик горизонтальной наводки, Олег начал падать наземь.
Как он упал — не помнил...
...От раскачиванья тошнило. Олег не понимал, что с ним. Ему до смешного стало обидно, что и после смерти его не могут оставить в покое, и мальчик, протяжно застонав, начал открывать глаза.
Это было очень трудно. Высокое, светлое, холодное небо качалось над ним. Словно он летел в этом небе, только вот полет не был плавным, и Олег услышал шарканье шагов, дыхание и голоса. Превозмогая тошноту, головокружение, слабость и противную зевоту, коверкавшую рот, Олег повернул голову
Его несли на носилках из плащей. В одном из носильщиков Олег узнал Ревка. Йерикка рысил сзади, то и дело оборачиваясь, головной повязки не было, а волосы слиплись от крови из рваной раны над левым ухом — она запеклась черным.
— Очнулся, — сказал кто-то совсем рядом. — Покоем лежи. Ты храбро бился.
— Вольг! — всплыло в небесной голубизне, как-то вновь оказавшейся перед глазами, лицо Гоймира, разрубленное то ли осколком, то ли саблей, в сохнущей крови. — Живой, Вольг, хвала богам! Как я тебя подобрал-то...
— За... чем? — выдохнул Олег. — Я... бы... умер... Бранка — тебе...
— Что ты?! — испугался Гоймир. — Да она и взгляд не кинула бы, кто своего на смертном поле оставит! Будь проклят тот день, как ты появился! Знать тебе, как я ненавижу!
— Смолкни, Гоймир! — прорычал кто-то. — Не то...
— Не... надо... — Олег чувствовал себя все хуже и хуже, и это была не боль. Но то, что он хотел сказать, было важно, очень важно, потому что он все-таки умирал. Тело не ощущалось, и сам голос казался чужим. — Гоймир... со мной — все... Ты не... бросай... ей... Мы... — Олег хотел приподняться, но небо вдруг опрокинулось, раскололось, и из черных трещин полезла клубящаяся мгла, от которой он перестал видеть.
— Не умирай! — крикнул Гоймир где-то очень далеко. — Ей-то без тебя не жить, возьми то в разум! Что я ей буду?! Скорее несите, скорее!!!
— Кончается, — прозвучал еще чей-то голос, и темнота повторила гулко, колокольно: «Кончается... кончается...»
— Руку мою держи! — Олег ощутил, как его ладони что-то коснулось. И, проваливаясь дальше и дальше, он еще расслышал:— Когда умрешь — не знаю, как и стану, друг!
Это был голос Гоймира.

* * *

— Сюда! Сюда! Наш! Наш!
Омерзительные хари, кривляющиеся и гримасничающие, похожие на оживших горгулий с карнизов Собора Парижской Богоматери, на движущиеся иллюстрации к повестям Гоголя, на картины средневековых художников об Аде. Когтистые лапы — со всех сторон, вцепляются, тянут, рвут. Красные глаза — как фары, их все больше и больше; визг, хрип, сопение, стараются повалить.
— Прочь.
Женский голос? Да, женский. И — тихо. Очень тихо, так, что ломит в ушах.
Олег стоял на тропинке, вытоптанной до твердости камня. Кругом — с боков и над головой — слоями неподвижно лежал туман, не серый, а какой-то голубоватый, но в то же время безрадостный, унылый. Может быть, именно от этой неподвижности, какой не бывает у тумана? Справа что-то мерцало — не поймёшь, но вроде бы полукруглый вход в пещеру.
Руки? Ноги? Мальчишка осмотрел себя. Он был голый, но не ощущал никакого холода. Да и не похоже, что вокруг — поздняя осень, совсем не похоже.
И еще не похоже, что это — вообще Мир.
Олег обернулся, ощутив чье-то присутствие — и попятился по тропинке. За его спиной стояла женщина.
Меньше всего мальчишку обеспокоило, что он — без одежды. Высокая светлокожая красавица с точеным лицом и безупречной фигурой была одета так, как одеваются славянки-горянки. Только не было ни головной повязки, ни вышивки на одежде цвета снега.
— Белая Девка, — выдохнул Олег. — Морана Смерть.
— Да, я, — наклонила она свою гордую голову.
— Значит, все, — Олег облизнул губы. — Да?
— Пойдем, — Морана протянула к нему руку, и Олег шарахнулся. — Не сходи с тропинки, — мягко попросила. Смерть. — И не бойся. Я провожу тебя... Да и подумай — куда тебе бежать?
— Да, — согласился Олег. И вздрогнул: — А... кто это был? Мары? Твои слуги?
— Эта мерзость? — Морана улыбнулась. — Нет у меня такой в слугах. За тобой из ада крещатого прибегали, — красивая рука в белом рукаве указала на красное пламя, — оттуда. Не то не для тебя.
— Не для меня? — Олег покосился в ту сторону и понял, что они с Мораной уже идут по тропе. — Но я ведь... я крещеный.
— А это не важно, — безразлично ответила Смерть. — Если сын Дажьбога не раб в душе, он пойдет этим путем. Обязательно пойдет со мной. На боевого коня не надеть ярмо. Сокол — не щегол. А славянин — не овца из стада паственного. Ну а кто раб — тот хоть ежеутренне Дажьбогу молись, заберут его те хари себе на потребу.
— А злые люди? — Олегу внезапно стало интересно, и он удивился тому, что может испытывать человеческие чувства. — Храбрые, но злые? С ними как?
— Для них свое испытание — впереди, — ответила Морана.
— А ты совсем не злая, — вырвалось у Олега.
— Зачем мне быть злой? — вроде бы удивилась Белая Девка. — На кого? Я не злая и не добрая. Я НИКАКАЯ, мальчик... Вот мы и пришли. Дальше сам.
Олег взглянул вперед — и у него захватило дух. Неподалеку, прорезая туман, прямо вверх полого уходило радужное семицветье, живо напомнившее Дорогу. Только это была настоящая радуга — радужный мост в небо.
— Значит, это правда... — прошептал Олег неверяше. — Мост... и вир-рай за ним. Правда... Морана, куда я вернусь?! В племя Рысей — или как-то на Землю? Скажи?!
— Не знаю, — покачала головой Смерть. — Это не моя власть. Мое дело — сюда довести... и поцеловать. Но и целовать тебя я не стану.
— Почему? — растерянно и даже обиженно спросил Олег.
— У волхвов свои дороги, — ответила Морана и, повернувшись, пошла в туман. Небыстро — но Олег не успел и глазом моргнуть, как ее уже скрыла неподвижная голубизна.
Молча стоял Олег у радуги. Он пытался представить себе, что будет ТАМ, дальше, но не получалось. Может быть, родится ребенок ОТ НЕГО у Бранки? Или... или второй сын — у мамы на Земле? Он, наверное, потеряет себя, и только, может быть, где-нибудь во сне ТОМУ мальчишке привидится ЕГО, Олега, жизнь... Жаль немного, конечно. Интересно, чьи сны видел иногда Олег? Не деда, ведь дед был еще жив, когда он, Олег, родился...
Мост звал и манил. Но Олегу было не по себе. А что, если... если сейчас радуга подломится под ним — и к Кощею? Вот оно — испытание для отважных, но злых и жестоких. А он, Олег, он — какой? Он убивал и безоружных, и беззащитных... И не оправдаться ЗДЕСЬ ЗЕМНЫМИ словами. Остается одно — идти, и пусть будет, как будет.
Холодный мокрый нос ткнулся в ногу, и мальчишка, вздрогнув, увидел большого черного пса с умными глазами и вывешенным веселым языком. Пёс потерся лохматым боком о бедро (ну и здоров!!!) и подставил спину. Снова посмотрел и, мотая хвостом, подался вперед: не робей, хозяин!
Олег положил руку на теплую шерсть, набрал воздуху в грудь и сделал первый шаг, теперь уже уверенный — перейдет. Сварожичи принимают его, как своего, вот знак — Собака, верный помощник тех, кто, сражаясь со злом, невольно замарал и себя тоже...
...Исчезла теплая шерсть. Исчез и мост-радуга. Олег стоял вновь на утоптанной тропинке, а перед ним высились два великана.
Олег узнал их — величественно-хмурых, могучих и суровых. И, как полагается славянину, выпрямился в рост, готовый держать ответ, глядя в глаза старшим братьям, а не в затоптанный пол.
— Ты клялся брату моему в моей кузне? — голосом гулким, как гром, спросил серебряноволосый, золотобородый великан, опиравшийся на украшенный перуникой тупик. Глаза великана были неистовой синевы.
— Я, Перун Сварожич, — твердо ответил Олег.
— Ты Дорогу братьям нашим нашел? — спросил второй — золотоволосый витязь-воин — в броне, с закинутым за спину круглым щитом.
— Я Дажьбог Сварожич, — кивнул Олег.
— Берем его, брат, — пророкотал Перун, — да и пускай обратно идет. Такими земля не скудеть, а полниться должна!
— Погоди, брат, — витязь поднял руку, сверкнувшую кольчужные пленением. — Видится мне — не время его брать. Недаром мост загудел, недаром Морана его целовать остереглась. А скажи, брат, — Олег понял, что это назвали его, и выпрямился еще больше, — много ли дел недоделанных ТАМ оставил?
— Много, — согласился Олег. — Очень много.
— И не в одном мире, — улыбнулся Дажьбог. — Вот и девицу вижу, и друга, с которым разлаялся, да и не помирился, и родителей, что ждать не устали еще... Нет, Вольг Марыч, рано тебе в вир-рай идти. Да и человек ты теперь не простой. Такие ТАМ нужнее.
— Ну и добро, — согласился Перун и тоже усмехнулся:— А хорош! Хорош воин! Молод только... Так как, брат?
— Ступай, — сказал Дажьбог — и что-то нестерпимо полыхнуло у Олега перед глазами...

* * *

Все кончилось утром. Самое нелепое, что утро было обычней обычного — снова падал снег, дул ветер... и обнаружилось, что врагов нет. Просто — нет, и на том все. Кончено. Только вдали чернели на свежих вырубках заносимые снегом кучи лагерного хлама.
Данаваны переломились. Никто не знал, на сколько — до следующего лета, или на много лет. Но переломились. Ушли.
Защитники долго не верили, что это произошло. Нет, все ЖДАЛИ этого, все ЗНАЛИ, что это ДОЛЖНО служиться. Но вот произошло — и трудно было поверить.
А когда поверили — не очень удивились.
И не очень обрадовались.
Редко в каком племени уцелел один из трех дружинников или ополченцев. Всё больше — один из пяти. Гоймир собрал едва три десятка своих. Ну раненых, что подальше отправили — еще десяток. Ну, может ещё кто объявится, позже... Все равно — получалось, что все та же пятая часть уцелела из Рысей. Да из тридцати с хвостиком бойров — одиннадцать.
Рыси собрались в овражке, среди кустов. Снег перестал, выглянуло совсем зимнее небо. Никто не разговаривал. И никто не верил, что победа пришла.
А она пришла. Трехсоттысячная армия данванов, поддержанная техникой, была побита тридцатью тысячами горцев, лесовиков и добровольцев. И как бы дальше не сложилась жизнь, ЭТОГО уже никто не мог у них отнять.
Четыре десятка оборванных, замерзших, израненных и СМЕРТЕЛЬНО УСТАЛЫХ людей, стариков и мальчишек, сидели в овраге у потрескивавшего на расчищенной от снега площадке костерка. Сидели с оружием, по-прежнему готовые к бою. Сидели плечом к плечу. А рядом с ними — наверно — сидели их друзья. Те, кто пал в боях на горных тропах и перевалах, в лесах и на берегах речек и озер. Те, кто лег в могилу... или на траву, снег, камень, в холодную воду. Мёртвые сели рядом с живыми, чтобы подтвердить единство братства по оружии и право называться победителями, перед которыми Смерть — только слово.
И каждый ощущал их — погибших — рядом яснее, чем в недалекую уже ночь под Корочун.
Йерикка, поднявшись, отошёл от костра и, проседая в снег, поднялся на край оврага. Свежий снег искрился голубоватый сиянием — на мороз. «Будет ли все это там, куда нам придется уйти?» — подумал рыжий горец и сморгнул слезу, сделав вид, что вытирает глаза от ветра. Он лучше остальных понимал, что победа — временная, и им все равно придется уходить. Всем. Чтобы просто выжить.
Из-под этого солнца. Из-под этого неба. От этого снега и морозного воздуха. Они найдут себе планету по душе, и уже их дети станут ЕЁ звать Родиною... но как быть ему, рожденному под этим небом?!
— А что ты таишься?— услышал он и, повернувшись, увидел рядом Гоймира. Он смотрел мимо Йерикки глазами, в которых не было слез, похожими на светлые льдинки. — Не таись, что ты,— голос князя звучал странно-тепло. — Я бы сам заплакал, да вот, — он неловко покривился, — не выходит. Больно...
— Мы победили, и мы живы, — сказал ему Йерикка. — Но я не знаю, рад ли этому.
Они шли сюда умирать, они готовы была умереть... а предстояло жить. Делать самую трудную вещь на свете — жить, снова и снова принимая решения, опять и опять сражаясь за себя и за тех, кого уже больше не будет.
Легко быть мертвецом... А жизнь вовсе не добра к людям, и бывает время, когда все кажется бессмысленным, а победа не приносит радости — лишь опустошение, и ты можешь только смотреть вокруг и удивляться, что солнце по-прежнему сияет, и небо синеет, и ветер дует, и день сменяет ночь, когда внутри у тебя ровным серым слоем лежит неподвижный пепел.
А солнце будет сиять по-прежнему, и небо будет синеть, и ветер дуть и день — сменять ночь. Пепел растает, и ты снова научишься улыбаться, и научишься спокойно спать, и в памяти сотрется тоска и ужас...
И все-таки капля горечи останется на дне души.
И ты не сможешь предать своих друзей — живых или мертвых. Даже если вдруг очень захочешь, даже если устанешь, даже если испугаешься — не сможешь.
Мертвых не предают. Это вдвойне подло.
Ведь они беззащитны...

Интерлюдия: «О тех, кто вернулся»

А их не видно в этой суете... 
Их, как и всех, мотает. Вертит. Кружит. 
Но, говорят, глаза у них не те... 
Но, говорят, глаза — у них не те! 

А души?.. Души?! Души?.! 
Но вот приходят мальчики с войны... 
Какие ж это мальчики? Мужчины. 
Не рождены — войной СОТВОРЕНЫ. 

Где штык-ножом стал ножик перочинный... 
Где каждый смерти заглянул в глаза 
И видел очень много. Даже — слишком. 
Где знали, что не все придут назад 
И гнали прочь проклятую мыслишку! 

И так случается обычно на войне —  
(Ну что поделать — вновь случилось, братцы!) 
Один из них седой пришел совсем... 
Другому будет вечно восемнадцать... 

А небо там не то, и снег не снег! 
А в эту жизнь — как в сказку... или — в омут. 
Но продолжают воевать во сне, 
Во сне спасают друга боевого... 

А их не видно в этой суете... 
Их, как и всех, мотает... вертит... кружит, 
Но говорят — глаза у них не те. 
А души?.. А души?.. 

* * *

С разлапистых еловых веток медленно падал искристый сухой снег. Сечень-февраль напоследок выдал минус тридцать, и Большей Сполох горел в небе уже не только длинными морозными ночами, но и в короткие ясные дни. Правда, дни вот уже полтора месяца как понемногу отращивали хвосты, и старики говорили извечное: «Солнышко на лето, зима на мороз», — и оказывались правы...
На пятнадцатилетие Олег подарил себе и Бранке прогулку по лесу. Несколько часов, не чувствуя холода, они ходко и весело бежали на широких здешних лыжах (напоминавших охотничьи лыжи Земли) по замершему, онемевшему от холода и красивому зимнему лесу.
Бранка ходила на лыжах в сто раз лучше Олега и уже не раз над ним посмеялась. Он отшучивался, с удовольствием следя, как девчонка ловко кружит вокруг, а сам в который уже раз вспоминал визит Йерикки — тогда, полтора месяца назад, когда он, Олег, только начинал ходить по комнате, поднимаясь после ранений...
...— Мы начинаем уходить, — Йерикка выглядел озабоченным и даже разбитым. Он сел на лавку, не дожидаясь приглашения, бросил на стол отороченные белым мехом краги. — Данваны с фрегатов сожгли еще один город. На юго-западе. Планету подобрали, все будем делать ночами.
— Трудно, — задумчиво заметил Олег. Йерикка поморщился:
— Справимся... Я не за этим пришел. Через две недели я сам туда еду. Если хочешь, едем со мной. Ты выплатил свои долги с перебором, тебе пора возвращаться. Незачем ждать марта, да и безопасней тут, чем пробираться на юг.
Олег задумался. Коснулся кончиками пальцев меча, висевшего над постелью, и, не глядя на друга, нехотя сказал:
— Я лучше весной... У вас же связь прямо с городом, а Дорога куда-то в Сибирь выводит, там, может, тысяча километров до людей. Нет, я правда весной.
— Ладно, — без удивления согласился Йерикка. Посидел еще... но перед уходом без обиды, только чуть насмешливо, сказал: — Мне-то зачем врешь? Тысячи километров...
...Олег передернул плечами. Но не разговор, вспомнившийся сейчас, заставил его это сделать.
В начале марта он уедет на юг, чтобы отправиться домой. Или надо будет уходить с Рысями... но уходить уже СОВСЕМ. Отказываясь от всего и всех на Земле.
Это было выше его сил. Он и так, случалось, просыпался по ночам и, стиснув зубы, мысленно даже не просил — вымаливал прошение у мамы. И у отца — тоже, но в первую очередь — у мамы. Потом приходил день, а с ним — улыбка Бранки, и мучило уже другое — как оставить ее?!
И думалось: это тоже выше человеческих сил.
— Вольг! — Бранка повернулась, смеясь из-под мохнатой, здоровенной лисьей шапки. — А в обрат-то не поспеть нам засветло. Побежим, не то в лесу ночь ночуем?
Олег огляделся. Промороженный, таинственно-тихий, заключенный в объятья зимы лес немного пугал. Он сбил с плеч нападавший снег:
— Берлогу откопаем?
Бранка ловко развернулась ига месте, подошла, шурша лыжами, встала бок о бок и склонила голову на плечо мальчишки. Он приобнял девушку рукой. В безмолвии оба услышали звон недалекого ручейка, оттенявший холодную тишь. И Олег понял, что нет у него желания возвращаться из леса в город...
...Расчистив от снега квадрат земли, они довольно быстро соорудили из лыж и двух шестов каркас стенки, который усилили лапником. Тем же лапником Олег выстилал основание получившейся П-образной стенки с навесом, пока Бранка ловко рубила пазы чеканом в принесенных — приволоченных — трех полутораметровых толстенных обрубках сосны-сухостоины. Потом они вдвоём, пересмеиваясь и поругиваясь, сдвинули две обрубка вместе, а на них, поверх уложенной в паз растопки, взгромоздили третий. К тому времени, когда это было сделано, звезды над головами приобрели цвет расплавленного серебра и заперемигивались.
Пока разгоралась заранее подожженная растопка, Олег и Бранка нагребли на стенку с внешней стороны снегу — сыпучий, он держался плохо, но все-таки. Когда, успев замерзнув, они вернулись в свое убежите — там было уже почти тепло.
— Здорово, — оценил Олег, раскатывая меховые одеяла.— Вот и пригодились.
...Выпив настоящего чаю из котелка и перекусив салом с хлебом, оба притихли, даже дыхание сделалось тише. Олег заметил, протягивая ладони к неяркому, но жаркому огню:
— Моранина ночь...
— Не говори про нее, — попросила Бранка, — страшно... Вот в такую пору она по лесу и кружит, только к костру не подойдет. Знаешь, — Бранка под накинутыми на плечи одеялами прижалась к мальчишке, — она любит издали смотреть на огонь и мечтать согреться хоть раз в жизни. Да как согреть холод вечный? Душу его как согреть? Душа холода — Морана...
Олег погладил ее по волосам. Где-то в лесу с треском расселось дерево, потом завыл дрожаще волк. Олег выпростал руку, придвинул «сайгу» с полным магазином и спросил:
— Ничего, то я тебя уговорил сюда идти?
— А я бы не оглянулась с тобой, и вовсе в лесу жить, — просто ответила Бранка. — Не страшно — с тобой-то. Без тебя и в городе, и среди людей — все одна...
— Не надо... — попросил Олег. — Бранка, я ведь скоро...
Ладошка девушки легла на его губы — теплая и чуть вздрагивающая, и ее шепот щекотнул ухо:
— А не сей день, не сей час — ну и добро.
Олег прерывисто вздохнул, опустил, склоняясь, голову на колени к Бранке, и ее пальцы принялись ерошить волосы мальчишки, подрезанные, но все равно длинные:
— А тут седина немного, — Бранка легко коснулась висков. Олег промолчал, ему не хотелось ничего говорить. И Бранка повторила: — Не сей час, не сей день — и добро. Хоть и вздох, да наш с тобой, мой да твой, любый мой...
...Они лежали под одеялами лицом к лицу, молча, только по временам касаясь губами лиц друг друга, и морозный лес слушал внимательно и сумрачно тихий шепот:
— Никто мне не нужен, только ты, — шептал Олег, — никто, никто... как же мне быть, Бранка, как...
— И мне не быть без тебя, не быть... — эхом откликалась Бранка.
Потом они уснули, утомленные и счастливые хотя бы на час. А вокруг медленно тлеющего костра стонал от мороза лес. Бесшумно стонал — под искристыми крупными звездами, под Оком Ночи — умерший до весны горный зимний лес....
...Олег проснулся до рассвета, потому что начал тухнуть костер, а Бранка завозилась позже — почувствовала, как проснулся Олег. В рассеянное сумраке она улыбнулась сонно, по тянулась под одеялами всем телом и спросила:
— Утро уж... Холодно, й-ой... Где тут рухлядь наша?
— Я ее под бок запихал, — Олег нашарил ногой сбившуюся туда одежду. — Хорошо, что на снег не вытолкнули — радости было бы одевать... Встаем, в городе может уже ищут...
— Погоди, — попросила Бранка и приподнялись на локте. — Я сказать хочу. Я помню — привезли тебя в город мертвого. Холодного и серого, что камень, а губы — приоткрыты так и синие совсем...
— Бранка...— коснулся ее Олег, но она отстранилась:
— Я те губы тронула — а дыхания нет. Думалось мне — ушел ты. И так то было, что солнышко среди бела дня на ясном небе углем жухлым почернело для меня. Думалось — уйдешь, и я жить не стану.
— Бранка... — снова попросил Олег, но девчонка положила пальцы на его губы:
— Дай скажу... Долго я думала. Не можешь ты не уйти. А мне выше сил — тебя терять другой раз. С тобой я пойду, любый мой. Как там ни есть на твоей Земле, кем мне там ни быть — с тобой мне дорожка. Вольг...
...С ближайших деревьев осыпался волнами снег от ликующего мальчишеского крика.

Интерлюдия: «Костер на снегу»

В краю, где пурга свистит, 
Где ветер и снег, 
Вдруг может на полпути 
Уставь человек. 

Начнет отступать, начнет 
ругать пургу, 
Но друг разведет 
Костер на снегу. 

Кто ночь раздвигал плечом 
У скал Ангары, 
Тот знает, они почем, 
Такие костры. 

Утихнет пурга, и жизнь 
придет в тайгу, 
И друга спасет 
Костер на снегу. 

Сейчас за окном цветы, 
И в мире тепло... 
Но если заметишь ты, 
Что мне тяжело. 

Что я отступить могу, 
упасть могу —  
Ты мне разведи 
Костер на снегу. 

Пускай не трещат дрова 
В ладонях огня —  
Скажи мне, что я права, 
Что ты — за меня. 

И будет назло беде 
плясать в кругу 
Костер на снегу. 
Костер на снегу... 

* * *

Из учебной горницы доносился голос одного из бойров, рассказывавшего о Начале Беды. Звучал только он один — младшие ребята сидели молча, притихнув, и Йерикка представил себе их внимательные глаза и приоткрывшиеся рты. Он сам в их возрасте учился в другой школе, но то время вспоминать не хотелось.
Вытянув ноги под стол, он вздохнул и отключился от посторонних шумов, перебирая листки бумаги с записями порядка ухода. «Графики эвакуации, — подумал он. — Такое уже было когда-то, но в те времена уходящим не могли помешать данваны, а сейчас любой день, любая маленькая ошибка могут стать для них сигналом, указанием... И тогда они не пожалеют сил — просто уничтожат все горы... Так... Племя Рыси: травень...»
Он оторвался от бумаг и огляделся. Всего через два месяца?! Так скоро?! Уйти — и не будет больше ничего этого, только в снах увидится кремль и город, и яблони, оберегаемые каменными откосами от суровых зим...
«Отец! — отчаянно воззвал. Йерикка. — Помоги, подскажи, я запутался! Остаться, может быть?! Не страшно, страшно останься и погибнуть без смысла... Отец, отец...» Он спрятал лицо в руках и сидел так, пока не вошел Гоймир. Молча сел напротив, положил на стол руки. Улыбнулся левой стороной лица — правая, рассеченная тесаком, так и осталась неподвижной, как ни стирались лекари и сам Йерикка... Ну, шрам — это ерунда. Дважды за эти два месяцы уже намекали Гоймиру послы из других племен — неплохо бы молодому князю хозяйку в дом. Причем во второй раз — были это послы от Серых Медведей. Конец старой вражде... И с Орлами — конец, он, Йерикка, решил по весне играть свадьбу, не испытывать больше судьбу. В нем тоже княжеская кровь, а та, что ждала его, о которой рассказал он, готовясь погибнуть, Олегу, дочь князя, сестра княжичи... Старый боец живым вернулся с гор, а внук его погиб.
Бывает так... Нет, не уйти нельзя — как ЕЕ бросишь?
Но до каких пор?! Злость неожиданно вскипела в Йерикке. До каких пор будет позволено данванам уродовать людей и кривить пути целых народов?? До каких пор даже победа над ними будет оборачиваться поражением?!
— Недобрые мысли, — сказал Гоймир. В нем почти ничего не осталось от того мальчишки, каким должен был быть пятнадцатилетний. — Верно?
— Верно, — с трудом перевел дух Йерикка.
— А я перед походом нашим гадал, — вдруг вспомнил Гоймир. — Как сказано — конем гадал.
— А мне ничего не сказал? — удивился Йерикка. — Ну и куда он упал?
— То-то и оно, — странным голосом отозвался Гоймир. — Не оправо, не облево. На грудь он лёг, а чекан мой обломился. Вот и думай — к чему... Слышишь, Йерикка; не все уходить согласны.
— Я бы удивился, будь наоборот, — вздохнул Йерикка.
Хлопнула дверь, и вошел Олег — румяный с мороза, пушистая ушанка из песцового меха — в руке. Весело сказал:
— Чуть свет уж на ногах — и я у ваших ног! Привет.
— Здоров будь, — Гоймир встал, кивнул Йерикке: — Пойду.
— Погоди, — задержал его Олег. Положил руку на плечо. — Постой, князь. Уходить собираетесь, так?
— Сам ведаешь, — сдержанно ответил Гоймир, — так что спрашивать?
— А то, что Бранку с собой беру.
Что Гоймир — Йерикка поднялся из-за стола. Гоймир же просто побледнел — Олег не заметил, кажется, а Йерикка — заметил и горько подумал, что двоюродный брат еще надеялся: в ином мире, вдали от Олега, Бранка со временем снова будет его, Гоймира...
— И она согласна? — изумился Йерикка. Олег, не в силах сдержать счастливой улыбки, кивнул:
— Сама предложила, и надеяться не смел!
— Как же вы там, на Земле? — спросил еще Йерикка. Олег отмахнулся:
— Где один, там и двое. Предки не съедят, а если и съедят, так всё с ней на пару...
— Чего ж, — наклонил голову Гоймир, — то добро. По чести... Пойду я.
— Ну погоди, — Олег его удержал, заглядывая в лицо. — Ну пойми ты. Ну так получилось. Что ж теперь?!.
— Ладно, — Гоймир приобнял Олега, потом толкнул кончиками пальцев в лоб и вышел. Олег посмотрел ему вслед, вздохнул — но уже снова улыбался, когда повернулся к Йерикке. Рыжий горец все еще стоял за столом и спросил:
— Ума хватит — на юг ее везти?
— О том и пришел говорить, — Олег сел. Йерикка продолжал стоять. — Ты мне друг или портянка?
— Как посмотреть, — осторожно ответил Йерикка и засмеялся. — Так, что? Вы когда уходите?
— В мае.
— А за мной приедут в начале марта, так?
— Так...Ты что, хочешь до мая задержаться?
— Я бы задержался. С милой душой, — Олег потер висок. — Но понимаешь... себе самому противен становлюсь. Я тут ем, пью, сплю и веселюсь, а дома-то через три месяца по мне год справлять будут. Понимаешь?! Так что я с ней все обговорил. Я уеду в марте. А в мае, когда уходить вам — ты ее отправь Дорогой на Землю вместе с ребятами из «Славяна», там трое или четверо собираются возвращаться, Сашка тот... Адрес я дам, они ее и доставят. Четырнадцать лет друг без друга жили, два месяца потерпим!
— Сделаю, — Йерикка сел. Олег потянулся через стол, пожал ему плечо. Задумался и внезапно сказал грустно:
— Не так все кончается.
— Не так, — согласился Йерикка. — Ты об этом тоже думал?
— Думал, — отмахнулся Олег. — Победа, а вы спасаетесь, они вон города ваши жгут... И я тоже как-то не так... Мне ведь остаться надо, я понимаю.
— Ты и так уж столько сделал для нас... — Йерикка не договорил. Олег посмотрел на него:
— И с тобой больше не увидимся... Вот проклятая жизнь! — он стукнул кулаком по столу: — Ты, Богдан... Вы мне как родные стали! Ты говоришь — я там для вас что-то сделал... А сколько вы для меня сделали? Да нет, не то: это же вы меня СДЕЛАЛИ! И как мне теперь на Земле?! Я же знаю — там всем данваны заправляют! Что же — просто так жить, и все?!
— Разберешься,— ответил Йерикка. — Горожане наши тут остаются. Связи остаются... Если захочешь — найдешь и людей, и пути, и союзников отыщешь. Только поживи хоть лет пять нормально. Рано все это, Вольг, рано...
— Хоть скажи, куда уходите, — попросил Олег.
— Мы путь закроем, — нехотя объяснил Йерикка, — зачем говорить...
— Значит, совсем?
— Совсем... или лет на триста, пока не научимся летать меж звезд.
— Или пока данваны и там до вас не доберутся.
— Или пока не доберутся... Слушай, как ты говоришь — не капай на мозги?
— Хорошо, — покорно согласился Олег. И сказал: — Я еще просить хотел. Пойдешь ко мне в сваты? Хочу чтоб все по закону.
Йерикка открыл рот. Моргнул и, покачав головой, расхохотался, искренне и с каким-то облегчением...

...— День добрый тому дому!
Бранка, вскочив, закрыла лицо руками и привалилась в угол. Остальные домашние, окаменев, смотрели на ввалившуюся, с мороза троицу, дружно отряхавшую со спин и ушанок снег, пока Йерикка, тряхнув рыжими волосами, не развел руками:
— Шли тут краем, да припомнили разом — в доме-то девка живет, скоро час — перестарком стянет — брать никто не берет, женихи двор переулками обходят!
— Жаль нас взяла, — звонко поддержал Богдан, кланяясь поднявшемуся из-за стола наконец деду Бранки. — Дай, думаем, добро сделаем, жениха-то залучим. Подобрали первого встречного — благо, некалечного, не увечного.
— Вот, — Йерикка выпихнул вперед Олега, который, красный, как рак, уставился в пол, — в обочь дороги валялся — то и ноги его не держали, а так всем хорош, да и берет без придачи — ему-то в его разуме что коза, что девка — все равно.
— Ну то и гулять на сторону не станет, — «утешил» Богдан, хлопая Олега по спине, — ноги не понесут, не просыхает. Да и хуже женихов — не счесть. Наш еще из прилику — лицом да умом не задался, так уж спокойный, как остатний зальет...
Старый бойра поклонился в ответ и, поглаживая седые усы (левый закинут за ухо, правый спадает на грудь), заговорил в ответ:
— Благо вам, добрые люди, что про-за убогую мою озаботились. И впрямь — пора ей замуж-то, да вот не глянет на нее никто, а кто глянет — заикой станет. Девка-то не чтоб красива. Глаз правда большой — левый, правый-то помене станет. Руки работящие — как за столом с кашей воевать. А что ноги наплетаются — так и она гулять не будет, ну и заживут, дай Лада, душа в душу... — он протянул руку и за косу вытащил не отнимавшую рук от лица Бранку из угла: — Годна ли такая жениху — уж больно добра молодца сыскали, побрезгует разом!
— И такую возьму! — поднял глаза от пола Олег. — Мне ли чваниться? 3аслуг на мне особых нет, сам — приблудный, не отсюдный. Всего и чина-то — приёмыш, а что умений — так всех и есть, что драться могу, стрелять без промаха, да врага бить не больше одного раза. Да еще сгожусь — её любить по самую смерть, до гробовой доски. Станет ли моих богатств, славный бойра? Или еще что потребуешь?
— А и хватит, ножа дуй, — согласился старик, выпуская косу. — Бери, коли сама пойдет. А уж мы про тебя наслышаны, и не худые те слухи, Вольг Марыч...
— Куда ж уводит?!. — вскрикнула мать Бранки и, сорвав с головы венец, упала на стол, еще что-то выкрикивая, и по обычаю, и искренне... Но Олегу не было ее жаль — он раскинул руки навстречу приближающейся девушке, счастливо и неожиданно подумав, что лишь теперь, вот с этого мига, она и правда — ЕГО.
В тот момент ему не было нужно больше ничего.

* * *

— Уважаемые пассажиры. Наш поезд въезжает на территорию протектората. Просим приготовить необходимые документы.
Сопровождающий Олега со спокойным лицом полез в барсетку, одновременно глазами показал Олегу: «Сиди спокойно!» Мальчишка кивнул и вновь уставился за окно, за которым поплыл, крытый перрон, залитый электрическим светом
Временами ему казалось, что он УЖЕ вернулся домой. И это сходство наводило на грустные мысли.
Олег закрыл глаза. Лучше думать о недавнем прошлом...
...Бранка не поехала его провожать на Сохатый. Она хотела, но Олег остановил ее на пороге, сказав:
— Не забудь привезти оружие. Главное — меч и наган. Хорошо? До скорого.
От этих просто и спокойно сказанных слов не находившая себе до того неделю места Бранка как-то сразу успокоилась. Может быть, окончательно поняла, что они — ВМЕСТЕ. Ну а что впереди два с лишним месяца разлуки — так разве не были они в разлуке и больше, и в какой: где грозили Олегу ежечасная гибель. Конечно, юг — не вир-рай, но люди ездят и туда, и оттуда и живут там...
Олегу нелегко дались те спокойные слова — будто и впрямь уезжал в обычную отлучку. Но он видел, как сразу легче стало Бранке. И не хотел для нее лишних мук. Правда ведь — скоро увидятся. Он даже не оглянулся, когда шел к коню и выезжал со двора.
Сейчас — жалел об этом. Неприятное предчувствие его беспокоило — из тех предчувствий, которым он научился доверять еще до того, как раскрылся его Голос Крови.
На Сохатый они ехали втроем — он, Йерикка и Богдан. На юге уже наступала весна, а тут, в горах, еще царствовала Морана. Кони рысили по узкому, но натоптанному тракту. Места хватало как раз чтобы ехать втроем колено в колено. Мальчишки молчали, хотя каждый понимал — вот еще конский шаг — и меньше времени остается... а вот еще и еще... Олег мучился: надо было говорить, а он не знал — что, и мелькнула поганая мысль — лучше бы он не находил Дорогу, тогда можно было бы утешать себя мыслью, что вернёшься когда-нибудь, и не прощаться, а говорить «до свиданья». Для прощаний навечно люди не выдумали слов, потому что не любят их и не верят, что такое прощанье хоть раз выпадает в жизни каждому.
— Богдан, — оказал Олег на рыси, — возьми себе мой камас. У меня дома есть дедов, а этот пусть будет тебе.
— Хорошо, — сипло ответил младший мальчишка и хлюпнул, но тут же пояснил: — В лицо бьет...
— А тебе я снова ничего не подарил, — повернулся Олег к Йерикке. — И на свадьбе твоей не гулять мне...
— Угу, — отозвался Йерикка и ожег коня зажатой в руке крагой.
Потом впереди за прогалиной — внизу — замаячили на светлом снегу сани и фигуры двух человек. Один из них поднял руку, Йерикка, осадив коня, ответил тем же и соскочил на твердый наст обочины.
— Давайте прощаться.
Богдан подошел первым. Облапил Олега, поцеловал в щеку и, сняв ушанку, отошел в сторону, уже открыто всхлипывая.
Йерикка остановился напротив. 
«Давай не будем ничего говорить», — услышал Олег и наклонил голову. Они обнялись тоже, и Олег пошел к саням. Не выдержал — оглянулся.
Йерикка стоял с поднятой рукой. Богдан — отвернувшись, в руке — поводья всех трёх коней...
...— Под утро будем в Хариане.
Олег нехотя оторвал взгляд от окна. Его проводник смотрел внимательно и понимающе — молодой мужчина, встретивший его на Сохатом и оттуда умело и добросовестно, как ценный груз, доставивший сперва, через линию хротов, на первую станцию в Трёх Дубах, а оттуда — уже сюда, в протекторат, на «вполне цивилизованную территорию». Но проводник был чужим. Все равно чужим.
— Я пойду пройдусь, — Олег поднялся. Проводник кивнул:
— Только недолго.
Вагон-монорельс мог показаться Олегу роскошным, но проводник объяснил, что это самое обычное средство передвижения... если есть деньги. И вообще — не ощущалось, что находишься на территории тоталитарного государства. Он бы и не поверил, скажи ему кто-нибудь, что в тех же Трех Дубах есть ничем не закамуфлированный, самый настоящий рынок рабов, и что данваны практикуют там казни на кольях...
За окном тронувшегося и набиравшего ход монорельса вдруг мелькнули развалины — свежие, закопченные, высвеченные прожекторами. «Вот тут были бои, — тихо сказал кто-то из стоявших, как и Олег, в коридоре. Тихо сказал, человек обычный не услышал бы, но Олег услышал, — два месяца они держались... — Молчи, — ответил женский голос, — мальчишка слушает, по-моему...»
Следы восстания. Олег прижался лбом к стеклу. Они праздновали победу, не вспоминая о тех, кто так помог им тогда — и для кого никакой победы не могло быть. Наверное, и его молчаливый спутник участвовал в восстании...
Теперь, когда уйдут горцы — символ славянской свободы — данваны добьют Сопротивление. Это только вопрос времени...
...В зеркале на двери Олег увидел себя. Джинсы остались прежними — тут носили такие, и Олеговы с честью вынесли все передряги. На белый свитер с толстым воротом-бубликом надета оранжевая тонкая куртка-ветровка с капюшоном и какой-то мультипликационной рожей слева, на груди. Короткие сапоги на липучках-захлестах, с искусственным мехом. Так вполне можно было показаться и здесь, и на улицах Тамбова. Разве что там в марте так будет холодновато. Из карманов ветровки — тоже по здешней моде — торчали перчатки-краги. Постригся Олег коротко — и почти с удовольствием, длинные волосы ему не очень нравились.
— Едем, — сказал Олег своему зеркальному двойнику и, украдкой оглядевшись, заставил дверь отъехать в сторону.

* * *

Первое, что Олег увидел в Хариане — огромную дыру в здании вокзала, какую оставляет бронебойный снаряд, выпущенный с близкого расстояния. Дыру заделывали рабочие в спецовках.
Вокзал и его окружение неприятно поразили мальчишку все тем же узнаванием. Шум, беготня, патрули «охраны правопорядка» с оружием в руках и не испорченными интеллектом физиономиями, какие-то личности в лохмотьях, кучкующиеся в темных углах, шумные компании молодежи, излишне громко и вызывающе заявляющие о себе; перед зданием — площадь, забитая транспортом (Олег узнал «шевроле», «саабы»!), поодаль, у ярко освещенных витрин — одиночками и группками прохаживаются или стоят вызывающе одетые обоеполые «ночные бабочки» и «мотыльки», из которых старшие годились Олегу в бабушки и дедушки, а младшие — в младшие же сестры и братья. На три стороны от вокзала тянулись людные, несмотря на раннее утро многоцветно освещенные улицы. В этой режущей глаз многоцветности не было ничего от врезавшегося в память сияния радуг — кислотные цвета вызывающе кричали в глаза, бежали, сменяли друг друга, смешивались, рождая противоестественные, болезненные какие-то сочетания. Олег поднял голову. Звезд не было. И даже неистребимое Око Ночи расцвечивали воздушные рекламы — лазерные и пиротехнические.
«Неужели я все это уже видел — и не замечал?» — подумал Олег, накидывая капюшон. Холодно не было, но дул сырой ветер с неприятным запахом каких-то то ли фруктов, то ли ароматизаторов воздуха...
— Поедем на машине? — спросил Олег. Его проводник покачал головой:
— Тут близко, а машины легко отслеживаются со спутников.
— А где данваны?
— Вон там, — проводник указал на ранее не бросавшуюся в глаза Крепость. Она висела в небе над далекими окраинами, кажущаяся даже отсюда огромной и грозной. Конечно, она не висела — Олег различил скалу, судя по всему — искусственную, на которой Крепость и возвели. — Сюда они редко спускаются... Идем, идем. Если все будет нормально — еще до рассвета будешь дома.
— Дома, — невольно повторил Олег. — Пошли.
Они пересекла площадь наискось и двинулись по одной из улиц — как раз в сторону крепости. Олег невольно рассматривал лица шедших навстречу людей — вроде бы самые обычные. Многие — да что там, большинство — внешне не отличались от горцев, но и у них в глазах была какая-то настороженность ко всему и всем на свете, особенно легко читавшаяся мальчишкой, потому что он привык к таким глазам у себя в мире. Но встречались отталкивающе-неприятные лица, чисто физически неприятные: какие-то пятнистые, узколобые, широкоротые, у некоторых людей с такими лицами пальцы на руках имели одинаковую длину. Олег без объяснений понял — подарок от матери-природы за помесь с хангарами, насильственную или добровольную. На хангаров были похожи и некоторые молодежные компании — но тут уж речь шла просто о прическе или элементах одежды. От таких чаще других Олег слышал брань и такие отличались особенно вызывающим поведением.
Прошли мимо роскошной церкви, возле которой сидело множество нищих. Из дверей густо пахло благовониями и слышалось величавое пение. — Олег краем глаза увидел ряды коленопреклоненных людей. Сразу за церковью два дома стояли в развалинах, там промелькнули две девчонки, одетых до ужаса знакомо: дутые куртки, лосины, сапоги на здоровенной подошве. Олег заметил, как одна из них подала подруге знак, и та быстрым движением положила на обрез стены букет живых цветов. Обе тут же спрыгнули куда-то вглубь развалин и пропали. Мальчишка даже спрашивать не стал, зачем это — конечно, цветы предназначались тем, кто погиб тут во время восстания, развалины были свежие...
Прошли под здоровеным красочным плакатом, специально подсвеченным прожектором. Улыбающийся мальчик лет 10-12 ясными глазами смотрел на улицу. Подпись глаголицей гласила:

ПРОГРАММА «ПЛАНИРОВАНИЕ СЕМЬИ» 
ВСЯ ЛАСКА — ЕМУ ОДНОМУ! 

Сразу после этого попался на глаза второй плакат, рекламировавший контрацепцию. Это был умело составленный коллаж, изображавший попрошайничающих, роющихся в отбросах, истощенных, голодных детей. Алые буквы словно кровоточили:

ЗАЧЕМ ЭТО ИМ ?! 

Миновав целую цепочку магазинов, возле которых шныряли плохо одетые дети с блестящими глазами (как с плаката!), Олег и проводник перешли на другую сторону улицы и свернули в параллельную, такую же яркую и даже еще более людную. В одном из зданий Олег по неуловимым но ясным признакам узнал школу — наверное, у школ вообще какой-то особый запах и вид, может быть, даже одинаковый во всех частях Вселенной. Подъездную аллею тоже украшал плакат: парень обнимал девушку под надписью: «Позаботься о ней!» Ниже мельче было добавлено: «В вашем районе тоже есть пункт стерилизации — живи сегодня!"
Это была реальность мира Олега, доведенная до абсурда, почти смешная... но люди вокруг были живыми, настоящими, вынужденными жить в этой реальности!
— Сюда, — указал проводник на переулок, похожий на щель, над которой тоже распростерся плакат: весьма цивилизованного вида хангар любовно обнимал славянку (чуть ниже его ростом). Лозунг играл всеми красками оптимизма:

СЕГОДНЯ — ОДНА СЕМЬЯ ! 

ЗАВТРА — ОДИН НАРОД ! 

ПРОГРАММА «ДУШЕВНОЕ СОГЛАСИЕ»!!! 

Сразу слева в переулке надпись над одной из дверей предлагала откровенно: «У нас горяченькое с малолетками! Хангарский секс: малолетки + животные! Круглосуточно.»
— И вы это не сожжете? — не выдержал Олег. Проводник коротко ответил:
— Жжем, — и добавил. — На следующий день они открывают два.
Олег заткнулся.
Они спустились по крутой лестнице в новую улицу — с обеих сторон окруженную домами за заборами. Тут было почти тихо и пусто. В свете нескольких фонарей грязно поблескивал снег вдоль узкой проезжей части.
— Подожди тут, — проводник указал Олегу на черную стену кустов, казавшуюся сплошной, — за кустами. Через десять минут я вернусь. По возможности вообще не двигайся, понял?
— Понял, — перешагнув полосу снега, Олег встал за кусты и, повернувшись, обнаружил, что его проводник исчез.
За заборами светили огоньки и перебрехивались собаки — тут они были. Олег вспомнил, что рассказывал Йерикка — в обеспеченных семьях в моду все больше входят «электронные любимцы» вроде земных Тамагочи, только посложнее... Справа улица оканчивалась тупиком, а слева была видна перпендикулярная улица и что-то вроде остановки обществе иного транспорта. Олег ее скучливо разглядывал — С-образный павильончик из прозрачного пластика — когда услышал шум, выкрики и смех, приближавшиеся с той стороны, откуда привел его проводник.
Мальчишка успел повернуться и увидел компанию ребят — своих ровесников, человек шесть или около того — вывалившуюся из улицы. Казалось, что они водят хоровод вокруг неуверенно ступающего пожилого мужчины.
— Может, догонишь?!
— Угадай, кто?!
— Э, тебе очки не мешают?!
И прочие довольно плоские шуточки, вызывавшие, тем не менее, обвальные взрывы хохота.
По походке и длинной палке, а так же по очкам, нелепым ранним утром, Олег понял — человек слеп. Компания дуреющих от безделья балбесов не нашла ничего лучшего, как прицепиться к слепому!
Олег заставил себя сосчитать до десяти. Но не затем, чтобы успокоиться и не затем, чтобы собраться с духом. Просто нужно было оценить ситуацию. Оставаться посторонним наблюдателем он не собирался и, перешагнув все тот же снег, миролюбиво окликнул ребят:
— Парни! — и, когда они обернулись все разом, заговорил, подойдя ближе и не заботясь, чтоб его поняли: — Почему бы вам, таким суперменам, не убраться отсюда... — он с особенным наслаждением указал, куда, — и не поискать более достойных противников, чем слепой?
Со стороны казалось, что Олег улыбается — на самом деле он скалился, медленно оглядывая придурков одного за другим. Они — тоже медленно — переваривали сказанное, пытаясь понять, не комплимент ли это, и только через минуту примерно оценили это, как насмешку.
— Ты на кого скачешь? — процедил крепкий парнишка типично славянской внешности и с лицом вовсе не дегенеративным. Он сунул руку в карман расстегнутой куртки и пошевелил там пальцами...
— Уложи его!
— Ты кто такой, уродец?!
— Проломи ему башку, Вовка!
— Клади его!
Дебиловатое веселье сменилось злобой. Теперь перед ними был не слепой, над которым и в самом деле можно разве что похохотать. Этого дурачка следовало проучить — за то, что лезет не в свое дело, за наглость и за дурацкую смелость. И проучить жестоко. Впятером (а их было не шестеро) — недолго, безопасно и просто...
Только вот Олег был далеко не прежний. Прежний не полез бы в такую драку, это было безрассудно. Однако, эти пятеро ничего не знали и не могли знать о том, что он знал теперь — и Олег еще раз предупредил нападающих, искренне надеясь, что они его НЕ послушаются:
— Если не уберетесь отсюда ко всем чертям — через минуту не сможете даже об этом пожалеть.
Он ожидал, что ударит этот... Вовка. И едва не попался — ударил зашедший сбоку полухангаренок, ударил ногой в колено, и Олег понял, что его собираются если не убить, то крепко покалечить, чтоб больше не лез не в свои дела. И все-таки Олег успел — причем проделал все так, что атакующий оказался выключен из драки вообще. Погнув в сторону, Олег перехватил бьющую ногу, дернул на себя, повернул ступню и одновременно ударил по колену каблуком сверху, после чего отшвырнул нападающего под ноги его приятелям — и встретил ударом ноги в живот бросившегося на него справа, ощутив какой этот живот мягкий — ухнув, противник отлетел в сторону. Поставив блок левой под размашистый удар перескочившего через упавшего, правой — ребром ладони, без жалости — рубанул его сверху по ключице. Того перекосило, он завыл, садясь на дорогу.
Вовка ударил только теперь, мощно и точно — на пальцах поблескивала рамка кастета. Но еще да миг до удара Олег нырнул вперед, и Вовка, получив панч в солнечное, грохнулся на спину, разбросав руки; кастет слетел с пальцев.
Оставался еще один, и Олег, пружинисто распрямившись, увидел его. Он стоял шагах в шести, держа обеими руками пистолет. Невесть как попавший в руки дрожащего сопляка ТТ.
— Отойди, — голос мальчишки дрожал, как его колени, но прыгать на него за шесть шагов значило схлопотать пулю.
Олег окончательно забыл, где он и что с ним. Он был в бою, его взял на прицел враг... а еще один, постанывая, уже поднимался на ноги, держась за живот. В бою врага следовало уничтожать быстро и беспощадно.
Не сгибая ног, Олег прыгнул назад с перекатом. Треснул выстрел, пуля прошла где-то рядом, но в руку уже попал кастет. Мальчишка, стреляя, метнулся к Олегу, он мазал.
Олег метнул в него кастет. Метнул, целясь в переносицу.
Мальчишка закричал. Он сел наземь и кричал жалобно, не переставая, а Олег, вскочив, ощутил вдруг ужас. Что он наделал?! Это не война, это уличная драка, и что с того, что сопляк со страху выхватил пистолет, которым толком не умел пользоваться?! Олега ужаснула не мысль о том, что он убил мальчишку, а то, как механически, быстро и бездумно он бросил кастет — бросил, чтобы убить наверняка...
Мальчишка все еще кричал, и Олег с облегчением понял — с ним все в порядке. Нет, Олег не промахнулся — просто пистолетная отдача как раз подбросила руку, и кастет, скользнув по стволу, раздробил горе-стрелку указательный палец у основания.
Олег шагнул к тому, который вставал — и мальчишка сел от одного взгляда. Мутные от ужаса глаза смотрели на Олега беспомощно и обморочно.
Ногой отбросив пистолет, Олег сгреб парня за отвороты куртки и поднял его — обмякшего, как тряпичная кукла — к своему лицу. Отнял правую руку от ворота и вытер ее — парень заскулил от ужаса — о плечо побитого. Потом брезгливо оттолкнул его прочь, бросив:
— Не буду я о тебя мараться. Помоги своим дружкам — и убирайтесь отсюда!.. Ему сначала помоги, — Олег кивнул на мальчишку, который перестал кричать и просто сидел, баюкая руку и всхлипывая. Потом спросил резко: — Откуда у тебя пистолет?
— На... нашел, — пробормотал тот. — По... после боёв, честное сло... слово!
— Верю, — Олег убрал пистолет в карман ветровки, отбросил в кусты кастет и нагнулся к Вовке. Сперва показалось даже, что переборщил... но потом стало видно, как подрагивают ресницы лежащего и как затаенно он дышит.
— Можешь, не притворяться, — сказал Олег. — Только запомни — когда у тебя в следующий раз зачешется — найди равного себе по силам. И вспомни, как ты тут валялся, вонючий от страха, и даже глаз не осмеливался открыть, А теперь, — Олег пнул лежащего ногой в бок, — уползай отсюда, мразь! — и, повысив голос, обратился уже ко всем: — Слушайте? И запомните — самая большая на свете подлость — быть сильным за счет слабых. Запомните это так крепко, как только сможете. И у вас еще будет шанс стать людьми. Не большой, но будет — даже в этом мире! — Олег повернулся к неподвижно стоявшему неподалеку слепому: — Я вас провожу сейчас. Подождите немного, пожалуйста.

* * *

— А Йерикка был прав, за тобой нужен глаз да глаз, — заметил проводник, открывая самую обычную калитку. — Проходи, боец.
— Не сдержался, — признался Олег. Он ощущал удовлетворение после драки и даже нехорошие ощущения несколько отступили. Вместо них появилось немного нервное ожидание. — Послушайте, а куда выводит ваш канал связи?
— В город Тулу, — проводник поднялся на крыльцо, и дверь сама отворилась навстречу в темные теплые сени. Сильные руки бесцеремонно обшарили Олега, извлекли пистолет. Мужской голос настороженно спросил:
— Откуда?
— Трофей, — ответил проводник, — все нормально.
— Держи, — ТТ вернули, и Олег подумал, что подобрал пистолет просто уже из укоренившейся привычки быть при оружии... А вот правда чудно — в горах все ходят при оружии, но никто не лезет к соседу через забор с автоматом — разбираться по поводу похищенных для полевика петухов...
— Сюда.
В небольшой комнате — вроде бы кухне — обставленной тоже очень привычно, почти по-земному, стоял на столе радиоприемник, возле него, опершись на стол одним локтем, сидел молодой парень в наушниках, он быстро повторял в микрофон группы цифр, замолкал, к чему-то прислушиваясь, кивал и говорил снова. Еще один — тот, что обыскивал Олега — войдя, встал у окна, закрытого плотными шторами. На бедре у него висел штатовский автомат «кольт». Проводник Олега сразу прошел куда-то в комнату, но тут же вернулся и подал Олегу несколько пятисотенных бумажек:
— Вот, ваши, настоящие... Погоди минуту, там сейчас ждут сигнала.
— Да не надо, — попытался отказаться от денег Олег, но проводник спросил.
— А разве этот город, Тула, от твоего близко?
— Верст полтораста, — признал Олег. — Я же паспорт дома оставил, а без паспорта мне все равно никто...
— Доберешься на автобусах или пригородных, — проводник проявил отличное знание реалий мира Олега, — на это еще и больше денег понадобится, чем на скорый... Бери, не валяй дурака. Там у вас тоже утро сейчас. Температура —8 С, ветер. Шапку найти?
— Я с капюшоном, — неловко ответил Олег. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что вот сейчас и правда вернется домой. Через девять месяцев. Целая жизнь... да нет, больше, чем жизнь.
— Правда, что горцы собираются куда-то переселяться? — спросил тот, с автоматом. Олег тут же ответил:
— Не знаю, не слышал... Да и куда им?
— Говорят, — качнул стволом неопределенно сопротивленец. Радист излишне громко подал голос:
— Все, скажите там, пусть вызов дают, ЭФ к приему готов.
— Сейчас, — проводник снова вышел в комнату. Олег почувствовал, что его потряхивает — все сильнее, сильнее... Даже зубы застучали сами собой, мальчишка бросил взгляд на автоматчика, но тот ободряюще кивнул:
— Все нормально. Не ты первый, не ты, боги дадут, последний...
Дверь распахнулась. Из соседней комнаты в кухню молча и быстро полезли люди в черной униформе, с короткими автоматами на петлях, только глаза посверкивали в овалах прорезей. Олег отскочил вбок — на столе взорвался приемник, радист ткнулся в его остатки залившимся кровью лицом.
— Лицом вниз! — крикнул тот, что ворвался в кухню первым. Вместо этого Олег выхватил ТТ — быстрым и точным, как часы-хронометр, движением. Двое в масках были убиты выстрелами в лицо на месте; как и все «спецназовцы», они не привыкли, что их распоряжения не выполняются, были уверены в неотразимости униформы и диких воплей на пределе рассудка.
Только Олег видал и не этакое.
К сожалению, рефлексы подводят всех. В ТТ оставались всего два патрона — остальные расстрелял по Олегу безо всякого толка тот придурок на улице. И мальчишка еще в недоумении давил на спуск целую секунду — вместо того, чтоб действовать. Он тоже не привык — к пустому оружия.
Он успел удивиться, что не видит племени выстрелов — а вот тело почему-то отказывается повиноваться. Пол безболезненно ударил в спину, перед лицом затоптались высокие сапоги на ремнях, похожие не куты. Черная маска спросила:
— Неужели это он? Вот так удача!
Потом с невообразимой силой затошнило — и почти с облегчением Олег потерял сознание.

* * *

Два голоса твердили что-то на очень знакомом языке. Парень и девчонка. Бубнят, бубнят... Что за язык? Английский... французский... нет, не тот и не другой.
Данванский!!!
Олег чуть приоткрыл глаза, оставаясь неподвижным, хотя это и было невероятно трудно. В глазах плавала белизна. Он повел ими вправо-влево — все та же белизна. Не небесная, а какая-то больничная или вроде того. Он в комнате.
Он в плену, вот где он.
Вспомнилось все сразу. Страх, досада, разочарование и злость накатили так мощно, что он не выдержал и сел.
Куполовидное помещение. Слева от него — прямоугольный выступ в полу, покрытый зеленым матрасом, похожий на губку для ванной. Справа — унитаз, закрытый крышкой, над ним — щит откидного умывальника. Светло, но ламп не видно. Впереди — ничего нет, только желтоватый коридор и в нем стоят данванские — видно по одежде и лицам — мальчишка и девчонка его лет.
Олег прыгнул из сидячего положения. Он не собирался убивать или захватывать заложников, он хотел лишь выскочить в коридор, а там...
Его отбросило мощно и равнодушно, словно невидимой тугой сеткой. Олег перекувыркнулся от толчка и не сломал себе шею только потому, что извернулся и приземлился на корточки. Второй раз не бросился — хватило и этого унижения не глазах двух врагов, ведь так прыгают только что попавшие в клетку звери, еще не понимающие, что такое решетка и как это — отнять свободу. А он — не зверь. Значит надо спокойно...
Сидя на полу, Олег оглядел себя. Джинсы на нем остались, и легкая серая тишотка. Остальная одежда и обувь пропали, носки почему-то тоже. И пистолет, конечно. Заставив себя успокоиться, Олег поднял глаза, готовый сам улыбнуться в ответ на ухмылки данванов.
Но они не улыбались. Девчонка, сведя брови, смотрела с явным сочувствием. Парень — скорей равнодушно, но тоже без насмешки или злобы.
— Помнить мьеня? — девчонка шагнула вперед, к невидимой преграде. Указала себе в грудь: — Помнить? Ти? — она требовательно потыкала пальцем в Олега, сердито оглянулась на своего спутника: — Най драган, каусйан родйан!
— Най скивэн, — флегматично ответил парень, — скиван, траппа скиван, о'ан... Вирд вейтан драган вом герета хилмс...
— Айа! — девчонка топнула ногой. — Спейван герета, спейван вирд! Стап им биуд, хавиан! Родйан, хаусйен?!
— Я тебя помню, — сказал Олег. — Я тебя отпустил с братишкой, когда вы прятались в веси, там, в горах.
Он и правда помнил эту девчонку. И удивился, какие встречи способна подкидывать судьба. Мальчишка перевел его слова, и данванка закивала, заулыбалась, но тут же посерьезнела и тихо зашептала на ухо спутнику. Тот выслушал и без акцента, но излишне короткими фразами заговорил:
— Ты партизан. Это плохо. Еще ты с Земли. Так говорят. Нельзя оттуда быть. Только дети Данвэ могут — между звезд. Тебя станут мучить, чтоб сказал — как. Это правильно. Ты партизан. Но ей жалко. Ты ее жалел. Ей тоже жалко...
— Тебе, конечно, не жалко, — процедил Олег, усаживаясь по-турецки. Мальчишка пожал плечами:
— Она глупая. Девч... деву... они вообще глупые. Они живут тут, — он коснулся груди. — Мне она нравится. Она просила, я пришел. Ты — все равно мне...
Девчонка снова его перебила, начала что-то многословно доказывать. Парень скривился — малоподвижное лицо данвана стало спешным от этой гримасы. Отмахнулся. Девчонка снова, топнула ногой, и он повертелся к Олегу:
— Она — дочь Капитана. Вы так называете. Она будет просить, чтоб тебя отпустили. Глупо, — парень шевельнул бровью, — тут сидят только партизаны, их не отпускают. Их всех убивают.
Он сказал об этом спокойно и хладнокровно. Олег поднялся на ноги и подошел вплотную к невидимой преграде.
— Скажи ей, что она хорошая, — улыбнулся он.— Скажи ей, что я ей очень благодарен, но что за меня просить не надо.
Данван перевел не сразу. Он довольно долго мерил Олега взглядом с прищуром, потом, не отрывая от него взгляда, перевел. Девчонка затараторила, парень на нее прикрикнул и, взяв за руку, потащил прочь. Она не слишком упиралась, но, обернувшись, крикнула:
— Я просить! Оттец тьебя отпустит!
Олег поймал себя на том, что все еще улыбается. Интересно, мать Чужого не была похожа на эту девчонку? Может быть, она тоже когда-то пожалела взятого в плен славянина... Олег тряхнул головой. Не расслабляться! Никто его отсюда не отпустит и не вытащит. Похоже, это все. Олег отошел, к лежаку, повторил вслух:
— Все, — и помотал головой. Слово оказалось страшным, у него был вид бездонного колодца, из которого выползал Страх. Мальчишка с неожиданным отчаяньем огляделся. Что, неужели и правда — все?! Больше не будет ничего, совсем ничего: ни весны с зеленой травой, ни Бранки, которую он познакомит с родителями, ни лета, ни огромного количества других лет, которые у него были в запасе еще несколько часов назад?! — Не хочу, — сказал Олег. И подумал: отвечу на все вопросы, все скажу, о чем спросят, сам расскажу — мне же всего пятнадцать лет, я хочу жить! Просить буду, умолять — не могут же они не пожалеть?
Олег подошел к умывальнику, откинул его, пустил воду и под ее журчание тоскливо подумал: обманываю сам себя. Сказочками обманываю. Скоро (или нескоро, это не важно) придут. Отведут его куда-то и будут пытать. А он будет молчать, потому что НЕЛЬЗЯ рассказывать то, что он знает. И через несколько дней он умрет от пыток.
Ах, Бранка-Бранка, вот и погубила, нас с тобой наша любовь. Если бы я ушел раньше, не дожидаясь, когда за мной приедут, ушел через Дорогу! Но... что теперь.
Как говорил незабвенный Питер Пэн: «Может быть, смерть — это самое великое приключение.» Олег запретил себе надеяться и стал ждать. Стоя возле работающего умывальника, все равно — чего. Еды, допроса — чего угодно. Он больше не боялся. Все-таки он немало умеет. Больше, чем они могут себе представить.
И пытать себя он не даст.
В коридоре все время было пусто, оттуда не доносилось звуков, словно во всей тюрьме и был один заключенный. Поэтому шаги Олег услышал издалека — и чутьем понял: за ним. Оторвался от стенки, закрыл воду, закинул на место умывальник. На миг мелькнула глупая надежда — любящий отец упросился... Но у входа возникли двое данванов — в полной форме, хорошо знакомой по войне. Отличали их только две вещи: золотые фигурки грифонов на шлемах и яркие, красные с черным и золотым, наплечники. Офицеры? Да нет, скорей уж — гвардейцы какие-нибудь. Один из них провёл ладонью в гофрированной краге слева от проема и указал стволом — выходи. Второй держался сбоку и сразу взял Олега на прицел, едва тот переступил порог камеры.
— Боитесь? — зло спросил мальчишка. Данваны не отреагировали, только тот, сзади, механически приказал:
— Выходи.
Открывавший дверь пошел справа и чуть впереди, указывая путь. Пол под ногами пружинил. Олег пытался разглядеть, что в других камерах — они тянулись по обе стороны коридора — но почему-то не получалось, как он ни сосредотачивался: глаза скользили мимо, а при попытках сфокусировать зрение все расплывалось в цветные пятна. Это было так неприятно, что в конце концов Олег оставил эти попытки.
Броситься на них? Это ничем не хуже...
Крутнувшись на пятке, Олег врезал правой ногой под дых тому, кто вышагивал сзади, перехватил руку с оружием у развернувшегося второго и в полуприсяде отправил через себя, навалился сверху, изо всех сил, в падении, гвозданув локтем по маске. Схватился за рукоять ножа на поясе, но немедленно выпустил — оказавшийся на ногах первый целил в лицо сапогом. Поймав ногу, Олег рванул ее вверх, подсек вторую, рубанул ребром ладони в промежность и еще раз добавил в маску лежащему. Еще год назад он и не подумал бы драться с двумя двухметровыми мужиками, сейчас — получалось, и неплохо. С обоих концов коридора бежали еще данваны. Олег вырвал нож из ножен, задержал на миг дыхание и ударил себя в грудь слева, меж ребер.

* * *

...— Неплохо тебя накачали. Ведь еще бы чуть — и зарезался.
Голос принадлежал человеку, стоящему у огромного панорамного окна, занимавшего две трети стены овального кабинета, чем-то похожего на рубку космического корабля из фантастического боевика. Сходство усиливал изогнутый латинской S стол, одну половину которого занижала плотно установленная разнообразная аппаратура, а возле другой стояла кресло с высокой мягкой спинкой. На уровне человеческого лица стену опоясывали висящие картины: эпизоды боев на разных планетах, парады, эскадры в космосе, портрет невероятно красивой женщины, осыпанной драгоценностями, словно искрами звездного света — ее голову венчала корона в виде головы и крыльев грифона. За панорамным окном плыли редкие облака и светило весеннее солнце.
— Тут хорошее солнце, — сказал огромного даже для данвана роста человек в красно-белом с черно-золотыми обшлагами и воротом мундире. Кроме нет и Олега больше никого в кабинете не было. — Когда я только начинал службу, меня послали на Торкаан. Великолепная планета. Вместо неба — постоянные облака. Духота. Жара. Влажность сто процентов, все постоянно мокрое, никакие поглотители не спасают. Кроме того, нас там любили так же, как и везде. Но это оказалась хорошая школа.
Олег только теперь сообразил — сознание работало с заминкой, от парализатора, что ли? — что он привязан к креслу. Запястья к поручням, щиколотки — к ножкам. Привязали его свободно, но плотно, и не веревками, а широкими пластмассовыми ремнями. Попробовав, мальчишка отчетливо понял — не порвать.
Человек повернулся. Олег впервые видел данванского офицера не в боевой, а в повседневной, форме — и признался себе, что это величественное зрелище. Чем-то данван напоминал английских офицеров с иллюстраций к книгам Киплинга. То ли очень правильным лицом, то ли холодными глазами, то ли выправкой. Интересно — предки данванов — не всякие там англы и саксы?
— Вы... — Олег заперхал, кашлянул громче и начал заново: — Вы Капитан крепости?
— Нет, хотя это его кабинет, — охотно поддержал разговор данван. Он говорил на чужом языке совершенно свободно и легко. — Я им пользуюсь по праву старшинства. Видишь ли, Олег Марычев, я — анОрмонд йорд Виардта по кличке «Палач».

* * *

Нельзя сказать, что Олег не удивился. Он поразился — но умело скрыл свои чувства. Очевидно, данванский главнокомандующий ожидал именно такой реакции, потому что одобрительно кивнул:
— Хорошо держишься. Твой дед был бы доволен.
— Тут и шагу нельзя ступить, чтоб не наткнуться на знакомых моего деда, — сказал Олег, пытаясь понять, что у чего за спиной? Есть там кто-нибудь? Там дверь? Или что?
— Почти так, — согласился йорд Виардта. — Во всяком случае, мы однажды имели длительную беседу. Он в основном спрашивал, но в конце мы сбились на отвлеченные темы. Потом он отдал приказ меня расстрелять... впрочем, я не держу на него зла. Попадись он мне в руки — я бы то же сделал лично.
— Однако — вы живы, — заметил Олег. Данван улыбнулся:
— Огорчу тебя... или обрадую? Не благодаря доброте твоего деда. Я самым вульгарным образом проломил голову одному конвоиру, его штыком заколол второго и бежал.
— Очень жаль, — с чувством добавил Олег.
— Конечно, — согласился данван. — Но жить очень хотелось, а со взятыми в плен детьми Данвэ ваши борцы за свободу не очень церемонились. Так что я действовал по обстоятельствам. Ты, кстати, тоже? Оба моих гвардейца на лечении. Я оценил то, что ты с ними сделал — голыми руками.
— Я вижу, что вы это оценили, — Олег пошевелил кистями рук. И неожиданно спросил — секунду назад ему самому этот вопрос и в голову не приходил: — Где находится ваша планета?
— Невзгляд?.. — данван поднял руку, указывая в окно, но Олег перебил его:
— К черту Невзгляд! Это ваша база, вроде Звезды Смерти... — йорд Виардта поднял руку и взялся за подбородок. Спросил:
— У вас все еще смотрят этот фильм? Про звездные войны?
— А вы его видели?! — не выдержал Олег. Данван кивнул:
— Я три года жил на Земле... в США и СССР... Кажется, мы удивляем друг друга. Я не жалею, что приказал не убивать тебя... Данвэ далеко. У вас нет названия ни для этих звезд, ни для этих созвездий — они не видны с Земли. Когда наши предки уходили по Дорогам, они отыскали хорошую планету, им повезло.
— И вы стали давить остальных, чтоб больше не повезло никому? — тихо спросил Олег. — И начали с Земли? С моей планеты?
— Ее мы нашли шестьдесят лет назад, — возразил йорд Виардта, — когда нам в Мире на голову свалялись эти безумцы из Германии. До этого мы даже не подозревали, что на Мире уже до них были русские и что они еще в начале XX века построили телепортаторы. Мы до сих пор бьемся над их секретом! Но, конечно, мы сделали все для того, чтобы блокировать твою планету и ее развитие.
Олег довольно долго молчал. Ему хотелось есть и пить. И он был уверен, что йорд Виардта предоставит и то и другое, стоит лишь попросить. Вот просить-то и не хотелось...
— Я не понимаю, — признался Олег. — У вас есть межпланетные корабли. И, наверное, не одна планета принадлежат вам. Зачем вам лезть в дела других? Космос огромен. Там тысячи планет, их хватит на всех!
— Не так их и много, — вздохнул данван, прохаживаясь по кабинету. Его сапоги поблескивали серебряной отделкой. — Мы нашли двадцать три, на которых могут жить люди. На трех из них уже были свои цивилизации, нечеловеческие. Одна из них даже вышла в космос. Теперь её нет больше... И на восьми — считая тут и Землю — живут потомки выходцев отсюда. Ваша Земля из них — самая высокоразвитая. Но мы не исключаем, что таких планет и правда немало еще...
— А как же зеленые человечки? — не удержался Олег. Данван не удивился:
— Бред... Как это у вас говорят — утка, которую мы и запустили, и откармливаем по сей день, чтобы люди опасались космоса.
— Ну так я и не понимаю, — вернулся к прежнему разговору Олег, — зачем вам захваты? Традиция? Вот тут, на Мире — вы же тратите вредя, деньги, вы же сами погибаете, в конце концов, вы же не бессмертны! Какова ваша цель?!
И вот тут Олег в самом деле получил — получил сокрушительный удар, от которого не сразу оправился:
— Мир, спокойствие, благополучие в едином цивилизационном пространстве и для всех, — спокойно ответил йорд Виардта, — без дурацкого развития народов, которое приводит к истребительным войнам, без границ, политых кровью с обеих сторон, без дикарских табу, усложняющих жизнь. Или... — йорд Виардта осекся, внимательно посмотрел на мальчика и неожиданно мягко улыбнулся, — или ты поверил, что мы такие упыри-кровососы, беспощадные завоеватели, только и мечтающие уничтожить на этой планете все народы? Так тебе нас живописали горцы? — он засмеялся. — Вот уж дикость несусветная! Зачем нам это? Ради полезных ископаемых? Полно незаселенных планет, где их можно добывать автоматами... Кстати, рабы нам не нужны по той же причине — у нас хорошо развита робототехника. И хлопот с ней меньше. Земля? Проблемы перенаселения у нас давно не существует...
— Тогда зачем? — с трудом выдавил Олег. Ему стало плохо при мысли, что он... нет, только не это!
— Затем же, зачем и ты, — дружелюбно ответил данван. — Из чувства жалости и желания помочь. Только ты — вы все — ничего об этой мире, не знаете и совершаете ошибки, все ставя с ног на голову. Мы потому и «придерживаем» Землю. Нам не нужны лишние заботы с вашими романтиками, которые ломятся в этот мир с автоматами — «освобождать порабощенных». А решают все просто: раз эти нам симпатичны, то они и правы. Примитивно, а главное — приносит такая установка массу бед всем вообще. Ваша помощь спихивает обратно в болото, в дикость, грязь тех, кого мы оттуда тащим...
— Не верю я в ваше бескорыстие, — тихо сказал Олег, глядя в сторону.
— А в свое веришь? — с насмешкой спросил йорд Виардта. — Так почему отказываешь нам в праве на него? Хотя — ты прав. Государства — не люди, они не позволяют себе бескорыстия. Мы делаем это и ради себя. Пусть лучше цивилизации движутся вверх под нашим контролем, чем самостоятельно. У вас же была Германия — если бы не твоя страна, она бы развилась в такое... А у нас была Даггарда — правда, ее обитатели не были людьми, но хлопот они нам причинили множество. Я уже упоминал про неё. Я был еще мальчиком, когда мой отец и старший брат погибли в составе нашего посольства на этой планете — убитые вероломно и с поистине нечеловеческой жестокостью. Зачем нам такое снова? Вот появляетесь вы. Ты конкретно. Что ты видел, чтобы сделать выводы? Слишком усердные дикари на нашей службе. И горстка других дикарей, слишком упрямых, чтобы принять наш мир — отличный от привычного им. Не худший — всего лишь ОТЛИЧНЫЙ.
— Я видел и город. Этот, — возразил Олег.
— Он почти такой же, как и города твоей родины, — парировал йорд Виардта. — Не переоценивай наше влияние — там все-таки правим не мы. Но они похожи — Хариан и твой Тамбов. Иди Москва, или Нью-Йорк — похожи. И это ВЫ их такими сделали. Они — не в нашем протекторате.
Олег смотрел в пол. Йорд Виардта не бил словами, нет. Он не торжествовал, не доказывал, он просто говорил — негромко и чуть сожалеюще.
И возразить ему было нечего.

— А ты знаешь, что такое правда? 
— Конечно, знаю. 
— Что? 
— Понимаешь, Вольг... если кто этого не понимает, не видит — ему не расскажешь, не объяснишь. Как слепому от рожденья рассказать про солнце? А зрячему выколи глаза, брось в поруб — он все одно знать будет, какое оно есть!... 
— Знаешь, у нас говорят, что, если хочешь видеть правду и справедливость — надо смотреть сразу с обеих сторон. 
— А глаза не разъедутся — с обеих сторон смотреть? Ты, Вольг, так не говори. Не думай даже так... Оглянуться не успеешь, как душу запродашь. 
— Дьяволу? 
— Данванам. Это ж их наука — мол, нету на свете ни добра, ни зла, а верней — нужны они друг другу, чтоб равновесие в мире было... А коли нужны — так и равны. А коли равны — так и равноценны. А коли равноценны — так одинаковы. А коли одинаковы — так зачем, статься, добро защищать?! 

...Быстро же он тебя окрутил, Вольг Марыч из племени Рыси!!!
— Я знаю ваш мир, — твердо сказал Олег, поднимая глаза. — Вы сказали правду — он похож на мой. Я вырос в таком... или почти таком. «Без границ и без табу», а на деле — без совести и памяти. Их вы называете атавизмами, да? И я достаточно умен, чтобы понять — не всякую землю выгодно превращать в протекторат. Проще и надёжней завоевывать души. И растлевать их — чтобы обезопасить себя от конкуренции. Вот это и есть ваша настоящая цель. Для тех, кто послабее — вельботы и ливневики, наемники и несчастные полуроботы. Для тех, кто посильнее — квадратная музычка, абстракционизм и сексуальная революция... Удивлены? Я начитанный мальчик. И то, что вы мне тут впаривали, я тоже читал. Даже когда-то любил. Детские сказки-модерн — юный герой попадает в другой мир и очертя голову ввязывается в борьбу за справедливость, как он ее понимает, а через какое-то время оказывается, что понимал он ее неправильно, что правы — или неправы! — обе стороны, что правд не одна, а две или даже больше, что нужно уметь понять и простить... Не по вашим ли заказам эти книжки кропаются?.. Хотя — ладно. Это не мой случай. Я свою правду не с пола подобрал. И я знаю, что она — ОДНА и есть, а все остальное — Кощеев морок, как дикари с гор говорят. Татуировку видите? И я такой же дикарь, потому что не нравится мне ваша цивилизация. Максималист я. Это типа подростковое, наверное, но пока я твердо знаю — ЕСТЬ абсолютное добро и абсолютное Зло. Я твердо знаю — я на стороне Добра. И когда я убивал одного из ваших — я не испытывал ничего, кроме самого искреннего наслаждения. Тех, кого вы обманули, я жалел. Или презирал, но все равно жалел. Вас я — НЕНАВИЖУ.
Олег умолк и услышал, как дышит — неровно, сорванно, будто готовясь заплакать. Но горло перехватили не слезы — ярость.
— Ты все сказал? — спросил йорд Виардта хладнокровно. Но Олег ЧУВСТВОВАЛ его сдерживаемое бешенство, как чайки чувствуют бурю. И, хотя понимал — ему это бешенство грозит жуткими вещами — все-таки улыбнулся и ответил:
— Не все. Вы знаете, что такое Верья? Вы, палач, убивший десятки тысяч людей знаете что-нибудь о них? Верья — это все. ВСЕ. Боги. Предки. Потомки. Земля, на которой живет мой народ. И я сам. И великое право строить жизнь так, чтобы не было стыдно перед собой, а значит — перед всем, что есть Я. Перед богами, предками, потомками и землей. И еще это значит, что я — БЕССМЕРТЕН. Постарайтесь это понять, хоть это и нелегко. А то, что проповедуете вы, я тоже знаю. Это право не СТРОИТЬ, а ПРИСТРОИТЬСЯ в жизни так, чтоб было сытно. И больше ни о чем не думать. Ни о каких табу и обычаях — на кой они, живем-то один раз и для себя! А самое поганое — что вы заставляете других жить так, а сами живете иначе. Совсем иначе. Дурачите других. Вы — честные, умные, храбрые, красивые — превращаете людей в подонков, глупцов, трусов и уродов. Страшнее этого и выдумать нельзя. Потому вы и подцепили на Земле христианство, потому оно у вас и шагает в ногу с наркотиками. Вам нужны люди, которые верят, что они не дети бога, а его стадо. Стадо, которое можно стричь и гнать, куда захочется. А держать лучше всего на коленях, чтоб ввысь не тянулись... Заражать радиацией, ставить опыты над детьми, культивировать тупость, как норму жизни...
— А ты веришь в богов? — спросил йорд Виардта. — В ТЕХ богов?
— Да, — ответил Олег. — Верю. И в совесть, которая голоса мертвых. И в то, что боги и совесть — это я. Поймите это, если можете — Я. И вам надо спешить, анОрмонд йорд Виардта. Вы можете опоздать навсегда.
— Где Радужная Дорога? — спросил Палач.

* * *

Олег понял, что переборщил, открылся перед противников, который владеет мечом гораздо лучше.
— Я не знаю, — ответил он. — Если б я это знал — я бы вернулся по ней домой.
— Логично, — сказал йорд Виардта. — Именно поэтому я тебе не верю. Мы сами... не очень любим логику — именно поэтому и летаем к звездам. У вас, славян, с нею тоже взаимная неприязнь. Думаю, — данван подошел вплотную и наклонился, — ты ЗНАЕШЬ, где Дорога. Может быть, ты сам ее и нашел.
Светлые глаза данвана затягивали, как омуты, как странное болото. И лишь в последний момент Олег сумел — уже почти инстинктивно! — вытолкнуть из своего разума цепкие пальцы. Йорд Виардта вскрикнул и отшатнулся — похоже, Олег сумел его «ударить».
— Вот оно что, — процедил Палач. — Во-от ты КТО. Это... этого не может быть... но это есть... Где Радужная Дорога, слим ценав?!
— Красть — плохо, — заставил себя улыбнуться Олег. — Святые — святы. Подонкам — бой.
— Жаль, — отрубил йорд Виардта. — Ты все равно будешь делать то, что я скажу и говорить то, что мне нужно. Только через боль и страх.
— Жаль, — повторил за ним Олег, — что я не увижу вашу планету. Было бы интересно. Не все же у вас такие... фашисты. Да и в космос вы, наверное, вышли просто потому, что мечтали о звездах...
Данван отошел к столу и что-то приказал негромко, нагнувшись к приборам. Олег заставил себя успокоиться, потому что понял — начинается. Ну что ж, он сам этого добивался. И знал, что это начнется...
...Мамочка, родная, как страшно!!!
Сбоку появился офицер — моложе йорд Виардты, в таком же мундире, с самым обычным дипломатом. В его глазах Олег с холодком прочел любопытство — как у ученого, в чьи руки попала редкая бабочка. Бабочкой был он. Олег Марычев, пятнадцати лет.
Данваны заговорили. Олег сидел, пробовал ремни и клял себя за то, что не попросил кого-нибудь из ребят позаниматься с ним как следует этим языком. Потом молодой офицер раскрыл на столе «дипломат» и повернулся к Олегу.
В правой руке у него был пятикубовый шприц. Смешно — земной, русский «Луер», дешевка. Смешно, смешно... вот и думать про смешно. Значит они не будут бить или жечь огнем. Какой-нибудь пентотал натрия или еще что. На подростков действует в ста случаях из ста, у них не устоялись жизненные мотивация и позиция, так Олег читал в одной книжке. Кажется — «Своя разведка»...
Страшно. Мне страшно.
Как же заставить себя умереть? Это было все, чего он хотел в тот миг, потому что изнанкой этого неумения оказалось невольное предательство своих. Племени. Бранки. Друзей. Деда. СВОИХ. Мысли о смерти были не такими страшными, как мысли о предательстве, которое он совершит.
Сто из ста. Сто. Не 99. Не 99,99. Сто.
Сто.
Хоть ты Зоя Космодемьянская, хоть Шура Кобер. Наркотик — это не гестаповцы с плетками, ему плевать на героев и трусов.
Сто. Из. Ста.
— Ардлоо — предупреждающим тоном сказал йорд Виардта, подбородком указывая не Олега. Второй данван кивнул и с силой положил ладонь на лоб Олега, прижав его голову к спинке кресла. Это он сделал напрасно. Олег не собирался сопротивляться, тратить силы на бесполезное. С отчаянной решимостью мальчишка готовился бороться с наркотиком. У взрослых, говорят, как-то получается. Что же там было написано?.. Нужно сосредоточить внимание на чем-то реальном — звуке или предмете... а если — когда? — захочется болтать, надо говорить любую чушь, не умолкать. Хоть стихи читать, хоть петь частушки или вспоминать школьные годы чудесные...
Он сжался от омерзения, когда игла вошла под правый глаз, но это оказалось почти совсем не больно. Данван ловко выдернул шприц, быстрым движением швырнул его куда-то в сторону, за спину Олега, и отошёл к Палачу, удовлетворенно ему что-то сказав. Оба офицера встали у стола, не сводя глаз с мальчишки, сидевшего в кресле.
Олег тоже ждал. Потом неожиданно для самого себя рыгнул... и еле успел вывернуть голову вбок — его стошнило так, что забрызгало даже стенку
— Зоу?! — раздраженно и нетерпеливо спросил йорд Виардта. — В'оу инка?! Деад им?
— Ви найс усфилма,— ответил офицер. — Каусйан унс, а?
Йорд Виардта сделал раздраженный жест...
...После шестого укола, когда пустой, выжатый желудок отозвался желчью, смешанной с кровью, и Олег косо повис в кресле, потеряв сознание, с закаченными глазами и нитями густой слюны, тянувшимися из углов губ, медик аккуратно закрыл дипломат и пожал плечами:
— Ничего не выйдет. Он буквально выблевывает все, что я в него закачиваю. Не могу это объяснить с медицинской точки зрения, но это факт. И кстати, далеко не первый подобный случай, как вы знаете.
АнОрмонд йорд Виардта пробежался по кабинету, сжимая и разжимая кулаки. Остановился возле портрета красивой женщины:
— Проклятье! Давно нужно было устроить охоту на волхвов, это их штучки! — он подошел широкими шагами к Олегу, ударил по щеке так, что голова мальчишки даже не качнулась, а отлетела на другое плечо: — Кто тебя обучал?! Сонмир?! Буеслав?! Радонег?! Кто?! — закричал он по-славянски.
— Ни... кто... — еле расклеивая губы и давясь, отозвался Олег.
— Врёшь!!! Говори, щенок!
— Рысенок... или волчонок... Щенков поищи... в других местах, придурок...
Кулак йорд Виардты врезался Олегу между глаз. Мальчишка булькнул, подавившись хлынувшей ртом и носом кровью, и обвис снова.
— Если вы его убьете, вам станет легче? — поинтересовался медик. Йорд Виардта, успокаиваясь, ответил:
— Вы решили сегодня все за него заступаться? Представляете, за него уже просили! Дочь йорд Зоу. Говорит, что этот мальчишка, ее когда-то спас.
— Не когда-то, — поправил медик, — а во время крушения экскурсионного вельбота. Помните, была недавно такая шумная история, глава «Дильте ордсто» покончил с собой...
— Так что, и вам эта упрямая скотина по душе?!
— Нет, но он мне любопытен... Из любой боли он, похоже, способен выскочить. медикаментозное воздействие отторгается организмом — это же просто чудо! Если бы удалось раскрыть этот секрет...
— Что нам делать с этим чудом?
— Ликвидировать, и поскорее, — равнодушно ответил медик. — Такие очень опасны.
— Он знает кое-что очень важное, — возразил йорд Виардта. — Я, пожалуй, отдам приказ воздействовать на него физически...
— Потеряете время, — позволил себе улыбку медик.
— У меня есть умельцы, против которых ему не поможет никакая блокада.
— Я не об этом... Неужели вы не ведите, что он ПРОСТО НИЧЕГО НЕ СКАЖЕТ? Любые ваши умельцы тут бессильны.
Йорд Виардта еще раз бросил пристальный взгляд на висящего в ремнях мальчишку. И понял правоту врача. Допросы будут потерянным временем, это так.
— Ну нет! — сузил он глаза. — Физические мучения ему не страшны — пусть. Но я его не убью! Я отдам его хангарам, и те продадут скотину на юге в рабство, где он еще раз сто проклянет свое упрямство и свою выносливость!
Медик наклонил голову. Он остался при своем мнении, но зачем заявлять об этом вслух? А из-за Хребта Змея и вправду еще никто не возвращался.

* * *

Бывают рабы, которых боятся хозяева.
Что его боятся, Олег понял еще на небольшом пограничном аэродроме (или как тут это называется?), когда его вместе с тремя десятками других подростков-горожан выпихнули на потрескавшийся горячий бетон. Тут было нестерпимо жарко, неистовое пекло лилось с неба, и бетон обжигал ноги.
Тут, у северного берега озера Хегаал, лежал другой мир. Казалось, время остановилось в раннем средневековье. Данванам было наплевать на своих рабов-хангаров глубоко и надолго, они не пытались их ничем и никак «облагодетельствовать» — может быть, потому, что ханагры и сами неплохо справлялись с этой задачей?
В этом Олег убедился еще в пути. До ближайшего города — Ырганды — было два дня пути по границе между степью и лесом, старой дорогой, вымощенной квадратными плитами. Вдоль дороги лежали скелеты, и их было много. Очень много.
Скованную за шеи партию по ночам не расковывали, а Олег оказался в ее середине, и его добавочно запихнули в колодку с отверстиями для шеи и рук — тяжелую и натиравшую плечи. Кроме того, в ней страшно неудобно было спать. Но его ни разу не ударили, хотя плечи и спины остальных мальчишек уже к первому полудню были исполосованы следами плетей. И даже когда набивали эту колодку — держались так, словно перед ними был опасный зверь, от которого вовремя нужно успеть отскочить, случись что. Он то и дело ловил на себе опасливые и злобные взгляды, замечал, как хангары часто касаются, проехав мимо него, оберегов, гроздьями висевших где только можно, слышал краем уха шепот «мулдус». Это значило «колдун». По-моему, новые хозяева и сами были не рады, что данваны навязали им Олега.
Он не обольщался относительно своего положения. Именно из страха его и убьют. Запугают себя настолько сильно, что зарежут или зарубят. Надо было бежать, но такой возможности не было. Железную цепь не порвешь. И Олег шел со всеми, ел, что дают и напряженно думал.
Ребята, скованные с ним, были в большинстве случаев элементарно похищены из дома. В товарищи по побегу или плену они не годились — на всех уже «отплясалась» вовсю данванская «цивилизация», каждый из них думал только о себе, охотно притаптывал соседа, если тот был послабее и до судорог боялся хангаров, которым этот страх доставлял невыразимое наслаждение. Трудно было поверить, что вокруг — тоже славяне. Впрочем, оно и понятно. Храброго и решительного не украдешь, как цыпленка. Да и не для рабства крадут такого — а просто чтобы убить будущего возможного лидера сопротивленцев (и вылавливают из реки, находят на пустыре обезображенные трупы, которые охрана правопорядка списывает на «маньяков»). Или — чтобы превратить такого в хобайна.
А сюда попадают те, кто уже готов к рабству. Кто уже раб в душе. Или те, кого сознательно хотели подвергнусь этакой «отсроченной смерти» — но таких, кроме Олега, тут не было...
... Что такое хангарский город? Он огромен. Над городом возносятся пышные храмы, в которых ревут гонги. Ырганда не более и не менее мерзок, чем любой другой хангарский город его пошиба и масштаба. Ночью он, как две капли воды, похож на «Город страшной ночи», так жутко и талантливо описанный Киплингом в одноименном рассказе — но ночь, по крайней мере, скрывает то, что люди неискушенные называют «колоритом», а те, кто поближе знает жизнь таких городов — адом.
Построенный в форме ромба с наискось стесанными острыми углами, Ырганда раскинулся вокруг холма. Одна стена опоясывает сам город, вторая — выше и не глинобитная, а каменная — дворец сюууджи — правителя, высяшийся рядом с храмом Чинги-Мэнгу, в центре, на холме, Население — более двухсот тысяч полузверей, столько же тощих собак и миллиарды мух, блох, крыс вшей и навозных червей, считающих — не без оснований! — город своей законной вотчиной.
Ырганда богател не только на работорговле — ей толчок дали данваны, начавшие поставлять через Змеевы Горы (Гаан-Шоог по здешнему) рабов. Древнее богатство его составлял озерный жемчуг с отмелей озера Хегаал. Но представьте себе, какая тошнотная вонь несется на город от свалок за стеной, где разлагаются выпотрошенные жемчужницы, где сотни нищих роются в этой гниющей массе, выискивая товар «посвежее», сражаясь с крысами и благословляя Чинги-Мэнгу за его доброту!
На людных площадях и широких улицах торгуют крикливо и навязчиво сотни лавок и лоточников. Проезжают бронированные отряды стражи; кое-где данваны несут над толпой свое холодное величие; вихрем проносятся конные гонцы, лупцуя плётками толпу и стаптывая неповоротливых, неловких, нерасторопных, увечных; рядами сидящие вдоль стен нищие выставляют напоказ раны и увечья такие ужасные, что не знаешь — вывернуть ли кошелек в подставленную чашку или бежать прочь, сломя голову, причем трудно понять — настоящие ли это увечья или искусная подделка для возбуждения жалости (а больше — любопытства, жалость редка среди ханваров); стайки «детей улицы» носятся в толпе, получая пинки, удары и проклятья, готовые украсть, попросить, отобрать; верблюды и лошади плывут над людскими головами вместе с хургами — неповоротливыми исполинами в костной броне, которых ловят и приручают на южном берегу залива Хурагэн — таща грузы, грузы, грузы... на рынке рабов у подножия второй стены можно найди все, что угодно: от дешевой и тупой рабочей силы до славянских мальчиков «для забав», от домашней прислуги до танцовщиц, годных ко двору хаанна. Над всем этим — непроницаемое облако вони и мух... В закоулках, где гниют отбросы и трупы, где с писком шарахаются из-под ног, разбрызгивая лужи помоев, громадные крысы, таятся до поры беспощадные, кошмарные болезни — чума, холера, тиф, проказа, язва, один вид больных которыми должен заставить людей отшатнуться от этого жуткого места. Между тем — и здесь живут люди!!! Они рожают детей!!! Они что-то едят!!!
Ни один из городов средневекового славянского мира даже в худшие свои времена не был так велик, богат, пышен, страшен, беспощаден и безжалостен, как Ырганда — далеко не худший город Ханна Гаар!
А теперь представьте себе, что вы в этом городе. И вы в нем не на время. Вы даже не его житель. Вас там... ПРОДАЮТ.
...Продавали с хрестоматийного помоста, чтобы все видели, какой товар выставлен на продажу. Славяне утонула в массе самих же хангаров — своими сородичами эти существа торговали с абсолютным хладнокровием и без каких-либо комплексов — но в первую очередь покупатели расхватали именно славян.
Однако, Олег остался сидеть на темных от времени досках. На чего косились. Кое-кто издавал завистливые звуки, похожие на посвистывание змеи, Но желающих купить не находилось — а все разговоры между конвоирами и потенциальными покупателями, похоже, сводились к взаимным оскорблениям и явному нежеланию покупать рослого мальчишку с полудесятком шрамов на худощавом мускулистом теле, жутковатой татуировкой на груди и вовсе не рабским взглядом.
Солнце пекло беспощадно. Хотелось пить, а еще больше — сломать колодку и проломить головы всем, до кого успеешь дотянуться. Этот вариант пока что был недоступен, но его Олег обдумывал с особым наслаждением. Время текло мимо равнодушной рекой. Временами Олег обводил толпу взглядом, надеясь увидеть хоть одно человеческое лицо — не хангара и не раба. Пусто. Никого. Подкатывали тоскливые мысли о том, что он был в одном шаге от дома. В одном шаге! И что будет с ним дальше? Неужели все-таки смерть, будь она неладна?!
Он сморгнул пот и еще подумал — если суждено вырваться, он не перестанет воевать. Со всем этим воевать НУЖНО. Это так же необходимо, как подметать полы в доме. Если горцы ушли — это еще не значит, что борьба окончена. Горы стоят и леса зеленеют — и тут, и на Земле. И он ЗНАЕТ людей, на которых можно положиться. И ЗНАЕТ, как обращаться с оружием. И ЗНАЕТ пути. А больше ничего и не надо.
Хангары вокруг неожиданно засуетились, залопотали громче, хотя и так гам от них стоял невыносимый. Впечатление создалось такое, что они стараются отхлынуть с середины проезжей части. Олег насторожился — и через миг понял, что слышит песню. Четыре или пять мальчишеских голосов слаженно выводили:

— Амис ана прияс —  
Вит айта, на фари, 
Сам Вайу йати, 
Басийа Вайу! 

— а мужские голоса гортанно подхватывали:
— Аой! Аой!
— Уйаны, — подался назад, к своим, стоявший с краю помоста хангар, все тут же положили руки на рукояти сабель и стиснули их. А Олег увидел едущих анласов.
Три или четыре десятка их шагом ехали через толпу, которая раздавалась перед всадниками быстро и легко. Под анласами были могучие рыжие кони-гиганты, двигавшиеся тем не менее мягко и стремительно. Всадники сидели на конях без доспехов, в одной поддоспешной коже, штанах, жилетах-вестах и сапогах с завязками, подбитых сталью. Непривычно прямые ноги — вставлены в низко опущенные стремена, рыжие волосы — заплетены в косы, спускающиеся на грудь. Доспехи они, как видно, везли в сумах, но слева у седел висели треугольные щиты, на поясах — длинные мечи и большие ножи, за спинами — большие луки с натянутой тетивой и тулы со стрелами. В правой руке каждый держал пику с граненым наконечником, длинным и узким, как игла, уперев конец древка в носок ноги. Анласы блистали браслетами, ожерельями, обручами на волосах, посматривали вокруг презрительно, но добродушно, с усмешкой, и пели. Запевали едущие впереди несколько парней-ровесников Олега, а припев дружным хором подхватывали остальные.
Отряд поравнялся с помостом. Олег смотрел на всадников с тоской и неясной ему самому надеждой, понимая, что он им не нужен и не важен. Если бы он мог окликнуть их на анласском!..
Среди мальчишек крайним к помосту ехал анлас — не рыжий, как большинство остальных, а с волосами светлее, чем у Олега — практически белобрысый. Конь под ним так и ходил, вскидывая голову и задом напирая на оказывавшихся слишком близко хангаров. Успокаивая его одними коленями, анлас оказался рядом с помостом; его лицо, верхового — вровень с лицом сидящего на досках Олега.
Глаза анласа удивленно расширились. Но Олег опередил его, изумленно выдохнув:
— Ва... дим?!.

Интерлюдия: «Мальчик»

Мы сыты водой из трюмов 
И байками о погоде. 
Всё те же движенья в танце, 
И пары одни и те ж... 

Лишь мальчик глядит угрюмо, 
Как в душную ночь уходят 
Триста его спартанцев. 
Триста его надежд. 

Тряпочки для обтирки 
И всяческие излишки 
Смешались в свином корыте 
В объедочный парадиз... 

Держи же меня за шкирку, 
Живущий во мне мальчишка! 
Держи же меня за шкирку —  
Не дай мне скатиться вниз... 

Дай мне руку, мальчик. 
Дай мне руку, мальчик. 
Дай мне руку, мальчик —  
Быть может, я ещё жив... 

Мальчик уже не плачет 
О прошлогоднем снеге. 
Мальчик глядит в окошко, 
И — там, где к плечу плечо! —  

Себя различает мальчик —  
Могучего, как Шварцнеггер! 
И львиное сердце бьётся 
Под алым его плащом... 

Книжка — в отбой. Сказка — в отбой. 
Война стоит у дверей. 
«Здравствуй, мальчик! Я за тобой —  
Вставай, и двинем скорей...» 

Под коврик ключ и — шаг за край, 
И — счастье тем, кто не спал. 
В седьмое небо идёт трамвай, 
Сдувая листву со шпал... 

Дай мне руку, мальчик. 
Дай мне руку, мальчик. 
Дай мне руку, мальчик —  
Быть может, я ещё жив... 

Джинсы мои потёрты. 
Чернила мои разлиты. 
Прости мою слабость, малый —  
Но день мой не наступил... 

Шагай же — легко и твёрдо! —  
Туда, где твои гоплиты 
Точат мечи о скалы 
Непроданных Фермопил... 

Дай мне руку, мальчик. 
Дай мне руку, мальчик. 
Дай мне руку, мальчик —  
Быть может, я ещё жив... 

Конец истории второй

Дополнение

В связи с большим объёмом второй истории издательство разбило авторский текст на две книги:

1. Красный вереск   [= Я иду искать. История вторая. Часть первая] (2009) 

СПб.: Ленинградское издательство, 2009 год
Серия: Боевая фантастика
Тираж: 5050 экз.
ISBN: 978-5-9942-0238-8
Тип обложки: твёрдая
Формат: 84x108/32 (130x200 мм)
Страниц: 448
Художник — Вячеслав Коробейников.

Если не во что верить — изменит самый верный. 
Если не на что надеяться — побежит самый стойкий. 
Если нечего любить — отчается самый храбрый. 
Верь. Надейся. Люби. И не опускай оружия, ты можешь только стоять. До конца. До смерти. До понимания жизни... Либо умереть — как лягут карты судьбы. Как человек. Или как тварь дрожащая. Тебе выбирать. 
В этом мире редко доживают до тридцати. 

2. Не вернуться никогда   [= Я иду искать. История вторая. Часть вторая] (2009) 

СПб.: Ленинградское издательство, 2009 год
Серия: Боевая фантастика
Тираж: 5050 экз.
ISBN: 978-5-9942-0369-9
Тип обложки: твёрдая
Формат: 84x108/32 (130x200 мм)
Страниц: 384
Художник — Вячеслав Коробейников.

У победы привкус горелой травы. 
Да и победа ли это? Победители уходят из своего дома, оставляя его побежденным. 
Олег хотел вернуться домой вместе с Бранкой. Вместо этого его ждут плен и рабство, ее - отчаянье и одиночество...